Портрет моего мужа

Пролог

Рядом с морем оживали мертвецы.

Здесь и сейчас их присутствие Кирис ощущал особенно остро, а поэтому норовил закРутиться в плащ, будто пропитанная каучуком ткань могла защитить от пронизывающего ветра.

– Сдаешь, – заметил человек, которого со стороны можно было бы принять за рыбака. У него и лодка имелась, узкая и длинная, как и полагается хитрой сардине, способной и сквозь прибрежные рифы пробраться, и от патруля уйти.

Сам человек был невысок, коренаст и облачен в одежду простую.

Деревянные башмаки его увязли в песке, а серые плотные чулки гляделись колючими с виду. Кожаные штаны успели обзавестись характерным налетом соли, как и потрепанная куртка, в карманах которой скрывалось немало полезного.

– Мое присутствие там лишено смысла, – Кирис поднял капюшон.

В кармане лежал сверток, ради которого и была затеяна встреча. Странно было думать о стоимости того, что пряталось в клетчатом платке, небрежно обернутом куском бечевы.

Его собеседник лишь хмыкнул и вытащил трубку.

Он сел на перевернутую лодку, ноги расставил, пропахав в песке глубокие линии, которые начали наполняться водой. Море никогда не уходило далеко, оно и сейчас знакомо шелестело, повторяя имена, будто опасаясь, что Кирис возьмет и забудет.

– Сколько лет потрачено и… зря…

– Так уж и зря?

Дым поднимался, но невысоко, будто упираясь в сизую небесную твердь. Он расползался, отгоняя редкий по осени гнус, и вызывая у Кириса желание чихнуть.

– То, что я передал, это мелочи… так, пара взяточников и только. Сауле… конечно, другое дело, но одних ее слов недостаточно. Тем более при нынешней репутации.

Человек кивнул.

Согласился.

– Лайма… не пойму. Она то готова ему ноги целовать, то ненавидит… ненадежно, кроме того опять же, вряд ли она знает много.

– Старшая?

– Предана. Не столько сыну, сколько собственным интересам. А падение рода в них не входит. Впрочем, если почувствует угрозу для себя лично, то станет договариваться. Правда… сомневаюсь, что от нее будет польза. Он осторожный засранец.

Кирис сел.

Он смотрел на море, сизое, бугристое, на скалы, облепленные ракушками, на зеленоватый зыбкий песок, который вскоре окажется под водой. Откуда-то издалека ветер доносил дым и запах свежего хлеба, копченой рыбы, но есть не хотелось.

Показалось, кто-то коснулся затылка…

…рассмеялся.

Кирис, Кирис, неужели забыл? Все берега похожи друг на друга, и тебе лишь достаточно подойти к воде, позвать…

…кого ты хочешь увидеть?

Он вздохнул, отрешаясь от голоса. Это все Бейвир с его легким безумием, которое витало в воздухе, пропитывало стены древнего дома и обитателей его. Они, надышавшись, напившись этого безумия, давно походили на людей лишь внешне.

Только об этом следовало помалкивать.

– А мальчишка? – человек выпустил трубку и выдохнул дым. – Он… как?

– Не могу понять. Возможно, и вправду сумасшедший, а может… там время давно остановилось. Я не знаю, – Кирис вскочил, и море всхлипнуло под ногами. Оно цеплялось за ботинки, норовило подняться выше, обещало, что если он позволит… – Каждый день, словно отражение предыдущего. Предыдущих. У меня появляется чувство, что я сам схожу с ума. И он это знает, клянусь… и ждет, когда же…

– Успокойся.

Ветер подул, пытаясь из пены вылепить фигуру.

Вельма?

Или…

Кровь на руках никуда не делась, Кирис вновь ощущал ее запах. И это чувство слегка стянутой кожи, влажноватой грязи, что застынет, забьется под ногти.

Замутило.

– Или меня травят, – этого он тоже не исключал. – Эйта Ирма… очень талантлива.

– Тоже возможно, – из кармана куртки появилась пуговица, с которой свисал пучок разноцветных нитей. – Носи при себе. Очень полезная штука.

Плетение было незнакомым.

Да и сам амулет выглядел на редкость несерьезно. Предложи его кто другой, Кирис решил бы, что над ним издеваются, но вот Корн подобной привычки не имел. На молчаливый вопрос ответил, правда, не сразу.

– Один… очень хороший артефактор сделал. Пользуйся. Об отраве предупредит, кое-где кровь почистит… не сказать, чтобы вовсе спасение, но получше стандартного будет. Да и хватит на дольше.

По ребру пуговицы шел узор из рун, настолько мелких, что Кирис дважды прощупал, прежде чем удалось уловить хоть что-то знакомое.

– А…

– И потерпи, – Корн вытряхнул трубку на песок и каблуком втоптал пепел, а набежавшая волна послушно стерла следы. – Скоро это гадючье гнездо зашевелится. Предложение ему уже сделали…

Спокойное лицо перекосила маска ярости.

…и шепот море стал четче.

Неужели думаешь, Кири, что только ты его слышишь? Мертвецы, они ведь за каждым стоят. Ждут, не дождутся. Или наоборот, дождутся?

Он убрал пуговицу во внутренний карман и почти не удивился, когда та нагрелась. Стало быть, все-таки травят. Оно, конечно, ожидаемо, но все равно неприятно. И ведь действует, несмотря на стандартный антидот.

– Жжется? – почти с сочувствием поинтересовался Корн, только глаза его смотрели не на Кириса, а на море. И выражение лица… будто ждет.

Жадно ждет.

С нетерпением.

Кого? Ответ известен, как и то, что подобное ожидание до добра не доводит. Морю нельзя верить, с него станется заманить лживыми обещаниями. Впрочем, люди не лучше.

– На вот, – из другого кармана появилась целая связка амулетов. – Чувствую, пригодятся. Да не смотри, мне они перепали, так сказать… по-родственному.

Корн вздохнул.

И потянулся.

– Он не устоит. И от предложения отказаться не сможет, королям не отказывают, и камни не захочет из рук выпустить. Мар всегда был болезненно жадным засранцем. Жадность его и сгубит… в общем, жди. В любом случае, он скоро отправится в гости и вернется не один.

Корн поднял гладыш, смахнул прилипшие песчинки и, взвесив на ладони, запустил. Правда, море игру не поддержало, покачнувшись, оно расступилось, чтобы сомкнуться уже над камнем.

– Только… – Корн повернулся. – Смотри. Если ошибешься снова, я лично тебя на этом вот берегу закопаю.

…призрачный смех Вельмы был ему ответом. А во рту появился солоноватый привкус крови. Вздохнуло море: оно тоже не любило, когда прошлое возвращалось.

Глава 1

Рядом с Маруном я всегда ощущала себя полным ничтожеством. А это злило. Несказанно злило. И пальцы дрогнули, сжимая брошь с вплетенным заклятьем. Я с трудом подавила подленькое желание кинуть ее в корзину, сделав вид, что к броши этой отношения вовсе не имею, так, случайно взяла, но Мар повел бровью и небрежненько этак бросил:

– Прекрати, Эгле, я и вправду хочу с тобой поговорить.

