Слепой Орфей

Глава первая

Гравий хрустел под колесами. Морри подкатил машину к бетонному столбу с надписью: «Охраняется…»

От площадки в лес шла выпуклая дорожка с канавами по обе стороны. Крупинки кварцевого песка искрились на солнце.

Морри захлопнул дверцу, перепрыгнул через канаву, нырнул сквозь желтеющий кустарник и оказался на узловатой от выпирающих корней тропке. Тропка змеиными петлями вползала в чащу.

Приволакивая раненую ногу, Морри неровной рысцой припустил по тропке. Остановился, когда одолел километров пять.

Прислонившись спиной к липкой сосновой коре, Морри позволил себе передохнуть.

Нет, это не его лес. Слишком мелкий, суетный, привычный к человеку и побаивающийся его, Морри. Ишь затаился, притих. Даже птицы смолкли. Ничего, привыкнут. Морри потянул в себя сырой прелый воздух, прижал руки к туловищу и окунулся в душистый розовотелый ствол.

Сосенка вздрогнула, затрещала, в ужасе попыталась отторгнуть чужое, но Морри растопырился, продвинулся вверх и, как ни слаб был, без труда впитал в себя древесное существо. Вершок за вершком он овладевал жесткими клетками, наполняя их собственной жизнью, размягчая до гибкости заскорузлые оболочки, многократно ускоряя неторопливое течение соков. До тех пор, пока каждая частичка сосны не стала им, Морри. Тогда, качнувшись стволом влево-вправо, он с хрустом вытащил из земли половину корневища. Балансируя кроной, Морри перенес его поближе к тропе и снова запустил в грунт, переплетая для надежности с корнями соседних деревьев, прирастая к ним, чтобы подпитаться и их силой. Затем, плавно и осторожно, Морри вытянул из почвы вторую половину корневища, откинулся назад, опершись на ствол соседней сосенки. Освободившиеся корни, облепленные рыжей рыхлой землей, повисли над тропкой подобием незавершенной арки. Со стороны дерево выглядело так, будто его своротил ветер.

Знакомое дремотное состояние постепенно овладевало Морри. В этом таилась опасность: утратить себя, стать самим деревом, неподвижным и беспомощным. Какая мутная сладость – растворить двойную сущность в покое растительного существа!.. Пища. Нужна Пища!

Поднялся ветер. Сосновые кроны задвигались, заговорили. Ветер радовал их. Где-то неподалеку прогрохотала электричка. Морри ушел сознанием поглубже, в сосущую сеть корней.

«Потом… забраться подальше…» – вяло подумал он.

Длинный узкий стол покрывала накрахмаленная до хруста простыня. На простыне, расслабленно вытянувшись, лежала голая золотисто-коричневая женщина. Четырьмя метрами выше женщины нависал лепной, грубо забеленный потолок. Справа от стола пара окон глядела на искривленный силуэт пойманного в каменную щель тополя. Слева располагалась старинная двустворчатая дверь. Сейчас дверь была распахнута и сентябрьское солнце, пройдя сквозь стекло, сквозь пустое пространство соседней комнаты и высокий дверной проем, расплескивалось о полированную черноту мебельных плоскостей. Ниже сыто искрился густоворсный германский ковер, выдержанный в синих и белых тонах. Красный цвет был представлен пунцовой розой, одиноко увядавшей в горле богемской вазы. Итак, лишь три вещи здесь, утратив блеск юности или искру новизны, вошли в ту пору жизни, которую из вежливости называют зрелой красотой. То были: роза, женщина и сама комната.

Женщина, разгоряченная и полуобмякшая, распласталась на животе, созерцая афро-азиатскую фантастическую страсть, созданную напрочь лишенным фантазии американским продюсером. А пока в глазах женщины, больших, черных и похотливых, отражалась смуглая кружевязь тел, спина ее отдавалась властной силе мужских рук, мнущих сквозь разогретую мякоть похрустывающий позвоночник.

Мужчина, ниже пояса облаченный в черное трико, а выше – в собственную кожу, нависал над распростертым телом и терпеливо выдавливал из него многообразную грязь Города.

Мужчину звали Дмитрием. Имя женщины не имело значения. Одна из многих, ложившихся на этот стол, чтобы за приличные деньги получить не менее приличные услуги. Дмитрий Грошний был способен на большее. Но большего не хотел. Со времени последнего исчезновения Сермаля Грошний умело и успешно погружал себя в некое подобие духовной спячки. А на иронические замечания прочих Сермалевых выкормышей Дмитрий отвечал, криво улыбаясь: «Я – мышь. Мышь и рыба. Зимой мы спим».

Впрочем, то был довольно крупный экземпляр мыши. Метр девяносто два.

Нежно заворковал телефон. Грошний, не глядя, ухватил трубку. Вторая рука его продолжала мять и проворачивать.

– Братик,– сказала трубка красивым женским голосом.– Ты как?

– В норме,– кратко ответил Грошний.

Зажав трубку плечом, он снова подключил к делу обе руки.

– А я на дачу поеду. Витя сторожа в город вызвал, Ходжа там второй день без еды. Еще сожрет кого-нибудь.

– Он может,– с тем же лаконизмом отреагировал Грошний.

– Работаешь?

– Угу.

– Ну, не буду мешать. Чмок!

Трубка вернулась на место. Рука женщины оторвалась от простыни, поискала в воздухе и коснулась мускулистого мужского живота. Блестящие черные глаза по-прежнему не отрываясь глядели на экран.

Грошний слегка отстранился.

– Сударыня,– произнес он солидно,– вы меня отвлекаете.

Рука вернулась на место.

– Извините,– хрипловатым контральто сказала женщина.

Раскаяния в контральто не ощущалось. Телефонная трубка вновь заворковала.

– Да-а?

– Димон! Это Стежень! Быстро приезжай ко мне!

– Глебушка, извини. Я мну клиента.

– Пошли его на хрен, Димон! Приезжай в темпе. Очень круто!

И короткие гудки.

Грошний вздохнул, отошел от стола, встряхнул кистями, затем достал из бара пакет с соком, опорожнил пакет в два длинных стакана. Один протянул женщине. С минуту оба пили сок и смотрели телевизор.

– Сударыня,– задушевным голосом произнес Грошний.– У моего друга неприятности. Искренне сожалею, но мы должны прервать сеанс. Деньги я, разумеется, верну.

Женщина перевернулась на бок, потянулась, взглядом гурмана окинула худощавый мускулистый торс.

– Ах, Дима,– кошачьим голоском протянула она.– О чем вы? Это же мелочь.

Откинув голову, она выжидательно поглядела на Грошнего. Помедлив секунду, Дмитрий наклонился и поцеловал темно-фиолетовые губы. Потом вежливо, но решительно освободился от объятий:

– Я очень спешу, сударыня. Очень. А ехать мне далеко. За город. Прошу вас, одевайтесь!

И вышел в распахнутую дверь.

Всхлипывающие звуки динамиков телевизора вывели женщину из приятного оцепенения. Она взяла пульт и безжалостно «прикончила» любовников на самой вершине блаженства.

– Дима! – крикнула она в пространство.– Вы звоните мне, когда вернетесь.

– Непременно, сударыня! – Грошний выключил воду и вытер руки.

Надевая рубашку, он смотрел сверху вниз на мутную воду Карповки и размышлял: что же должно случиться, чтобы Глеб Стежень сказал: «Очень круто!»?

Спустя четверть часа светло-серая «девятка» Грошнего выехала из арки на Каменноостровский проспект. Навстречу судьбе.