Он провел пальчиком по прилавку. Поднес оный пальчик к своему носу, украшенному аристократической горбинкой, хмыкнул:

– У тебя здесь пыльновато. Убираться не пробовала?

– Некогда, – буркнула я, испытывая преогромное желание за прилавком спрятаться. И закрыть уши, чтобы не слышать Мара.

Явился.

…а ведь не было ни чужих кораблей, ни мальчишки, которого хозяин острова всенепременно отправил бы, предупредить меня. И вот вопрос, откуда Мар взялся? Договорился с кем-то из свободных капитанов? Осень. И не многие рискнут пойти морем, да и, что куда важнее, рассориться с Тересом, который подобного неуважения не простит.

Я вздохнула и повернулась к окну, за которым, как и вчера, позавчера и треклятую бездну дней до того, простирался пустынный, вылизанным морем до белизны, берег.

А ведь так хорошо все шло. Семь лет покоя, когда я почти поверила, что ему надоело судиться, почти привыкла считать себя свободной – ладно, почти свободной, – женщиной, и вот, надо же, снизошел. Стало быть, что-то ему от меня понадобилось, то есть что-то помимо тех моих патентов, которые хитрым вывертом нашего законодательства считались собственностью супруга.

Как моя одежда.

Обувь.

И я сама.

Что ж, у высокого брака есть свои недостатки.

– Некогда, – мурлыкнул Мар, наклоняясь. От него несло дорогой туалетной водой, сладковатым ароматом цитрона, которым щедро сдабривали бриллиантин марки «Злот», стало быть, не изменил привычке. И сигарами тоже попахивало. Коньяком… столько лет прошло, а я помню все эти запахи, будто только вчера… еще помню, как умел он голову морочить. Вот перемахнет сейчас через прилавок, который для благородного эйта и не препятствие вовсе. Обнимет. Погладит по волосам и скажет:

– Что ж ты так, Эгле? Ведь у нас все могло быть иначе…

Я стиснула кулаки.

Ну уж нет. Хватит. Наслушалась. Дышать надо глубже, да и успокоиться. Ничего он мне не сделает. Не здесь. Свободная земля. Свои законы.

…а с хозяином у меня дела.

Хозяин вообще чужаков не любит, а уж тех, кто делам способен повредить, и подавно.

…места здесь пустынные, море норовистое, а в лабиринтах местных скал, случалось, весьма опытные люди пропадали. Ольс, он умеет хранить секреты.

– Знаешь, дорогая, – Мар замер, разглядывая слегка промасленную гайку, которая закатилась под кривобокую вазу. В ней почтенная вдова, которой, собственно, и принадлежала мастерская, держала сушеные рыбьи головы.

На Ольсе люди были… несколько странными. Но я привыкла.

Мар же ткнул в вазу пальцем и произнес:

– Мне кажется, нам пришла пора кое-что изменить в наших отношениях.

– Ближе к делу, – я дала себе слово, что не позволю его втянуть меня… не знаю, во что, но всяко не идущее мне на пользу.

Не позволю и все тут.

Хватит.

Да, раньше я была дурочкой… такой вот умненькой дурочкой, которой даже эйт Лённрот, известный своей нелюбовью к слабому полу, пророчил неплохое будущее, и которая сама, собственными, можно сказать, руками, это будущее похоронила.

А ведь предупреждали…

* * *

С Маром я познакомилась, будучи на пятом курсе Бирштонского технического. Славное заведение с древними традициями и засильем чистокровных эйтов, уверенных, что мир создан исключительно ради их удобства. А прочие, кому выпало родиться с даром, но в семье простой, это так… недоразумение.

У меня была государственная стипендия – виданное ли дело для девицы, если не из низов, то всяко к оным приближенной, – определенная репутация, подработка в университетской лаборатории и с трудом заработанное расположение эйта Лённрота.

У Маруна – место аспиранта, полученное, как теперь понимаю, не столько по заслугам, сколько по матушкиной просьбе, и бездна очарования. О нем говорили. Не буду врать, что только хорошее, но Мар обладал удивительнейшей способностью морочить головы людям.

…душа компании.

Сердце университета, которое трепетные женские ручки передавали друг другу с легкой печалью. Совесть… с совестью у Мара и тогда было сложно.

За полгода он сумел обрасти связями, завязать полезные знакомства, будь то в столовой, где ему готовили отдельно, или же в деканате, где престарелая нейта Урьяш всегда готова была перекроить уже существующее расписание, чтобы Марику было удобно. Его считали своим парнем студенты. И преподаватели. И даже ректор, стоящий словно бы над всеми, на Маровы выходки взирал снисходительно. Как-то сама собой возникла и золотая компания, где нашлось место и для Маровой сестрицы, пятерки ее подруг и парней с боевого.

…когда Мар обратил свой взор на скромную мою особу, я, признаться, решила, что это он с похмелья. Все же девиц он предпочитал видных, выразительных, что внешностью, что характером, который как-то умудрялся смирять. А я…

Полтора метра роста.

Веснушки, которые не исчезают даже зимой. Они усыпали кожу до того густо, что порой та казалась рыжей. И популярности мне этот факт не добавлял. Впрочем, мне было плевать на популярность, тогда я твердо знала, чего хочу от жизни и тратить время на пустые романчики не собиралась.

На пустые…

А Мар…

– Вам не говорили, что вы прелестны? – он подарил мне тонкую веточку ландыша в колбе.

– Нет.

Я растерялась.

И разозлилась.

И… и еще раз растерялась, потому как Мар поклонился и исчез, будто его и не было. На следующее утро я нашла еще один ландыш, к счастью, Мар додумался не совать его в рабочий раствор, воспользовавшись чистой колбой. Потом был букет на подоконнике, с той стороны стекла, а с учетом, что жила я на седьмом этаже, это казалось подвигом.

Он играл со мной.

Появлялся. И исчезал, оставляя треклятые цветы, и видит Эйра Светлоокая, я в какой-то момент включилась в игру… и стоит ли удивляться, что не прошло и полугода, как мы оказались в одной постели.

Подруги?

Их у меня никогда не было. Характер не тот, да и сложно дружить с человеком, чей мир ограничен стенами лаборатории. Я ничего не понимала в моде и отношениях, не собирала сплетни, не умела объединяться против, а те, с кем меня сводила судьба, не желали вникать в красоту формул.

Сопротивление материалов?

Потоки сверхнизкой частоты? Сопряжение? И пространственная геометрия как способ… в общем, Марта, с которой мы делили комнату, лишь фыркала и закатывала глаза. Правда, Мара она оценила емко:

– Кобель. Но если для здоровья, то можно. Тебе давно уже пора жить начать.

Я же, дура, обиделась. И сказала.

– У нас все серьезно…

Марта же вздохнула, потерла лоб, на котором появились едва заметные морщинки, и сказала:

– Даже так… тогда беги от него, если можешь.

– Почему?

– Да потому что ты ему не пара…

Она оказалась права, Марта Спирковец, перебравшая с дюжину поклонников, прежде чем остановиться на невзрачном рано полысевшем парне с целительского. За него, как слышала, она и вышла замуж, а после переехала куда-то на Перешту, где, надеюсь, и жила в тиши и согласии. Я же… я не послушала совета. Да и кто на моем месте послушал бы?