Было уже за полдень, когда затуманенное сознание Морри уловило: кто-то идет по тропе. Морри встрепенулся, попробовал изучить идущих сквозь корни дальних деревьев, но только еще раз убедился с досадой: это не его лес. Вскоре, впрочем, он увидел сам. Двое. Человек и зверь. Женщина в голубой куртке с откинутым на спину капюшоном и рыжая кавказская овчарка с задранным вверх лохматым хвостом.

Собака, бежавшая впереди, поравнялась с Морри, обнюхала вывороченные корни и зарычала.

– Хо! Кто там, Хо? – издали крикнула женщина.

Метелка хвоста упала. Кавказец пятился, оскалившись и прижав уши.

– Хо!

Пес вдруг сорвался с места и ринулся в чащу. Отбежав метров на двадцать, оглушительно залаял.

Женщина остановилась. От нее до вывороченной сосны – не больше десяти шагов. Морри с трудом справлялся с желанием: выброситься из ствола и схватить.

– Хо! Иди сюда! – крикнула хозяйка и сделала еще два шага по тропе.

Кавказец ринулся к ней, с треском проломился через малинник, ухватил за рукав куртки.

Женщина засмеялась:

– Эй, куда ты меня тащишь?

Огромный пес целеустремленно волок ее с тропы.

– Ну ладно, дурачок,– сказала женщина.– Пойдем посмотрим.

Морри испытал острое разочарование. Но остался на месте. Не стоит рисковать. В этом лесу люди не так уж редки, можно и потерпеть немного.

Терпеть пришлось недолго. Женщина и собака возвращались. И на сей раз псу не удалось увести хозяйку с тропы.

– Там ничего нет, Хо, мы уже смотрели! – и строгим голосом: – К ноге! Рядом!

Кавказец нехотя подчинился. Только когда до опрокинутой сосны осталось несколько шагов, пес заскулил. Женщина ласково потрепала огромную медвежью голову:

– Рядом, малыш, рядом!

Так они и вошли под нависшие корни: светловолосая женщина в голубой куртке и прижавшаяся к ее бедру поскуливающая овчарка.

Морри качнулся и опустился вниз.

Женщина даже не вскрикнула. Обрушившееся корневище ударило ее по голове и вмяло в рыхлую землю.

Пес ухитрился выскользнуть. С визгом он отпрыгнул назад, но тут же вернулся и, свирепо рыча, вгрызся в смолистое дерево.

Морри не обращал на него внимания. Всем существом он рвал, впитывал, включал в себя восходящий поток. Рана на ноге зажила мгновенно. Пища! Его Пища! Морри задрожал от наслаждения, и дерево заходило ходуном. Пес отпрянул, но через секунду опять впился в облепленный землей корень.

Морри наполнялся Жизнью! Лучше бы, конечно, выход ее не был таким внезапным. Ей бы побурлить внутри обреченного тела, напитаться терпкой болью, страхом… Но нынче Морри не до тонкостей. Настоящий голод делает восхитительной любую Пищу.

Поток иссяк. Морри успокоился и вышел из ствола.

Пес увидел его и шарахнулся. Ужас и ненависть боролись в звере. Распахнув черную пасть, кавказец поджал хвост и завыл. Ужас и ненависть.

Ненависть победила. Вой перешел в хриплый рык, и громадный зверь бросился на Морри. Толстые лапы ударили в грудь, клыки вонзились в горло…

Для Морри молниеносный прыжок пса не показался быстрым. Он позволил собаке соприкоснуться с собой, ощутить клыками добычу… И вошел в тело овчарки.

Кавказец ошалел. Боль и ужас. Ослепший, истошно воющий пес бросился в лес. Но уже на третьем прыжке Морри бросил его на острый обломок сука, а затем легонько сжал собачье сердце. Морри не собирался уходить далеко от первой жертвы. Агония собаки не представляла интереса, и Морри вернулся к своей сосне.

Голова и грудь женщины были придавлены корнями. Снаружи осталась лишь нижняя часть тела. Желтый резиновый сапог валялся рядом: должно быть, пес пытался вытащить хозяйку. Морри потрогал толстый носок, провел ладонью по голубой шерсти брюк. Нога была теплой.

Подсунув руку, Морри приподнял тело и свободной рукой стянул с женщины брюки. До щиколоток. Затем положил ладони на обнаженные колени. Темно-коричневые пальцы глубоко погрузились в мягкую плоть. Морри приблизил ноздри к коже, понюхал.

«Молодая,– подумал он.– Хорошо».

Его руки еще раз нырнули под куртку и стянули вниз трусики из алого, как мак, шелка. Согнув ноги убитой, Морри широко развел ее колени и откинул полы куртки.

Меленький дождик заворковал на верхушках сосен. Падающие капли застывали выпуклыми глазками на приподнятых бедрах женщины.

Морри нырнул на дно памяти. Отыскал нужные воспоминания. Низ живота, лоно, бедра, колени – все выглядело очень привлекательно. То, что верхняя часть осталась под корнями, лишь усиливает ощущение. Тот, кому приготовлена ловушка, окажется рядом раньше, чем сообразит, что приманка мертва. Даже если сообразит… И если придет.

«Придет»,– уверенно подумал Морри.

Та часть его, которая некогда принадлежала человеку, нисколько в этом не сомневалась.

Морри скользнул сознанием к псу. Пес уже издох.

«Хорошо»,– подумал Морри и втолкнул плечо в дрогнувший ствол сосны.

Заляпанная грязью «девятка» остановилась у ворот двухэтажного бревенчатого дома с рыжей черепичной крышей. Клаксон требовательно загудел.

Входная дверь приоткрылась. На крыльцо солидно вышел черный котенок с голубыми наивными глазами… и шарахнулся в ужасе, когда из дома выскочил бородатый мужчина с топором в руке. Бухнула, захлопнувшись, дверь – котенок сиганул вверх по стене, а мужчина вихрем пронесся по двору, махнул через ворота, едва коснувшись рукой стальной перекладины, и упал в открытую дверь машины. «Жигули» подпрыгнули.

Водитель повернул голову. Белесые брови шевельнулись.

– Полегче,– сказал он. И указал на кровоподтек, расплывшийся на виске бородатого: – Форму теряешь, Стежень. Кто это тебя приложил?

– Потом, Димон, потом! – Бородатый бросил под ноги топор, ткнул водителю исцарапанную руку: – Поехали, дорогой!

Дмитрий Грошний пожал протянутую ладонь, поднял топор и аккуратно переложил на заднее сиденье.

– Ремень,– сказал он, уронив руки на руль.– Куда едем, Глеб?

– На трассу и налево!

Грошний, аккуратно огибая ямы, повел машину между черными заборами. Котенок вспрыгнул на почтовый ящик, задумчиво облизнулся и поскреб лапкой приваренную к воротам бронзовую табличку с гравировкой:

Центр

«ПРАКТИЧЕСКАЯ НАРОДНАЯ МЕДИЦИНА»

ФИЛИАЛ

ГЛЕБ ИГОРЕВИЧ СТЕЖЕНЬ

Вице-директор

Сграбастав в кулак бороду, вице-директор зыркнул на рубленый профиль водителя.

– Слушаю тебя очень внимательно,– сказал Грошний, не поворачивая головы.

Стежень хмыкнул, ухмыльнулся:

– Нынче с утречка заправился я пошукать кой-никакой травки…

Водитель дернул щекой:

– Попроще нельзя?

Глеб Игоревич прищурился… и вдруг ткнул Грошнего кулаком в плечо. Машина вильнула, едва не угодив в канаву.

– Чтоб ты не подумал: я спятил,– пояснил Стежень.

– Я не думаю, я знаю,– проворчал Дмитрий.

«Девятка» выбралась на асфальт. Стрелка спидометра поползла вправо и остановилась на девяноста.