Я любила.

Меня любили. Будущее виделось прекрасным. И этому будущему не могли помешать ни Марова матушка, державшаяся со мной отстраненно и холодно, ни его сестрица, позволявшая себе откровенное хамство, ни подспудное чувство неправильности происходящего.

Эйты не женятся на таких, как я, без веского на то повода.

Любовь?

Не смешите. Нет, я думала, что она есть, она живет, в тех же хрупких ландышах, в крохотных шоколадках, которые он вытаскивал из моих, тогда еще длинных – Мару не по вкусу стрижки – волос. И я, словно ребенок, смеялась над простым этим фокусом.

Любовь была в открытках.

В плюшевом медвежонке, поднесенном мне на день рождения, в большом наборе инструментов, выполненном по заказу.

– Видишь, – я тогда уверилась, что все у нас сложится, и сидела над кофром, любовалась, не смея притронуться к арфитовым рукоятям. – Он не будет заставлять меня бросить учебу. Он хочет, чтобы я получила диплом. И место мне присмотрит.

– На собственном заводе? – Марта смотрела на меня с сочувствием. Целительница, она, верно, видела болезнь, вот только лекарства от нее не существовало.

– Да, но…

– Но?

Я коснулась таки отмычек. Ах, здесь есть совсем крохотные, для работы на квазикристаллах. А вот и кисть со сменными насадками. Десяток разнообразных штеков, не говоря уже о резцах, которые, полагаю, и драконью кость возьмут.

– Это не совсем мое… то есть, точно я не знаю… сама понимаешь, секретность.

Марта кивнула.

А я продолжила перебирать сокровища. Конечно, у меня имелся собственный ящик с инструментом, я его собирала лет с десяти, когда окончательно поняла, кем хочу стать. Но разве мог он сравниться с этим?

– Я не хочу ковыряться в моторах… или стать младшим чертежником… или оказаться в ситуации, когда все относятся ко мне, как…

– К любовнице босса?

– К жене, – призналась я и тронула колечко. – Вчера Мар сделал мне предложение.

…были цветы.

И ужин в самом дорогом ресторане города. Правда, чтобы я не смущалась, Мар взял кабинку, и за это я ему была благодарна. Все же мой гардероб на подобные выходы рассчитан не был, а покупать еще и платья… благо, Мар не предлагал, я бы все одно не позволила.

– Вообще я хотела бы остаться при университете, – призналась я, прикидывая, с чего завтра начать. Кристаллы почти выросли, пора было формировать узор, но я сомневалась, использовать ли традиционные молды или же попробовать изменять структуру опосредованно. Лённрот полагал эту мою идею чушью, но… кристаллов я вырастила с запасом, если взять один, никто не заметит. – Продолжить работу над темой…

– А твой Мар…

– Говорит, что ему все равно, лишь бы я была счастлива.

И я решилась.

От одного кристалла беды не будет, и вообще, как можно не опробовать такой инструмент? В университетской лаборатории и то похуже будет, хотя к чести Королевского Совета финансировали нас отлично. Но…

Я вытащила малую кисть.

Попробую.

…мы сочетались браком спустя три дня. Древний храм, сложенный из белого известняка. Жрец и малый чиновник с большой амбарной книгой, в которую наши имена вписывались медленно, будто даже этот, равнодушный с виду человек, продолжал сомневаться.

Мы не пара.

Все знали, что мы не пара.

Кроме меня…

* * *

…нет, следующие несколько лет я была беззаветно, бессовестно счастлива. Мар снял небольшую квартирку на территории кампуса. Так делали многие, к чему терять время на дорогу, да и что есть в городе такого, чего нет в университете?

Я получила место в аспирантуре.

Мар вынужден был отказаться от преподавания.

– Пойми, дорогая, не мое это… студенты, отчеты… занудство бумажное. Я за прикладную науку… и вообще дело семейное внимания требует. А ты занимайся своими потоками и ни о чем не думай.

Я и занималась.

Спорила с Лённротом, который сперва к замужеству моему отнесся скептически, кажется, вообразив, что я в самом ближайшем времени брошу науку ради семьи… не знаю, честно говоря, если бы Мар тогда попросил, может и бросила бы.

Любовь.

Опасное, мать его, чувство.

Но Мар не просил. Он уезжал и возвращался, привозил с собой ландыши и шоколад, устраивал вечера на крыше. Плед. Вино. И университетские голуби, толстые наглые птицы, которые, правда, казались мне забавными. Мы сидели и говорили… да обо всем на свете.

Он умел слушать, мой Мар.

И пусть сам признавал, что понимает едва ли треть, но… это звучало не обидно.

Моя маленькая умная девочка…

…опять что-то придумала.

…надо оценить идею и оформить патент. Не морщи носик, я сам этим займусь. В конце концов, мы же семья, ты только бумаги подготовь, отчет там и вообще.

И я готовила. И испытывала невероятную гордость, как же… первый патент принес нам тысячи крон – так, во всяком случае, мне сказали. Второй и третий не меньше. Четвертый Мар и сам вытащил из кипы моих записок, в которых он копался упоенно. Я бы, говоря по правде, не стала бы завязываться с такой-то мелочью. Оказалось, что вовсе и не мелочь, а принципиально новый тип соединения, который снизил энергопотери в ведущих узлах…

…ты и представить себе не можешь, девочка моя, что это значит в промышленных масштабах.

Мар кружил меня по крыше, и голуби ворковали, словно нашептывая, что жизнь удалась. А я… я задыхалась от переполнявшего меня счастья.

Пять лет.

Семь патентов и ворчание Лённрота, что наука, конечно, хорошо, но мне бы и семьей заняться. Ребенка там родить… теперь я понимаю, что он знал.

Да все, мать его, знали, кроме меня.

Благословенная слепота, от которой меня избавила Лайма. Она была маленькой и хрупкой, будто выточенной из куска горного хрусталя. Светлые до полупрозрачности волосы. Кожа настолько белая, что гляделось это едва ли не отвратительно. И огромные наивные глаза…

…вы меня не знаете…

Легкое платьице, едва прикрывавшее колени. Кружевной платочек и браслет с крупными сапфирами. Между камнями висели колокольчики, и браслет при каждом движении позвякивал. А Лайма не умела стоять, не двигаясь.

…нас не представляли друг другу, и в любом другом случае я бы не стала разрушать семью, но… понимаете…

Лайма была беременна.

Немножко.

Так она сказала и мило зарозовелась. А я, помню, стояла и пыталась понять, что этой странной девочке, нужно от меня. Она же, ободренная молчанием, говорила и говорила…

…Мар меня не любит.

Быть может, когда-то и любил, но давно. Я ведь понимаю, что любые чувства рано или поздно умирают, особенно, если над ними не работать.

Как?

Ежедневно и ежечасно.

Хорошая жена не бросит мужа ради науки. Хорошая жена следит за собой и уж точно не станет носить унылую серую форму и плевать, что в лаборатории без нее делать нечего. И вообще, к чему хорошей жене лаборатории? Она домом должна заниматься.

Каким?

Тем, который принадлежал Мару. Он, конечно, требовал реконструкции, чем, собственно, Лайма и занялась…

Дом?

Мое удивление защищало от боли. Какое-то время. А Лайма говорила, говорила и говорила… и главное, я понимала, что она не врет. Она… она была слишком уверена в собственном превосходстве, чтобы опуститься до лжи.

Я ведь…

Все знали, что Мар женат.

Кто все?

Его семья, которая этого брака не одобряла категорически. Его друзья, полагавшие, что Мар поспешил. Друзья его друзей. Знакомые. В свете только и разговоров, насколько Мару приходится тяжело… и да, их познакомила Сауле. Что в этом дурного?

Лайма не собиралась влюбляться.

Лайма просто…

Небольшой роман, который ни к чему не обязывает, но получилось так, что их роман затянулся. Насколько? Лайма наморщила носик. Три года уже… Мар? Нет, он ничего не обещал, да и она не требовала, понимала, что разводы в их кругах не приняты, даже если супруга попалась настолько неудачной. О нет, Мар ничего такого не говорил, но и без слов понятно.

Он меня не любит.

Стыдится.

Поэтому и прячет за стенами университета. Он ведь и в город меня не вывозит, если подумать, не говоря уже о том, чтобы поселить в доме, как это положено. Он даже ко двору меня не представил, что было почти откровенным нарушением правил, но… Мару простили.

Вошли в положение.

Чувствовала ли я, как мир рушится? Мой такой уютный замкнутый мирок, в котором я была абсолютно счастлива? О да… то есть, земля из-под ног не уходила. День не стал менее солнечным. Напротив, для всех все было обыкновенно.

Университет.

Парк.

Студенты на скамейках. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то пел, кто-то, забравшись на край древней чаши, норовил дотянуться до ледяной струи фонтана и поймать каплю удачи. Бродили по дорожкам треклятые голуби. Щебетала Лайма, окончательно уверившись, что опасности я не представляю. Помилуйте, какая опасность от нейты, не способной сотворить заклинание выше пятого уровня. Позвякивали колокольчики на браслете. А я… я пыталась понять, когда же именно пустила свою жизнь псу под хвост. Выходило, что давно…

– Понимаете, я бы не стала нарушать правила, – Лайма коснулась платочком щеки, на которой блестела россыпь искусственных звезд.

Вживленные кристаллы – писк современной моды… и ей они шли.

– Но… столько времени, а ты так и не забеременела, что совершенно недопустимо.

Гладкие ноготки.

Идеальная кожа.

Белесая вязь родового узора, который начинался на левом предплечье, поднимаясь выше, при этом не выглядел ни пошлым, ни странным, но этаким вполне естественным продолжением кружевного сарафана.

– А я… у меня будет ребенок, – Лайма убрала платочек в крохотный клатч, украшенный теми же сапфирами. – И как мать я должна позаботиться о его будущем…

– Мар…

– Не знает, – она, вдруг разом утратив былую робость, подхватила меня под руку. – И не стоит ему говорить. Мужчины порой ужасающе упрямы. Он вбил себе в голову, что несет за тебя ответственность.

Почему я не послала ее подальше?

Почему позволила увлечь себя? Шла по дорожке, по желтому камню, слушала, как цокают тонкие каблучки и раздумывала, что ж я за дура-то такая…

– Но мы-то знаем, что ты человек взрослый… тебе, несомненно, казалось, что ты сделала удачную партию…

– Чего вы от меня хотите, – в какой-то момент мне просто надоело ее слушать.

Лайма Бринциг.

Единственная дочь и наследнице Лютера Бринцига, совладельца «Большой островной», которой принадлежало более сотни цеппелинов. Она и вправду достойная партия, куда более подходящая, чем я. А ребенок… я ведь заговаривала о нем, не потому, что и вправду хотела детей, то есть, хотела, конечно, но не сейчас, а когда-нибудь потом, после… и Мар, как показалось, понял.

Сказал, мол, куда нам… надо пожить для себя.

И я вздохнула с немалым облегчением.

– Хочу, чтобы ты перестала всем мешать, – сказала Лайма, окончательно сбрасывая маску несчастной девочки.

Взгляд у нее был холодным.

Да и… читалось в нем куда больше, чем было сказано. И вправду, как посмела я, воплощенное недоразумение, заявлять свои права на того, кто плоть и кровь от плоти и крови высшего света.

Эйты не женятся на…

…просто так.

– Подай на развод. Папа… поможет решить вопрос быстро. Прояви благоразумие, и мы не останемся в долгу. Папа оплатит переезд…

– Переезд?

Лайма повела плечиком.

– Мне не нужны в будущем ни слухи, ни двусмысленные ситуации. Ты, кажется, наукой занимаешься?

Я кивнула.

Кажется.

Занимаюсь.

– Папа подыщет место где-нибудь… в другом городе. Жилье… с ним сама разберешься. Двести тысяч компенсации хватит?

Двести тысяч… сумма для меня невероятная, невозможная даже. Я честно попыталась вообразить эти самые двести тысяч, сперва в банковских пачках, перетянутых розовыми лентами, потом россыпью, в кронах… хватит или нет? За убитую любовь и разрушенную жизнь?

– Не жадничай, – Лайма расценила мое молчание по-своему. – Вздумаешь глупости творить… у папы много друзей. Разных. Но мне бы не хотелось выходить замуж за вдовца. Это, как ни кРути, бросает тень на репутацию…

Глава 2

Я хотела устроить скандал.

Банальный такой скандал, с битьем посуды, слезами, заламыванием рук и вообще… но когда Мар снизошел-таки до меня, я поняла, что сил скандалить нет. Совсем.

– Я подаю на развод, – сказала я, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти там… что? Тень эмоций? Только настоящих, а не тех, которые он научился изображать.

– Ты его не получишь, – Мар тоже что-то, наверное, понял, если не стал притворяться. Он прошелся по комнате, поднял очередной мой журнал, подкинул его и поймал на ладонь.

– Почему?

– Лайма – идиотка… удобная в использовании, но все-таки… я не собираюсь связывать жизнь с капризной стервочкой, которая не видит ничего дальше собственного носа.

– А ты, стало быть, видишь?

Мар поморщился.

Он не любил признавать ошибки.

– Послушай, – он остановился у окна, которое вдруг показалось таким узким. – Ситуация, конечно, неприятная… нам давно следовало бы поговорить. Прояснить… но… ты была так счастлива.

Была.

Его правда. Целых пять лет… и голос разума шептал, что у кого-то и этих пяти лет нет, а я… я ведь могу притвориться, что ничего-то не произошло. Любовница? С мужчинами бывает. Они, мужчины, блудливы, что коты, и в принципе природой к верности не расположены.

Я ведь могу его простить.

Смириться.

И играть в прошлую счастливую жизнь. Это несложно, всего-то надо, вовремя отворачиваться и закрывать глаза на маленькие шалости мужа. Многие так делают, но…

– Ты милая девочка, Эгле. Очаровательная. Умная. И все же наивная… но при этом действительно умная. Когда я только-только приглядывался, мне посоветовали познакомиться с твоими работами. Ты же знаешь, у меня заводы… семейное дело…

То самое, требующее постоянного Мара присутствия.