– Димон,– сказал Стежень,– резина с меня.

– Зимняя,– уточнил Грошний.

– Зимняя.

Стрелка двинулась дальше.

– Южное лесничество знаешь?

– Где полигон?

– Именно.

– Знаю.– Грошний скосил на попутчика серые ленивые глаза.– Мы едем в другую сторону.

– Мы едем, куда надо.– Стежень откинулся на спинку, вытянул ноги.

«Жигули» обошли рейсовый автобус, затем пожилой «опель». Потом их самих обогнал молодой «опелев» земляк.

– Ты говори,– произнес Грошний, не отрывая глаз от дороги: «девятка» шла на пределе управляемости.

– Да,– сказал Стежень.– Южное лесничество. Приехал я часов в шесть. Машину поставил – и в лес. Дорога известная: сам тропу топтал.– В голосе вице-директора проявились ласковые нотки.– Ельничек. До декабря грибами пахнет. Тишина, вояки в такую рань по нынешним временам еще харю давят. Иду, напеваю. Вдруг… – Стежень сделал драматическую паузу.– Как мороз под сердце! Так с поднятой ногой и застыл. Господи, думаю, что за херня?

Водитель фыркнул. Глеб Игоревич тоже улыбнулся, потом нахмурился и потер ушибленный висок.

– Да уж,– сказал он.– Ладно. Ногу я поставил осторожненько, глазами повел: елочка. Знакомая. Та, да не та! Ветки не по природе задраны, да и поле у нее какое-то… кудлатое.

– Это как? – спросил водитель.

– Ну с нервностью такой… недревесной. Словами трудно описать, попробуй так въехать. Здесь притормози, Дмитрий, метров через пятьдесят – налево по бетонке.

– Там тупик,– заметил Грошний.

– Ты езжай, езжай,– ласково проговорил Стежень.– И слушай. Значит, елочка. Отстегнул я про всякое лихо топорик: если дрянь какая меня выглядывает – поостережется… Вот этот самый поворот… И к елочке. Иду, а идти не хочется. Совсем не хочется, Димон, ноги сами задом наперед изворачиваются. Но – любопытно! В лесу я, ты знаешь, считай, все изведал, спасибо Сермалю. В кедрачах жировал, по Закавказью чуть не год… шатался. А тут, дома,– этакое диво!

Десять шагов прошел – что десять верст. Взмок, веришь, трясусь, как малярийный. Елочка – вот она, рядом. Корни голые из земли торчат. Наклонился – разглядеть… Ё-о! – Стежень хлопнул себя по колену.– С хрустом в висок! Полный иппон! В глазах – тьма, в башке – набат. Лежу мешком и, как сквозь туман, вижу: у ноги моей – корень. С руку толщиной. Извернулся, как червяк-переросток, и раз – петлей на лодыжку!

Тут рассказчик сделал паузу. Не драматизма ради, а чтоб пот утереть. Какой уж тут, к хренам собачьим, драматизм!

– В общем, прихватил меня и к земле прижал – как капканом. Боль адская! Взвыл я, Димон, топором маханул – и промахнулся. Целил в корень. А попал в ствол. Хорошо хоть ногу себе не оттяпал. Но крепко вогнал, на ладонь, не меньше. И тут словно завизжал кто-то. Мерзкий такой звучок – как хлыстом по ушам. Ветки надо мной замельтешили, а из елочки, прямо из ствола – выскочил! Черный такой, быстрый. Мелькнул, что твои нунчаки. Мелькнул и сгинул. Черт? Леший? Подумал сначала: может, померещилось? Перед глазами и так от боли – полная радуга. Ладно. Запихал боль подальше, выдернул топор, еле-еле, двумя руками. Корень, слава Богу, больше не шевелится. Я его рублю, скулю, как шакал на привязи. Хорошо – топор добрый, дедов. Управился, освободился. Сел, голову ощупал: висок – сам видишь, но кость цела. Ветка, что меня ударила, прямо над макушкой покачивается.

– Куда теперь, налево? – перебил Грошний.

– Прямо. Короче, отполз я на карачках подальше. Чувствую, сейчас крыша потечет. Чтоб меня, травника, дерево ударило? Они ж меня любят! Ладно. Встал – ноги держат. Потрогал ствол – нормальный, живой, холода нет. Только дрожь изнутри. Но тоже нормальная – больное деревце. Ладно. Замазал надрубы землей, побрел к машине. А машины нет! Только след от разворота. А у меня ведь хоть машина и неказистая, но противоугонка – не просто железка с замком. Только дверь тронь – орать начнет, как олень в гону. Ты же слыхал?

– Слыхал,– согласился Грошний.

По днищу «Жигулей» застучал гравий.

– Приехали,– сказал водитель.– Тупик. И «Нива» твоя вон стоит, если тебе интересно.

Стежень распахнул дверцу, ухватил топор… Грошний поймал его за руку. Открыв бардачок, достал газовый пистолет, вложил в ладонь Глеба взамен топора.

– Покалечить ты и руками можешь,– сказал он.– А это поаккуратней.

Стежень сцапал пистолет, выкатился наружу и через секунду уже сидел внутри «Нивы».

Грошний посмотрел на топор, который держал в руке, потрогал лезвие, щелкнул ногтем. Металл отозвался чистым звоном. На лице Дмитрия появилось выражение искреннего интереса. Его пальцы быстро огладили стальную поверхность, нащупали бугорки полустершихся букв. Лицо Грошнего оживилось еще более. Взяв отвертку, он поскреб ею топор, затем поднес к лезвию огонек зажигалки. Пламя приобрело слабый фиолетовый оттенок.

Тут вернулся Стежень.

– Он, стервец! Был внутри, точно!

– Кто, леший? – рассеянно спросил Дмитрий.

– Почти.

– Чудеса,– пробормотал Грошний, не сводя глаз с топора.– Лешие уже машины угоняют.

– Я найду его, Димон! – решительно заявил Стежень.– Должен найти!

– А на кой? – Грошний ласково, словно живое существо, оглаживал лезвие.– Нечисть нынче в Красной книге. Негуманно, Глебушка.

– Дурак ты,– резко сказал Стежень.– А я его сделаю!

Грошний посмотрел на друга удивленно: давненько он не видел Стежня в таком возбуждении.

– Ладно,– согласился.– Ты его сделаешь. Или он – тебя.

– Хрен! – Стежень сгреб друга за отвороты куртки.– Я! Я сделаю! Я, дорогой мой, чемпион! Понял, мануал херов?

Грошний даже не пытался высвободиться, только хмыкнул и похлопал Дмитрия по широкой спине.

– Да,– сказал он.– Я мануал. А ты был чемпион. Теперь ты просто оборзевший знахарь.

Стежень засмеялся и отпустил куртку, вытащил из кармана пистолет:

– На, забирай свою красивую игрушку.

– Нравится? – спросил Грошний.– Триста баков. Махну на твой топорик.

– Не могу,– покачал головой Стежень.– Память дедова. Что, приглянулся? Заточку годами держит.– Поглядел на друга: – Ты что, всерьез? Про триста баков?

– Абсолютно,– подтвердил Грошний. И добавил слегка разочарованно: – Твоя-то игрушка подороже тянет. Ею дрова рубить – все равно что в шелковом кимоно нужник чистить.

– Топор – он и есть топор, разве нет?

– Голова! – сказал Грошний.– Суфий. Глянь-ка сюда. Видишь, углы сточены? Раньше полумесяц был. Смекаешь?

– Оружие, что ли?

– Махатма,– усмехнулся Дмитрий.– Мудрец ты наш сионский. Конечно оружие. Боевой топор. Вот здесь – следы клейма. И еще какие-то буквы. Стерлось все, но, думаю, в лаборатории восстановить можно.