– Верфи построил еще мой дед. На то время они были ультрасовременными, но потом… мой отец не давал себе труда вникать в происходящее. Он полагал, что если верфи работают, этого уже достаточно… он в принципе был на редкость никчемным человеком. И не желал понимать, что за прошедшие пятьдесят лет мир изменился. А вот верфи… остались прежними. Я получил в наследство предприятия, которые едва-едва держатся на плаву. Да, нас отчасти спасали военные заказы, но и те мы получали исключительно благодаря маминым связям. А ей прозрачно намекнули, что без должной модернизации мы их просто-напросто не осилим. И да, модернизацию мы проводим… я провожу. Практически завершил. Ты бы знала, до чего это сложно. Особенно, когда на счетах пусто… занять? Это неприлично. Слухи пойдут и все такое… а матушкиных драгоценностей, конечно, хватит на закупку нового оборудования, но разве могу я поступить так с родной матерью?

– А я при чем?

– Я все-таки оформил заем… через знакомых… процент выше, чем в банке, но слухи не пойдут. Главное ведь репутация… и во благо ей мы будем вести прежний образ жизни. Вечера, визиты… благотворительность, которая сжирает остатки семейного состояния… – Мар потер переносицу. – Знала бы ты, как это все мне… так вот, оборудование закупить – это половина дела. Нужны люди, которые его как минимум не испоганят. Оказалось, что найти толковых рабочих даже низшего звена не так просто, не говоря уже о тех, кто стоит выше… Бринциги, Таргциги, Габрсоны, все охотятся на молодых и одаренных. Стипендии с обязательной обработкой… трудовые контракты на двадцать лет, но на условиях, когда эти двадцать лет не покажутся столь уж долгим сроком. Они ищут тех, кто более-менее способен думать и покупают их, порой уже на первых курсах, а иногда и в школе…

– Меня что-то не спешили купить.

Не сказать, чтобы я не понимала Мара. Понимала. Мои одногруппники начали подписывать контракты курсе этак на третьем, а некоторые и того раньше.

Тогда я им завидовала.

Искренне, порой до слез, не понимая, чем я хуже того же Конрада, которому предложили место младшего инженера на Савойском часовом…

– Ты женщина, – Мар пожал плечами, будто это что-то да объясняло. – Извини, но… в нашей среде еще весьма живы определенные… стереотипы. К примеру, Сауле работать не будет. Подозреваю, она скорее с голоду умрет, сперва замучив несчастного супруга, но работать… да, ты талантлива, но какой толк в этом таланте, если ты выскочишь замуж и растворишься в хозяйстве?

– Я пока не растворилась, – одна обида тянула за собой другую.

Да, на меня смотрели… с насмешкой?

С недоумением?

С удивлением порой. Как же, выбрала мужской университет, мужской факультет и специальность самую что ни на есть мужскую… понятно, зачем. Чтобы мужа найти. И главное безумное это предположение – конечно, где еще их ищут-то, особенно рыжие с конопушками бесприданницы – как-то прочно укоренилось в умах, что моих сокурсников, что преподавателей. Последние и вовсе не скрывали порой презрения. И плевать, что я была способней многих…

– Сперва я хотел лишь присмотреться. Предложить контракт… на место старшего… что? Ситуация на верфях, мягко говоря, неоднозначная. Мои инженеры устарели также, как и оборудование, а главное, они и слышать не хотели о переменах. Мне казалось, что свежая кровь изменит ситуацию…

– Но потом ты передумал?

– Я просто понял, какое сокровище мне досталось…

Я отвернулась, потому как не обладаю выдержкой эйты. Он ведь так и называл меня, мое сокровище… это казалось милым.

– Боги судили, иначе не скажешь. Твои наработки, даже те небольшие наброски, которые я видел… они обещали невероятное. И прости, я не мог позволить, чтобы они попали в чужие руки. Это был шанс.

– И я…

Что? Приложение к тем злосчастным патентам, которые Мар так рвался оформить? Тем парадоксальней, что мне всегда хотелось, чтобы ценили мой ум, а не… оценили.

Нечего сказать.

– Контракт? Контакт можно разорвать. Признать несостоятельным. Опротестовать в суде при наличии хорошего юриста. А стоило кому-то понять, что ты из себя представляешь, и юристов появился бы десяток. Да в конце концов, его можно было бы перекупить…

– И ты решил связать меня браком?

– На тот момент это показалось мне самым удобным вариантом, – Мар взял меня за руку, и еще вчера это прикосновение вызвало бы во мне прилив нежности, но сейчас я молча спрятала руку за спиной. – Я понимаю, что ты обижена, но… подумай сама. Это выгодная для обоих сделка. Ты получила возможность работать… или думаешь, тебя приняли бы в аспирантуру, не будь ты моей женой?

Самое обидное, что Мар был прав.

Аспирантура… я о ней мечтала, робко, исподволь, прекрасно понимая, что все места расписаны и проплачены, и даже заступничество Лённрота не поможет. Да и не факт, что он станет заступаться… личной ученицей взять ведь не захотел.

Мол, слухи пойдут…

На самом деле плевать он хотел на слухи.

– Тебе предложили бы место на каком-нибудь захолустном заводе, где и держали бы младшим инженером до окончания жизни. Я помог твоему таланту раскрыться.

– И получил немалую выгоду, как подозреваю?

Мар склонил голову, признавая мою правоту.

– Ты дашь мне развод?

Молчание.

– Мар!

– Лайма – дура…

– Тебе это не мешало.

– Но дура симпатичная, – он закинул ногу за ногу. – Да и в постели огонь…

– Зачем мне…

– После смерти отца, я послал Бринцигу предложение. Мне показалось, что это будет удачная сделка. Он пристроит свою драгоценную доченьку, у которой не самая лучшая репутация, а я получу поддержку и финансы для реорганизации производства.

Почему я не ушла?

Продолжила слушать эти откровения, от которых становилось не по себе? Почему вообще…

– Он потребовал провести слияние. И контрольный пакет, естественно, переходил в его руки. Как понимаешь, на эти условия я не мог согласиться.

Надо было заткнуть уши.

Убежать.

Вот только бежать мне было некуда. Мар не отпустил бы меня просто так, и кажется, уже тогда я начала понимать, насколько тяжелым будет развод.

– Благодаря патентам мне удалось не просто выправить дела. Мы стали крупнейшим игроком на рынке… наши цеппелины надежней и быстрее любых других. Военные заказы… и гражданский флот тоже заинтересован. Слышала, наверное, Его Величество собирается создать воздушную сеть…

…кто не слышал.

Об этом проекте, который газетчики прозвали самым амбициозным со времен Первой войны, кричали на каждом углу. Одни называли его безумием, призывая остановить – деньги можно потратить с куда большей пользой для страны. Другие ратовали за скорейшее воплощение.

Как же, объединить все крупные города… цеппелины надежнее кораблей. Им не страшны шторма, из-за которых половина островов то и дело оказываются предоставлены сами себе.

Высокая грузоподъемность.

Скорость.

И главное, защита.

– Мы получили заказ на две сотни цеппелинов средней дальности, дюжину тяжеловозов и полсотни почтовиков… – Мар смотрел на меня спокойно. – И это лишь начало. Королевству нужны воздушные пути. А еще алмазы Пельшты или черный уголь Искайта. Красный мрамор. Вулканическое стекло. Альфидиум. Да и… люди. Треть королевства зависят от моря, а это без малого восемь миллионов… восемь миллионов человек, чью жизнь мы изменим.

– Я рада за вас…

– За нас.

– Мы? – это прозвучало почти издевкой. – Разве мы когда-нибудь вообще существовали?

Я, оказывается, успела изучить его. Вот слегка дернулась губа, будто Мар вот-вот оскалится. Дернулся нос. Пальцы сложились крестом… детский нелепый жест, если сложить так пальцы, то можно врать и боги не накажут.

– Признаю, я был недостаточно внимателен к тебе. Слишком занят… дела требовали пристального внимания…

– И Лайма.

Мар поморщился.

– Она дура.

– Пускай, зато беременная…

– Мне нужен наследник.

– Но не от меня, – я осознала это со всей ясностью. И Мар тоже понял.

– Прости, но… эйт не может быть слабосилком, иначе ему не удержаться.

Дышать было тяжело.

И я заставила себя считать. Раз-два-три-четыре-пять… вышла Грета погулять… дети наследуют дар… но не всегда, далеко не всегда это дар сильнейшего в паре… бывает… по-разному, и Мар не хотел рисковать.

– Тебе ведь не нужны были дети, – он робко тронул меня за руку. – Ты сама говорила…

– Сейчас не нужны, но…

– Как захочешь, родишь. Я не оставлю своего ребенка, каким бы он ни был…

Именно тогда я и поняла, насколько мы… разные?

– Я подаю на развод, – сказала я тихо. А Мар улыбнулся, этак, снисходительно…

– Ты ведь не думаешь, что все будет просто…

* * *

…конечно, не думаю.

Первое заседание. И сонный судья, который не столько слушает меня, сколько наблюдает за мухами. По летнему времени их развелось прилично. Мухи ползают по графину с лимонной водой, по дубовой раме и портрету Его Величества. Они садятся на пыльные окна и даже на судейскую лысину, и тогда судья вздрагивает, поднимает вялую пухлую руку, сгоняя нахалку.

Мне кажется, что все очевидно.

Муж мне изменил, и я в своем праве подать на развод, тем паче, Мар не отрицает факта измены. Он спокоен и, кажется, его даже забавляет моя злость.

– Она просто перенервничала, господин судья, – он привстает и удостаивается одобрительного кивка. – Женщины чересчур эмоциональны, а потому порой теряют способность мыслить здраво. Поэтому моя жена забыла, что брак наш заключен по старому обряду…

…а значит, расторгнут может быть лишь по взаимному согласию.

Или волей Его Величества.

Впрочем, это не помешало мне вновь подать в суд. И получить очередной отказ. Отправить прошение в канцелярию…

…и вызвать гнев Мара, который выразился в запрете на мою работу.

– Хватит маяться дурью, – сказал он. – Этот университет себя исчерпал. Если хочешь работать, у меня найдется…

– Иди на хрен! – я позволила себе выразиться и куда менее изящно.

– Как грубо…

Плевать.

Я… почему-то чем дальше, тем злее я становилась. Обида? О да, она была, жила и не собиралась исчезать, затмевая слабый голос разума.

– Дорогая, – он поцеловал мне руку, а я демонстративно вытерла ее о юбки. – Если ты еще не поняла, то у нас… женщина всецело зависит от мужа.

Одного письма хватило, чтобы меня уволили. И Лённрот, смущаясь и розовея, сказал, что мне следует проявить благоразумие и помириться с мужем.

Я осталась без квартиры.

И без денег, поскольку мой счет вдруг оказался заблокирован по требованию мужа. Мои вещи вывезли. А Мар оставил записку, что всегда будет рад видеть меня в нашем новом доме…

…я одолжила пять крон и купила билет до Эсбьерга.

Глава 3

– Дура ты, Эгги, – сказал мне брат, сунув в руку свежий маковый калач. – Но ничего, как-нибудь перетрется, мука будет…

…он держал маленькую булочную, которая досталась от матери, а той – от деда, и вообще соседи полагали, будто наша булочная возникла едва ли не ранее Эсбьерга.

Здесь было… спокойно.

Море.

Город, знакомый каждой улочкой своей. Чайки и берег. Круглые камушки, которые я отправляла гулять по воде. И Мар, появившийся на склоне зимы.

– Хватит уже, Эгле, – сказал он, обводя рассеянным взглядом море. И то, сизе-серое, отпрянуло, будто тоже не желало иметь с Маром ничего общего. Даже чайки заткнулись. – Все уже поняли, как ты обиделась. Возвращайся.

– Нет.

На берегу, следовало признать, Мар смотрелся глупо. Светлый его костюм выделялся на общем тускло-сером фоне, а модные ботинки успели пропитаться водой и обзавестись плотной темно-серой коркой высохшего песка.

Кто ж в ботинках на берег ходит.

– Эгле, – голос его звучал мягко, и всем видом своим Мар демонстрировал печаль. Легкую. Светлую. Иную эйты испытывать не умеют. – Это уже не забавно.

– А это было забавно?

Интересно, у него родился ребенок?

Нет, я могла бы взять «Родовое древо», благо, продавался журнал свободно, извещая весь мир о важных событиях в мире высшего света. Свадьбы там, помолвки… или вот рождение наследника древнего рода…

– Нет, – вынужден был признать Мар. – Но я понимаю, что ты была обижена. Я извинился.

Он извинился и теперь… что?

Я должна проникнуться? Войти в положение? Или броситься на грудь со слезами? Простить, вернуться и сделать вид, что все хорошо? Просто-таки замечательно…

– Мне нужен развод.

– Зачем?

– Затем, что я хочу получить свободу. От тебя… от…

– Если тебя напугала Лайма, то я имел беседу с ее отцом. Больше она не станет вмешиваться в наши отношения.

Надо же, у нас, оказывается, отношения были, а не просто так сделка. И что значит, не станет вмешиваться? Будет тихо и мирно жить в особняке Мара в роли… кого? Второй жены? Слышала, у эйтов бывает. А я, стало быть, буду первой. И если проявлю толику смекалки, то мне тоже купят особняк. В конце концов, это же такая мелочь за спокойствие семьи.

Расписание составим.

У меня Мар будет по четным дням. У Лаймы по нечетным… или еще нужно оставить время для других любовниц, которые, как полагаю, появятся, если уже не существуют.

Почему-то именно там, на берегу, я вдруг осознала, насколько бессмысленен этот брак. Поддаться на уговоры? Вернуться? Пусть даже не в квартирку, но в собственный дом… номинально собственный, поскольку хозяином в нем будет Мар.

Он согласится.