Стежень с уважением поглядел на топор.

– И сколько же ему лет? – спросил он.

– Не меньше пятисот,– авторитетно заявил Грошний.– А скорее всего – значительно больше.

– Крепко,– произнес Стежень.– Топорище дед сам точил,– добавил он.

– Хорошее топорище,– вежливо согласился Грошний. И, ухмыльнувшись: – Лешего твоего будем искать или как? Осина-то здесь растет?

– Поостри,– буркнул Стежень, мгновенно помрачнев.– Нет здесь осины. Сосняк.

Дмитрий обхватил его длинной ручищей, стиснул:

– Хвост трубой, чемпион! Бойцы мы или нет?

Стежень смущенно хмыкнул.

– Ладно,– сказал.– Пошли.

* * *

Ратный, буланой масти жеребец захрапел и попятился. Всадник, рыжеволосый витязь, ловко нахлобучил на голову стальной шишак с бармицей, оставлявший открытым гладкое юное лицо, покосился на ближнего спутника, пегобородого мужика на мохноногой большеухой коняге.

– Лошади чуют, господин, дальше не пойдут,– сказал пегобородый и неловко соскочил на землю.– Вели челяди быть здесь.

Витязь скривил тронутую светлым пушком губу… Но смолчал. Привстав на стременах, он обернулся, махнул дружине рукой в латной рукавице: спешиться, ждать. Затем толкнул каблуками жеребца. Тот неохотно двинул вперед. Время от времени конь встряхивал головой, словно отгоняя слепня. Пегобородый, прихрамывая, трусил рядом, держась за стремя.

– Колдун,– бросил всадник,– далеко еще?

– Тут он, душегубец.– Речь пегобородого стала невнятной, дышал он с трудом.

– А вправду говорят: его ни меч, ни стрела не берут? – В звонком голосе витязя не было страха, только любопытство.

– Говорят, господин.

– А ты что скажешь?

Жеребец с мелкой рыси перешел на шаг. Всадник не стал его понукать.

– Колдун!

– Да, господин?

– Я тебя спросил!

– Против нелюди особое оружие надобно… С наговором особым… – неохотно отвечал пегобородый. И замолчал. Но чувствовалось – сказал не все.

– Говори! – повелительно крикнул витязь.

– Да и того мало,– совсем тихо пробормотал пегобородый.– Все одно человеку с ним не совладать, ежели… ежели жертвы не будет.

– Язычник,– брезгливо процедил всадник. И добавил громче:

– А жертва, стало быть, ты?

Пегобородый смолчал.

– Или я?

– Ты, господин,– чуть слышно согласился колдун.– Вернемся?

– Не шути, смерд! – звонко и грозно крикнул витязь.– Я страха не знаю! Зато знаю вот его!

Витязь намотал повод на луку, вытянул из ножен длинный узкий меч, перехватил удобно, двумя руками.

– Вот,– произнес он уже спокойнее.– Гляди, колдун! Досель кто его пробовал – за добавкой не приходил!

– Тише, господин! – зашипел на него пегобородый, хватая жеребца под уздцы.– Злодей рядышком!

И вдруг взвизгнул:

– Вот он!

* * *

– Стой,– прошептал Стежень.– Там кто-то лежит…

– Где? А, вижу! – Грошний рванулся вперед, но Глеб успел схватить его за плечо:

– С-стой! Этот гад где-то близко!

– Ты что, не видишь? Баба там! – яростно прошептал Дмитрий.– Трахнул ее кто-то. Или похуже! Может, она помрет, пока мы тут…

– Уже! – отрезал Стежень.

– Что – уже?

– Мертва.

– Ты о…

Глеб ткнул Грошнего в грудь, и тот осекся – перехватило дыхание.

– Тих-хо, сказал! Этот – здесь!

– Где? – шепотом спросил Грошний, переведя дух.

Он обшарил взглядом поляну, просветы между елями, мохнатые темно-зеленые ветки, потом посмотрел на друга:

– Где? Не вижу…

– И не увидишь,– чуть слышно, одними губами, ответил Стежень.– Он в дереве сидит. Вон в том дереве…

…Морри увидел их значительно раньше. Двое. Один – тот самый. Морри не удивился, знал: придет. Морри не убил его тогда. Обезумел. Забыл, каково это, когда рвется собственная плоть. Обезумел. Не убил. Сейчас убьет. Кто видел Морри – становится Пищей Морри.

Подошли. Тот, что покрупней, сразу потянулся к приманке. Первый удержал. Правильно. Будь он иным, его жизнь уже ушла бы к Морри. И уйдет. Скоро.

Высокий стоял. А первый осторожно приближался. В одной руке – топор, в другой – машина, выбрасывающая кусочки металла. Морри подождал, пока Пища приблизится, и тогда нанес удар…

…Две ветки с двух сторон обрушились на Глеба. Но он был готов. Упал назад, увернулся от прыгнувшего змеей корня, откатился и вскочил на ноги.

– А ну покажись! – рявкнул он.– Покажись, падаль!

«Не получилось,– подумал Морри.– Дерево слишком неповоротливо».

Стежень застыл. Он не испытывал ни гнева, ни страха. И дело не в личной храбрости. Просто Глеб всегда был в большей степени сталкером, чем воином. А сталкер, если надо, поползет на брюхе, если надо, прыгнет на спину врагу. Но может схватиться с ним и лицом к лицу. Если надо. При этом он никогда не удивится форме, в какую обращается враг. Форма может быть любой. Это не имеет значения. И еще сталкер умеет ждать.

Морри выскользнул из ствола и застыл. Человек должен не просто увидеть его, а разглядеть. Это сделает Пищу более пикантной.

За спиной Глеба раздался приглушенный возглас. Грошний. Стежень услышал, как хрустнула ветка под ногой Дмитрия, когда тот подался назад. Стежень понимал друга. Зрелище действительно жуткое…

Уродец выскочил из ствола, как пробка из бутылки шампанского. Он напоминал тощего корявого человечка с крупной круглой головой. Темно-коричневая, без признаков растительности кожа, впалый живот, ни пупка, ни гениталий. Шеи нет. Вместо лица – африканская маска с дырками носа и рта. Красные, тускло светящиеся глаза…

Морри вдохнул сладкую волну. Мысли, эмоции, чувства того, кто станет Пищей. Хорошо. У жертвы должен быть запах. Аромат исходил не от первого, а от второго, но это не имело значения. Оба станут Пищей.

Морри не спеша двинулся к человеку. Тот начал медленно поднимать руку. К тому времени, когда Морри оказался рядом, рука человека достигла уровня его глаз. В руке – плюющаяся железом машинка. Морри не боялся железа. Ни горячего, ни холодного. Он протянул руку…

…Даже если бы Глеб хотел что-то предпринять, не успел бы. Монстр с невероятной быстротой бросился на него. Глеб успел только вскинуть руку и нажать на спуск.