Я нужна ему, иначе Мар не стал бы тратить драгоценное время на поиски, он терпеть не мог поездки и маленькие городки, которые называл потерянными во времени.

Издалека донесся печальный звон корабельного колокола. Стало быть, паром подходит, и на пристани уже собралась толпа, кто посмотреть, кто почту ждал, кто груз. Там всегда-то было много народу, но в дни прихода «Конунга» собирался едва ли не весь город. Мальчишки забирались на столбы, карабкались по развешенным сетям, которые к полудню успевали просохнуть и покрыться коркой соли. Ругались матроны. Лениво курили грузчики, понимая, что уж без них-то ничего не будет…

– Я хочу развод, – мне бы тоже прогуляться до пристани, показаться соседям, которые вместе решили, что благородный супруг выставил меня за дверь, верно, потому, что я оказалась бесплодна, а такого ни один мужик не потерпит.

И все почему?

А потому как учиться поехала. Вот в мозгах что-то и сдвинулась.

Я сама слышала, как престарелая Ильга говорила о том невестке, а та слушала, кивала, не смея перечить, потому как перечить Ильге – себе дороже…

…может, Мара захватить? Будет новый повод для разговоров. А не будет, так сами себе придумают. Издержки местной неторопливой жизни с вечной нехваткой новостей.

– Эгле…

– В этом нет смысла, Мар, – я позволила себе повернуться и взглянуть на пока еще нынешнего супруга. И куда подевался обычный восторг?

И сердце больше не колотится.

И вообще… он, конечно, красив. По-другому быть не может, не бывает некрасивых эйтов, но… какая-то пустая красота. Светлые волосы. Идеальные черты лица, которые не портит крохотный шрам над левой бровью. И морщины, что только-только появились, ему тоже идут. Примерно как идет тонкий галстук и этот вот костюм из светлой шерсти. Темно-синий редингот переброшен через руку. Пальцы поглаживают трость из черного дерева. Он воплощенное великолепие.

Чужое.

– Никакого. Ты меня не любишь. Я это знаю. Теперь знаю. И я не хочу жить с человеком, который меня не любит. Я хочу нормальную семью, чтобы муж и жена, чтобы дети…

…чтобы как у моего брата, который светится от счастья, сам того не замечая. И плевать ему, что Кара полновата, а волос у нее темный, – явно имперка, и вьется еще, и что говорит она с легким акцентом. Напротив, мне ее голос кажется песней, а уж ему…

– Муж у тебя есть, – Мар пожал плечами. – Дети… если тебе они так нужны…

Не понял.

И не поймет.

Я покачала головой, а чайки заголосили, вдруг и сразу, стало быть, где-то показался темный плавник косатки.

Тоже хищник, почти как Мар.

– Мне нужен муж, который будет меня любить. И детей моих тоже любить. Который не станет искать кого-то другого, более одаренного или более красивого. Я не хочу, закрывая за тобой дверь, думать, куда ты пошел. Вправду ли по делам или к очередной любовнице… сколько их у тебя? Одна, две? Кроме Лаймы… она ведь, если не ошибаюсь, будет жить в твоем доме?

– В нашем.

– В нашем она мне на хрен не сдалась.

– Это грубо.

– Это правда, – я повернулась к морю и прищурилась, пытаясь разглядеть косатку. Но нет, только волны, мелкие, нервные, будто стихия чувствует мою неуверенность. – Мар… мы не уживемся. Я не уживусь. И я не хочу остаток своей жизни быть несчастной. Хочешь, чтобы я работала? Это не проблема. Подпишем контракт. И я буду работать. Но я хочу сама распоряжаться собственной жизнью. Понимаешь?

Понимал.

По глазам я видела, что все он прекрасно понял, вот только… куда девать родовую честь? И ладно бы только в ней дело было, но ведь оставались деньги.

Контракты правительственные.

И перспективы, которые Мар уже почти считал свершившимися. А я… я ведь не настолько глупа, чтобы не понимать, насколько развод, пусть даже с совершенно неподходящей Мару женщиной, повлияет на репутацию, не говоря уже о злосчастных патентах. Я ведь могу потребовать их… подать в суд и, что самое поганое, доказать авторство.

…а еще могла плюнуть на патенты и просто уйти к конкурентам. И не так важно Мару, буду ли я работать на него, главное, чтобы я не работала на кого-то еще.

Это я тоже увидела в его глазах, а еще поняла, что в нынешней жизни развода мне не дадут.

Мар стиснул трость, и костяшки на пальцах его побелели.

– Мне жаль, Эгле, – сказал он. – Но ты ведь умная… ты сама понимаешь, я не дам развода. И не позволю тебе остаться здесь. Мне не нужны слухи… ты вернешься.

– Нет.

– Не заставляй меня вредить твоим родным.

А вот угрожать нехорошо.

– У твоего брата булочная… как думаешь, долго ли мне закрыть эту булочную?

– Попробуй, – я выдержала его взгляд и даже нашла в себе сил улыбнуться. – Ты многого не знаешь о маленьких городках…

…и о том, что все мы здесь в какой-то мере друг другу родня. И если нас с братом не признали официально, то… каждому было известно, от кого Марийона Красноволосая прижила детей. Не от старого же Брегха, за которого ее выдали родители, когда интересное положение стало… слишком заметно.

Правда, свадьба никого не обманула.

…мне об этом рассказали соседи.

По секрету, само собой, потому как в глаза обзывать соседских детей ублюдками невежливо. Да и чревато, говоря по правде. Нет, наш отец в местечковые дела не лез, я и сама-то встречалась с ним всего пару раз, последний – на похоронах матери. Особой привязанности друг к другу мы не испытывали, но…

…счет в банке на мое имя.

И другой, в помощь брату, когда тот перестраивал дом.

Рекомендательное письмо, благодаря которому меня в принципе приняли на первый курс. Вежливые записки-поздравления, приходившие ежегодно. Подозреваю, отправлял их секретарь, но… записки были. И к ним – чеки, благодаря которым я в принципе смогла начать работать.

Свой инструмент.

Материалы.

Книги и зелья, даже компоненты для зелий даром никто не даст, не говоря уже о прочем.

Нет, любви не было, но была благодарность и понимание, что обидеть нас не позволят. Не здесь, не в этом городе, который был по сути личным владением высокого князя…

…Мар потратил два месяца жизни, чтобы в этом убедиться.

Я знала, что остановился он в «Белой косатке», лучшей гостинице города, которой, однако, было далеко до привычных ему заведений. Он нанимал коляску.

И отправлялся к градоправителю.

Он писал жалобы.

И дважды покидал остров, чтобы вернуться спустя неделю-две. Он почти выкупил телеграф к вящему недовольству жителей, но в целом они сходились, что я дура. Все мужчины гуляют от жен, и мой отец тому лучший пример. Разумная женщина не станет играть в обиду, но великодушно простит несчастного, который…

Здесь мнения расходились.

Я же…

Мне было плевать. Меня Мар больше не трогал, но я сама чувствовала себя лишней. Некогда я покинула дом, полагая, что никогда больше не вернусь. И за прошедшие годы дом этот словно бы стал меньше. Нет, меня никто не гнал.