…Жидкость залила глаза Морри прежде, чем он понял свою ошибку. Больно не было, но на какое-то время Морри ослеп и беспомощно затоптался на месте…

…Монстр завертелся волчком. Его движения были столь быстрыми, что очертания темного тела казались размытыми. Грошний понял: это последний и единственный шанс. Другого не будет. Короткий разбег, прыжок – послушное тело взмыло в воздух, нога выстрелила сверху вниз. Сокрушительный удар…

…Жидкость испарилась с лица Морри. Он увидел, что второй человек движется к нему. Вот человек подпрыгнул и сверху вниз плавно вошел в тело Морри…

…Глеб услышал треск разрываемого ударом воздуха. Дмитрий пролетел сквозь чудовище, как сквозь пустое место, не удержался на ногах и покатился по траве. Монстр тотчас оказался рядом, и Глеб услышал жуткий несмолкающий крик…

…Морри пропустил человека сквозь себя, а когда тот упал, неторопливо приблизился, запустил руку в горячую грудь и осторожно, чтобы не раздавить сразу, сжал нежное пульсирующее сердце…

…Глеб замер. Он видел, как Дмитрий в конвульсиях бьется на земле, а черный застыл над ним, подрагивая спиной. Мгновение – и внутри Глеба словно что-то взорвалось. Он рванулся вперед, подскочил к чудовищу и с маху двумя руками вогнал топор в глянцевую бугристую спину…

…Боль была ошеломляющей. Морри зарычал, развернулся, протянул руки, чтобы схватить…

…Монстр истошно завизжал. Так пронзительно, что боль рванула уши. Стежень скорее ощутил, чем увидел две черные тени, метнувшиеся к нему, махнул топором… и отрубленные лапы чудовища упали на жухлую траву.

…Морри посмотрел на свои отсеченные руки. Потом – на короткие сочащиеся обрубки. И наконец – на человека, вновь поднимающего топор. Тот самый топор! Как он мог забыть?

Человек двигался быстро, необычайно быстро для Пищи. И он весь источал голубое сладкое пламя. Морри видел, как оно струится по рукам человека и брызжет с маленького, будто обгрызенного по краям, но по-прежнему несущего боль лезвия. Морри отпрыгнул назад и ощутил, как уходящая Сила делает его неповоротливым.

«Пища! – подумал Морри.– Убить второго!»

И занес ногу над жертвой…

…Четвертый удар рассек тварь пополам.

Глеб уронил топор и без сил опустился на землю. Тело стало пустым и вялым. Голова – тоже. Никаких мыслей, никаких чувств.

Рядом лежал Дмитрий. Живой. Пока живой.

От мертвого черного исходил сильный специфический запах, похожий на запах мумиё.

«Интересно… – проползла в голову первая осторожная мысль.– Что из этого можно приготовить?»

Глава вторая

Дмитрий тяжело осел на заднее сиденье. Он видел, как Глеб достал из багажника «Нивы» рукавицы и плащ-накидку из прорезиненной ткани и направился в лес. Через несколько мгновений силуэт Стежня[1] растворился в сумерках.

Грошний не хотел сейчас думать, за чем ушел друг. Трясущимися руками Дмитрий разорвал обертку «Верблюда», вытянул сигарету, закурил. В зеркале отражалось его лицо, серое, незнакомое. Волосы приобрели странный оттенок, заметный даже в наступающих сумерках. Грошний потянул упавшую на лоб прядь… и она осталась в пальцах.

В груди Дмитрия медленно повернулся кусок льда… Прядь была седой.

Стежень вернулся. Дмитрий услышал, как он открыл багажник «Жигулей», машина слегка качнулась. Хлопок закрывшегося багажника. Грошний увидел, как Глеб, уже налегке, идет к своей машине. Поставив «Ниву» на сигнализацию, Стежень вернулся к «девятке», занял место водителя, ободряюще коснулся плеча Дмитрия и повернул ключ.

– Что принес? – с трудом ворочая языком, проговорил Грошний.– Женщину?

– Нет.

Двигатель «девятки» бодро заворчал.

– Зачем взял? – дернулся Грошний. И застонал. Кусок льда опять заворочался внутри.

Глеб быстро обернулся, нахмурился и положил ладонь на грудь Дмитрия.

– Сейчас… – пробормотал он,– сейчас…

– Зачем взял? – еще раз повторил Дмитрий.

– Пригодится… – рассеянно ответил Стежень.

Грошний ощутил, как ладонь друга с силой прижимает его к спинке.

Боль унялась. Спряталась.

Дмитрий вздохнул с облегчением, а Стежень, наоборот, нахмурился.

– Черт его подери! – проговорил мрачно, убрал ладонь и включил фары.– Ладно, поехали.

– Черт его подери! – произнес Стежень, изучая кардиограмму.

Обследуемый Дмитрий Грошний полулежал в диагностическом кресле между блестящих металлических трубок с большой чашкой в руке. В чашке плескался густо сдобренный сахаром травяной настой. Плескался, потому что рука Грошнего начинала дрожать, стоило оторвать локоть от опоры.

Глеб возился уже третий час. «Просветил» Дмитрия всем, чем можно,– от тепловизора до собственных рук, прогнал через анализатор кровь, кожу, соскобы слизистых – и чем больше узнавал, тем безнадежней казалось дело. Организм Грошнего словно впал в детство. Но омоложением здесь не пахло. Аппаратура отражала лишь кое-какие параметры процесса: повышение температуры, ускоренный обмен, изменение состава крови. Некоторые факторы напоминали последствия лучевой болезни, некоторые намекали на воздействие сильных стимуляторов. Компьютер же просто порекомендовал повторить анализы – диагностическая программа сочла, что такого не может быть. Стежень склонен был с ней согласиться. Например, как сочетать апатичное лицо Дмитрия с адреналином, бурлящим в его крови?

Грошний подергал себя за волосы. Держатся. Отлично. Он уже почти успокоился. Глеб – гениальный целитель, и оборудование у него не хуже, чем в зарубежной клинике. Глеб вытащит!

– Можешь встать,– разрешил Стежень.

Грошний поднялся и побрел в туалет. Глеб проводил его мрачным взглядом. Кроме диагностической аппаратуры, у Стежня имелись руки, голова и чутье. Поэтому он знал: повторять анализы бессмысленно. Результаты почти наверняка будут другими… но столь же абсурдными. И обрабатывать их следовало вне рамок физиологии и биохимии. И тогда можно будет уловить нечто. Нечто, целенаправленно и последовательно превращающее Дмитрия Грошнего непонятно во что. Скорее всего в труп. Или хуже.

Глеб в задумчивости поглядел в окно на синюю яркую луну. Полнолуние. Это хорошо. Если подходить с обычной знахарской меркой. Вот только мерка коротковата.

Решение напрашивалось. Старый метод, придуманный задолго до рождения Глеба. Клин клином…

За дверью раздались шаркающие шаги – Дмитрий проследовал в гостиную.

Стежень размышлял. Прикидывал, когда изменения достигнут критического уровня. Выходило: уже через несколько часов. И каждая прошедшая минута – упущена.

«Если рисковать, то прямо сейчас»,– решил Глеб.

Да! Прямо сейчас!

Стежень быстро спустился в подвал, в лабораторию, отворил толстую дверь морозильной камеры, вынул оттуда полиэтиленовый пакет, перенес его в антирадиационный шкаф и опустил прозрачную стенку. Индикатор внутри шкафа весело застрекотал. В пакете хранилась отрубленная конечность монстра.

Стежень помедлил минуту: постоял, подумал.

Риск был огромный. Ум говорил – «нет», интуиция говорила – «не делай»… Но…

Идет волна. Уже идет.

Будь у него время, Глеб нашел бы, с кем посоветоваться. Слава Богу, они с Димкой – не единственные Сермалевы птенцы. Но времени не было. Да и насчет птенцов – смешно. Сейчас Стежень мог рассчитывать только на себя. И на Бога.

Всунув руки в защитные, запрессованные в переднюю стенку рукавицы, Стежень развернул пакет, маленькой дисковой пилой отделил образец примерно в кубический сантиметр и вложил в мельницу. Подождал, пока шары изотрут образец в однородный порошок. Привычный звук мельницы успокаивал.

Полученный порошок Глеб перенес в фарфоровый стаканчик, добавил тридцать миллилитров оливкового масла, тщательно размешал и накрыл стаканчик пластинкой. Затем аккуратно упаковал конечность и вернул ее обратно в морозильник.

Взяв стеклянную палочку, которой размешивал взвесь, Стежень осторожно ее понюхал. Специфический запах сохранился, даже стал сильнее.

Глеб почти минуту глядел на коричневый налет на палочке и никак не решался… Но выбора не было. Сначала он должен сам …

– Помилуй, Господи… – пробормотал Глеб и поднес палочку к губам.

Ничего не произошло.

Взвесь оказалась горько-соленой, с резким привкусом.

И только.

Стежень облегченно вздохнул, выждал полминуты, чтобы совсем успокоиться, прихватил стаканчик и отправился в гостиную.

Грошний смотрел телевизор.

– Пойдем,– сказал Стежень.– Наверх, в кабинет.

– В какой? – спросил Дмитрий, поднимаясь.

Кабинетов у Стежня было два; один – для посетителей, престижный, второй – для дела.

– В рабочий,– ответил Глеб, пропуская Грошнего вперед.

Пока поднимались по лестнице, Стежень заметил: Дмитрия пошатывает. Но не от слабости. Что-то с координацией.

Рабочий кабинет Стежня отличался от гостиной, как горный ботинок – от модельной туфли. Самое надежное место в доме.

Глеб поставил стаканчик на письменный стол.

– Садись.

Дмитрий опустился в старое просторное кресло. Стежень – напротив, так, чтобы затылком чувствовать горящую под иконой лампадку, подумал: «Сказать или нет?»

Решил: не стоит. Взял стаканчик и протянул Дмитрию:

– Пей.

– Что это? – насторожился Грошний. И у него было чутье, тоже ведь Сермалев выученик, хоть и подрастратился на ерунду.

– Лекарство! – резко сказал ему Стежень.– Пей!

Дмитрий заглянул в стаканчик, понюхал и скривился…

«Узнает…» – подумал Глеб.

Не узнал. Грошний вздохнул, и одним глотком проглотил содержимое.

* * *

Уродливый лешак выперся из ствола и обугленным пнем торчал посреди тропы. Колдун выронил стремя, застыл на месте.

«Трус»,– брезгливо подумал витязь и движением колен послал жеребца вперед. Дробленый[2] листвой свет играл на узком клинке у конского уха.

Без малейшего разбега, быстрей глаза, будто подброшенный пинком, урод прыгнул на всадника.

Но того недаром сызмала изнуряли воинским трудом.

– А-а-ахс… – пропел меч, и две половинки чудища упали на траву по обе стороны дрожащего коня.

– Так вот! – удовлетворенно воскликнул витязь, одним движением соскакивая с седла наземь.

Ведьмак попятился от него, и витязь усмехнулся. Сорвав пук вялой травы, он протер клинок на всякий случай – сталь даже не замутнилась,– вложил его в ножны и тронул сапогом перерубленное наискось тулово:

– Ну страхолюдина… – протянул с омерзением.

И тут судорога свела витязю спину.

Страшно закричав, он упал на траву, забился, брызжа слюной. Руки в толстых рукавицах молотили по земле, ноги быстро-быстро дергались, пропахивая борозды в рыхлой почве.

– Бедняк ты бедняк! – с искренней жалостью промолвил ведун, сунул руку за пазуху и вытянул нож с белой костяной ручкой.

Взмах – крик в горле витязя перешел в клекот, потом – в хрип и наконец затих. Затихло и тело.

Ведун тщательно обтер замаранный кровью нож и положил на траву.

– Добрый был бы воин,– сказал он, обращаясь то ли к себе, то ли к витязеву коню.

Жеребец подошел в хозяину, потрогал губами белое, сведенное спазмом лицо и фыркнул.

Ведун развязал суму, вынул оттуда засушенную тыковку и еще свинцовый, грубо отлитый сундучок. Взяв нож, отсек от мертвого чудища шмат с пол-ладони, ловко, лезвием, забросил в тыковку, тыковку заткнул и упрятал в сундучок.

– Сделал дело, гуляй… – пробормотал ведун сам себе и свистнул.

Мохноногая лошадка прибежала на зов. Ведун вскарабкался в седло и потрусил к оставленной челяди.

Небольшой отряд ждал, перегородив тропу.

Увидя колдуна, старшой, детина на крупной вороной кобыле, двинул навстречу. Бляхи на его панцыре[3] сияли зерцалами, но рожа – мрачней тучи.

– Что? – спросил, приглушая голос.

– Сделано,– коротко ответил колдун.– Плата?

Старшой молча бросил мешочек. Губы воина кривились, брови хмурились грозно. Но пегобородый его и в грош не ставил.

– Слушай сюда! – сказал колдун.– Лешака не тронь. Ни железом, ни рукой не тронь. Забросай ветками и сожги. Место обозначь и вели, чтоб трижды семь лет обходили кругом. Господина своего можешь забрать. Чист.

– Мертв? – спросил старшой, вздрогнув.

Колдун не ответил.

Повернув лошаденку с тропы, поехал прямо в чащу. Казалось, ветки раздаются в сторону, пропуская его.

– Эй! – неуверенно крикнул старшой.– Что Ругаю сказать?

Колдун вроде как не услышал. Старшой проводил его ненавидящим взглядом, но ни сделать что, ни сказать злое – не решился. Ведьмак, разорви его…

* * *

И опять ничего не произошло.

Дмитрий спокойно сидел в кресле, скользил рассеянным взглядом по стенам, сглатывал слюну от мерзкого вкуса зелья. Глеб тоже расслабился, даже глаза отвел…

Тяжелое, дореволюционной работы кресло с грохотом врезалось в дверь, вышибло ее и застряло в проеме.

Стежень, еще ничего не осознав, на рефлексе, отпрыгнул от стола, изготовился…

Грошний стоял на полусогнутых ногах, а тело его огромным маятником раскачивалось-выгибалось взад-вперед, будто резиновое. С каждым махом голова глухо стукалась о половицы. Руки Грошнего стремительно, со свистом, как два винта, рассекали воздух.

Чудовищный этот танец длился, может, секунд семь-восемь, потом Дмитрий застыл, медленно повернул лицо к Стежню, и Глеб увидел, как сквозь привычные черты проступила черная африканская маска…

Монстр!

Стежень попятился, опрокинул лампадку. Огонек потух, масло выплеснулось на рубашку…

Монстр вдруг оказался на столе. Тело содрогалось, каблуки выбивали частую чечеточную дробь, лицо дергалось и искажалось с невероятной быстротой. Только глаза, горящие, нечеловеческие, оставались неподвижными, устремленными на Стежня…

Тварь прыгнула, вытягивая руки…

Стежень не успел защититься. Никто бы не успел…

Но из-за спины Глеба будто выскользнули чьи-то светлые руки. Выскользнули, обняли – и тварь, ударившись о них, завизжала дико, как ошпаренная собака, отпрыгнула, напрыгнула снова, и еще, и еще… Словно заклинило кинокадр: назад-вперед-назад-вперед-назад… потом монстр завертелся волчком и выметнулся из комнаты прочь.

Глеб судорожно вздохнул, подтянул стул, сел. В глазах еще мелькало-прыгало чудовище, но чутьем Стежень знал: в его доме твари уже нет. Хотя облегчения от этого Глеб не испытывал. Скорее, наоборот.

Стежень сидел в кресле у своего рабочего стола и глядел на лик Спасителя.

Лампадка снова горела, сорванная дверь повешена на место, даже кресло, сработанное век назад, не пострадало. Казалось, в комнате все по-прежнему: надежно и в порядке… Увы, острый запах монстра еще сохранялся в воздухе.

Глеб вздохнул. Да, ему ничего не стоило выследить чудовище. А дальше? Он прекрасно понимал: как только они встретятся, Стежень тут же перестанет быть охотником. И никакой заговоренный топор больше не поможет. Потому что там, внутри твари,– Дмитрий.

– Господи,– пробормотал Глеб, с тоской глядя на икону.– Что мне делать?

Глава третья

Стежень любил свою жизнь. Он устроил ее так, как нравилось, и не собирался ничего менять. Чем большую силу ощущал в себе Глеб, тем меньше ему хотелось пускать ее в ход. От мальчишки-чемпиона не осталось почти ничего.

«Ты прирожденный победитель,– сказал ему как-то один из самых лучших (и самых незаметных) бойцов Питера.– Но если ты не уйдешь с татами, рано или поздно тебя побьют».

Речь шла не о простом проигрыше. И тот, кто говорил, никогда не участвовал ни в одном чемпионате. Стежень усомнился. Он считал себя воином. А жизнь воина – в борьбе.

Это же кайф!

А годом позже то же самое сказал ему Сермаль. Невероятный, непредсказуемый, всеведущий Сермаль почти слово в слово повторил сказанное насчет татами.

– Я воин! – возразил Стежень.

Сермаль расхохотался:

– Тебя обманули, сын земли! – Глеб даже обиделся.

– А кто, по-твоему, воин?

– А вот он,– Сермаль кивнул на Игоева, и тот тоже захохотал.

Стежень не поверил. Игоев? Добрый, мирный увалень Игоев – воин? И Глеб счел сказанное очередной шуткой насмешника Сермаля.

Но в любой шутке содержалось зерно правды. И на этот раз зерно проросло…

До полуночи оставалось чуть больше часа, когда Стежень услышал посторонний звук. Не в доме. Снаружи.

Глеб бесшумно сбежал вниз по лестнице, подхватил топор, прижался спиной к стене коридора и застыл в ожидании.

Входная дверь осталась незапертой. И ворота.

Стежень отчетливо слышал шаги. У него не было уверенности, что снаружи – тот. Но Глеб был готов. Расслабленный и настороженный, он был готов ко всему. Поскольку не знал, какое еще обличье способна принять тварь. Незнание – минус. Зато рукоять, удобно расположившаяся в ладони,– плюс.

Шаги стихли. Дверная ручка повернулась, чуть слышно скрипнув… Человек, огромный, как вставший на задние лапы медведь, переступил через порог.

Лицо вошедшего заросло густой, как мех, светлой бородой. Широкие скулы, высокий, выпуклый, с залысинами лоб и желтые пшеничные волосы делали его похожим на льва.

Противная дрожь – запоздалая реакция на стресс – накатила на Глеба, но углы его рта невольно растянулись в улыбке…

Вошедший шагнул вперед – отлично пригнанные доски пола прогнулись и заскрипели под его тяжестью,– вынул из руки хозяина топор и сграбастал вице-директора в охапку:

– Здравствуй, Глебушка!

– Как ты впору… – только и сумел пробормотать Стежень, утыкаясь бородой в мягкую ткань куртки.

– А то!

Вошедший отпустил Глеба, отодвинул от себя, оглядел… Рядом с ним высокий широкоплечий Стежень смотрелся скромно. В лучшем случае – как Илюша Муромский рядом со Святогором.

– Бог тебя привел, Кир! – благодарно проговорил вице-директор.

– Угу.

Кирилл Игоев снял и аккуратно повесил куртку, проследовал в гостиную, зажег свет, опустился в «свое», широченное, под стать, кресло и с удовольствием вытянул ноги.

Стежень вошел следом, но не сел, а заходил кругами, как зверь в клетке, пытаясь собраться с мыслями, составить более или менее связный рассказ.

Игоев некоторое время прищурясь глядел на него, потом буркнул:

– Сядь.

А сам подошел в бару, порылся, не нашел, что хотел, фыркнул, взял первую попавшуюся коньячную бутылку, плеснул в рюмки. Себе – чуть, Стежню – по края.

Звякнули хрусталем, выпили молча. Так же молча Кирилл завернул пробку.

– Теперь говори,– велел он.

Когда Стежень закончил невеселую историю, было уже за полночь.

– Да,– только и сказал Игоев.– Пошли-ка вниз.

В лаборатории Кирилл сразу направился к морозильнику:

– Здесь?

Глеб кивнул.

Его гость открыл камеру, вынул пакет и на глазах у потерявшего дар речи Глеба вытряхнул на кафель останки монстра. Затем присел, покряхтывая, на корточки, взял разрубленную черную голову, повертел (потрясенный Стежень невольно подался назад, нащупывая лопатками дверь) и строго спросил:

– А девушка?

– Я ее не трогал,– быстро ответил Глеб, все еще готовый к худшему.– Она же мертвая…

Игоев проворчал что-то неодобрительное и принялся загружать куски монстра обратно в пакет. Видя, что с другом ничего дурного не происходит, Стежень сунулся помочь, но Кирилл довольно невежливо его отпихнул:

– Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку! Иди, прогрей движок у Димкиной «девятки», сейчас поедем.

Стежень не стал спрашивать куда…

«Девятка» резво катила по дороге. Свет фар летел впереди, скользя по гладкому (полгода как отремонтировали) покрытию. Встречных почти не было. Глеб расслабился.

– Кир,– проговорил он,– наше ли это дело? Давай лучше ментов вызовем, а?

Игоев молчал.

– Ее небось уже зверье объело… – проворчал Стежень.

Молчание. Очень красноречивое молчание.

Глеб понимал: уговаривать друга бессмысленно. Приняв решение, Игоев шел вперед, как атомный ледокол. Нет, как «морской охотник»…

Поворот. Стежень сбросил до сорока. «Девятка» все-таки, а не «лендровер». Даже не его «Нива». Глеб мог бы купить хоть самый навороченный джип, но зачем? О престиже он не заботился, а крутизна напоказ затрудняет жизнь. М-да, «Нива»… Вон она, четырехколесная.

– Приехали,– сказал Глеб.– Возьми там, сзади, фонари.

Без фонарей можно было и обойтись: оба видели в темноте, как кошки. Но не помешают, тяжесть невелика.

Стежень запер машину, постоял, прислушиваясь и принюхиваясь. Главным образом пытался обнаружить присутствие черного. Вроде поблизости его нет. Перебравшись в тело Дмитрия, монстр перестал «гореть», только чуть-чуть «мерцал». Но Глеб не сомневался, что почувствует присутствие твари, если та подберется совсем близко.

Кирилл терпеливо ждал. Он понимал, что делает Стежень, хотя сам не обладал подобными качествами. Ему дано другое.

Не обнаружив ничего подозрительного, Глеб двинулся по тропе. Шел он бесшумно, по-индейски. Обувь у него была соответствующая, и навыки тоже. Нога обнаруживала сучок раньше, чем тот успевал хрустнуть. Но обутый в элегантные европейские туфли Игоев ступал немногим громче.

Минут через пятнадцать они были на месте.

На тропе ничего не изменилось. Ноги убитой женщины смутно белели в темноте.

Кирилл обогнал Стежня, пристроился к дереву, взялся половчее, крякнул… и тяжеленное корневище начало приподниматься.

– Ну ты здоров… – восхищенно произнес Стежень и тоже навалился сбоку, сдвигая корневище в сторону.

Вопреки ожиданиям Глеба, верхняя половина тела женщины не превратилась в кровавую лепешку. Земля под телом оказалась рыхлой, мягкой, и внешних повреждений практически не было, разве что несколько царапин да ссадина на голове. И… Так, перелом, похоже на перелом основания черепа, и что-то со вторым шейным позвонком… Что ж, этого вполне достаточно.

Стежень выключил фонарь. Игоев выпрямился.

– Где-то здесь еще один… – сказал он.

– Труп?

– Да. Но не человек, собака. Найди его, Глеб.

Стежень снова включил фонарь. Точно, собачий след. Через несколько минут друзья уже стояли у трупа овчарки. Шерсть пса пропиталась засохшей кровью, но ни Игоев, ни Стежень ни на минуту не усомнились в истинной причине смерти.

– Жаль… – проговорил Кирилл.– Его жизнь ушла.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Стежень.

Игоев промолчал, но Глеб и без того знал ответ.

– Это же абсурд! – воскликнул он.– Больше двенадцати часов прошло!

Стежень был способен сделать то, что показалось бы чудом девяноста девяти из ста произвольно выбранных людей. Но Глеб очень хорошо представлял, где проходит граница его возможностей. Он хорошо представлял, где вообще проходит граница!

– Кир, она умерла! – настойчиво произнес вице-директор «Практической народной медицины».– Она мертва, Кир!

Игоев молча похлопал друга по плечу, вернулся к вывороченной сосне, взял тело на руки и зашагал к машине. Старая трава похрустывала под подошвами. Чуток подморозило. Стежень последовал за другом, теряясь в догадках. Кирилл никогда не ошибался. Почти никогда…

На обратном пути Игоев сидел рядом с Глебом, поскольку на заднем сиденье лежал труп женщины.

Стежень ни о чем не спрашивал. Игоев первым нарушил молчание:

– Помнишь, Сермаль говорил? «Никто не умирает, пока душа не освободилась».

– Ты полагаешь, ее душа не освободилась?

– Да.

Глеб повернулся к другу.

– Смотри на дорогу,– мягко произнес Кирилл.– Пожалуйста.

– Я не умею делать зомби! – резко бросил Стежень.

– И слава Богу!

– И где же ее душа? – раздраженно спросил Глеб.

– У тебя в морозильнике.

Стежень, резко затормозив, бросил машину к обочине, включил свет в салоне.

– Объяснись! – потребовал он.

Игоев пожал плечами:

– Она или там, или у нашего друга Грошнего. Точнее, там же, где и душа Дмитрия. Лучше бы нам ехать, Глеб, поздно уже.

Стежень с силой потер виски.

– Я врач, Кирилл,– устало произнес он.– И я знаю, что такое некроз. Понимаешь?

Игоев не ответил. Опустил ветровое стекло, произнес добродушно:

– А холодно сегодня. Не скажешь, что середина сентября.

Стежень выругался и так резко взял с места, что их прижало к спинкам.

– Некроз! – прорычал он.– Перелом основания черепа!

– Ты уже сделал рентген?

– Я сам рентген! – рявкнул Стежень.

– Видишь, как удачно.– В голосе Кирилла не чувствовалось иронии.– Скажи мне, брат, я тебя когда-нибудь обманывал?

Стежень помотал головой.

– Я понимаю, куда ты клонишь,– сказал он.– Я понимаю: физическое тело – вещь подчиненная. Я могу вырастить новый зуб, могу срастить кость, даже позвоночник… но это дело небыстрое. И прокатывает только на живых, понимаешь? Я не Христос, чтобы оживлять мертвых!

– Я тоже,– спокойно отозвался Игоев.– Поэтому и говорю: девушка жива. Вернее, не умерла. Кстати, тебе никого не напоминает ее лицо?

– Нет! – отрезал Стежень.– Думаешь, я знаю всех туземцев на полсотни километров вокруг?

– Нет – и ладно, успокойся,– миролюбиво произнес Игоев.– И пожалуйста, смотри на дорогу – ночь все-таки…

Домой приехали около трех. Опустошили второй морозильник и кое-как затолкали в него тело. Стежень установил оптимальную температуру, рекомендованную заморскими коллегами. Минус четыре. Ох не зря он тогда ездил в Штаты… Лучше бы – зря!

Кирилл ушел наверх, а Глеб остался. Чтобы приготовить к работе соседствующую с лабораторией операционную. Это заняло почти час. Закончив, Стежень поднялся наверх и обнаружил друга на кухне.

– Готово,– сказал Глеб.– Можем начинать.

– Присядь,– отозвался Игоев.– Перекусим.

И наполнил свежезаваренным чаем Глебову чашку.

– Я говорю, у меня все готово, можем начинать! – сердито проговорил Стежень.

– Что начинать?

– Оживление!

Игоев засмеялся. Он взял Стежня за руки – ладони Глеба утонули в Кирилловых лапищах.

– Нет, брат! Сейчас мы поужинаем, а потом ляжем спать. А завтра… будет завтра.

– Как скажешь,– согласился Стежень и ощутил, как зверски он устал.– Завтра так завтра.– Было четыре часа ночи. Или уже утра?

Глава четвертая

Утро приготовило Стежню неприятный сюрприз.

Разбудил его звонок в дверь.

Накинув халат, невыспавшийся, недовольный, Глеб спустился вниз, открыл… И с трудом подавил желание захлопнуть дверь и придвинуть к ней что-нибудь тяжелое.

На крыльце стоял поселковый милиционер Сидорыч. Но это – полбеды. Рядом с низкорослым кругленьким Сидорычем возвышались еще трое. В штатском, но с оч-чень типичными физиономиями.

Стежень вмиг осознал себя обладателем двух замороженных трупов. И если наличие одного из них вряд ли являлось нарушением с точки зрения Уголовного кодекса, то относительно второго сомнений быть не могло.

– Ты извини, Глеб Игоревич,– отводя взгляд, пробормотал участковый,– тут товарищи из города. Поступила информация, понимаешь…

Один из «товарищей» отодвинул мямлящего Сидорыча и сунул под нос Стежню развернутое удостоверение.

– Оперуполномоченный Логунов! Вот ордер на обыск, прошу ознакомиться! – И не дожидаясь реакции хозяина: – Гражданин Стежень, посторонитесь!

Глеб посторонился. Он мог бы уложить на землю и решительного оперуполномоченного, и его соратников… Но что дальше?

– Приступайте,– скомандовал Логунов, и его напарники принялись за дело.

Сам капитан тем временем обозревал стену в прихожей. На стене рядком, в рамочках, висели многочисленные дипломы, благодарности и прочие регалии. Висели не для того, чтобы потешить тщеславие хозяина, а исключительно для первичной обработки клиентов.

– Подвал в доме есть? – спросил Логунов.

Глеб кивнул.

– Где вход?

– Под лестницей.

Стежень тянул время. Под лестницей был вход в хозяйственные помещения. Еще один вел в гараж. Дверь же в лабораторию и операционную располагалась у Глеба за спиной.

Компаньоны оперуполномоченного обследовали гостиную, кухню, ванную. На мелочи не разменивались – в ящики стола не заглядывали и книги не перетряхивали. Это-то Глебу и не нравилось.

– Что здесь? – Логунов распахнул ту самую дверь и увидел уходящую вниз лесенку.

– Лаборатория,– сухо ответил Стежень.– Если желаете осмотреть – поосторожней. Там есть токсичные вещества.

Глеб надеялся, что его голос звучит достаточно спокойно. Впрочем, некоторое волнение допустимо. Не каждый же день его утро начинается с обыска. Хотя и так сразу в лабораторию им не попасть. Двери и замок – очень качественные. Сейфового типа. Не то что пинком – ломом не вскроешь. Но опять-таки тот же вопрос: что дальше?

Ступени винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, жалобно заскрипели. Незваные гости тут же сделали стойку.

– Кто наверх