Ни словом, ни взглядом.

Мне были рады.

Мне сочувствовали и даже жалели. Мне позволяли заглядывать на кухню, хотя братец знал, что я не унаследовала ни капли семейного таланта. Со мною говорили, но исключительно на отвлеченные темы, а было их немного, и потому разговоры то и дело обрывались. Неловкие паузы заполнялись вздохами, а… во взгляде брата появлялась жалость.

С детства ненавижу, когда меня жалеют.

И наверное, именно эта жалость, которая заставляла ощущать себя слабой и никчемной, заставила меня очнуться. А еще шепоток, становившийся громче и громче… голос Ильги, долетавший через улицу – а говорила она так, чтобы я точно услышала – и соседское недоумение… удивление…

…загордилась.

…носом кРутит.

…решила, что и сама эйта…

…старик того и гляди помрет, посмотрим, что тогда будет… небось, братец не слишком родственничкам рад, а уж когда от них одни проблемы…

Следовало признать, что в чем-то они были правы. Мой отец, разменявший девятый десяток, – пусть эйты и жили дольше обычных людей, но и они не были всесильны, – и вправду готов был покинуть этот мир. А старший наш брат, законный наследник, с которым мы и знакомы-то не были, станет ли он решать чужие проблемы?

Сомневаюсь.

Выход был очевиден: мне следует уехать, но… куда? И не сочтет ли Мар отъезд проявлением моей слабости? Деньги у меня имелись, благо, здешние банки подчинялись князю, а тот плевать хотел на чьи-то претензии… и я, прикупив в ближайшем магазинчике атлас, занялась пристальным его изучением.

Помог, как ни странно, брат.

Старший.

Тот самый, который, как и мы с Менно, старательно делал вид, что знать не знает о нашем существовании.

Глава 4

Получилось…

Странно.

Конверт из серой бумаги. Записка. Экипаж, который ждал меня на площади. И поездка к побережью. Я слушала, как цокают копыта по мостовой, стараясь не думать, чем эта поездка для меня обернется. Я уже перестала верить в хорошее, тем паче, что прежде Корн не изъявлял желания пообщаться.

Песчаная коса. И лошадь фыркает, а экипаж останавливается. Мне подают руку, старательно отводя взгляд, в котором видится жадное любопытство. А я ступаю на влажный теплый песок. Здесь пахнет морем и водорослями, которые прилив оставляет на веренице темных камней. Сейчас эти камни прятались под водой, и море выглядело притворно-беззаботным.

Я знала, что местные берега опасны.

Что таких вот камней в них скрываются сотни. Одни безобидные, другие… ждали. Некогда они собирали изрядную дань кораблей и человеческих душ, а темный замок, обожженный солнцем, хранил немало тайн.

В замке я не бывала никогда.

И не собираюсь заглядывать, тревожить покой тех, кто и без того многое сделал для моей семьи. Я умею быть благодарной и… надеюсь, что это поймут.

– Здесь спокойно, – Корн прибыл верхом. Он отпустил жеребца, и тот, некрасивый, коренастый и лохматый, совершенно неподходящий для благородного эйта, спокойно подошел к воде. Тронул ее копытом, фыркнул… – Люблю это место.

Море уходило вдаль и словно бы вниз, хотя я знала, что подобное невозможно.

Оптическая иллюзия, да…

И солнце, которое замерло огненной точкой, будто кто-то оставил на синем холсте желтую каплю. Ни облачка, ни тучи. Значит, стоит ждать шторма. Они всегда приходит на смену тихим дням.

– Красиво, – согласилась я, склонив голову.

Мой старший брат… а он давно уже разменял пятый десяток, выглядел именно так, как подобает эйту. И рыжие волосы, которые Корн собирал в длинный хвост, нисколько не портили образа.

Черты лица резковаты.

И ничего-то похожего… разве что взгляд знакомый весьма. Менно тоже вот так смотрит на новых покупателей, не способный решить, можно ли верить им на слово, или надежнее будет просить деньги вперед… и вот этот нос острый, словно клюв. У меня такой же. А веснушки… разве у эйтов бывают веснушки?

– Мне жаль, что мы не познакомились раньше, – Корн снял перчатку и протянул руку. Мою он осторожно пожал, будто опасаясь причинить боль. – Так уж получилось… когда-то я был моложе, злее…

– И вам не нравилось…

Море с шелестом пробиралось по песку, вязло и отступало, оставляя влажные бурые пятна.

Корн склонил голову.

– Мне случилось быть знакомым с вашей матушкой. Вы на нее не похожи. Зато весьма похожи на мою бабку… то есть, нашу бабку. Когда-нибудь я покажу вам родовой портрет.

– Зачем?

Я больше не испытывала страха, равно как и смущения. Не убьет же он меня, в конце-то концов… разве что с острова выставит, чтобы не доставляла проблем.

– Потому что ты имеешь право, – он наклонился и поднял кривоватую ракушку. – К сожалению, понимание некоторых вещей приходит тогда, когда изменить что-либо не представляется возможным. В свое время я выступил категорически против брака отца с… булочницей.

Ракушка легла мне в ладонь.

Странный подарок. Или не подарок вовсе?

– Мне казалось, что это деяние бросает тень не только на отца, но и на весь наш род… как же… репутация, которая складывалась веками, вдруг рухнет.

Я кивнула.

Репутация – дело такое. Хрупкое. С нею надо осторожно.

– Правда, теперь я понимаю, что репутация, которую способна обрушить подобная мелочь, ничего не стоит.

Ракушка была мокрой и облепленной песком.

– Наш род… – мне предложили руку, и я ее приняла. – Когда-то здесь жили лишь птицы… и те люди, которым нужен был маленький каменистый остров, до которого сложно добраться. Эти люди промышляли на торговых путях, а еще не брезговали дарами моря… позже возникла крепость. Не всем были не по нраву некоторые наши привычки. Время от времени Эсбьерг пытались захватить, но…

– Не вышло?

Корн кивнул.

– Я рассказываю тебе, чтобы ты понимала. Эйты любят рассказывать истории о величии предков, о силе рода, но правда в том, что эти рассказы имеют мало общего с реальностью. Линас Краснобородый, с которого начались Ильдисы, некогда был славен буйным нравом. Он грабил корабли, водил хирд и возвращался с добычей, как и многие иные… ему повезло родиться с крупицей силы и не потерять ее, но приумножить. Как повезло и нашему предку. Это уже после, когда люди осознали, какой дар получили от богов, силу стали беречь, что в общем-то логично.

– Силы у меня почти нет.

– Зато есть способности и немалые. Твои патенты принесли Ильдисам миллионы… и принесут еще больше. Поэтому он не желает тебя отпускать.

– Это я уже поняла.

Я поежилась. С моря потянуло ветром, холодным, пронизывающим до костей. Погода на побережье менялась мгновенно, и не пройдет получаса, как небо затянет тучами или же наоборот, вернется солнце, опустится ниже, утопит скалы в волнах полуденного зноя.

– К сожалению, в данной ситуации я мало что могу изменить, – Корн нахмурился и, сняв куртку, набросил ее на плечи.

– А…

– Я Леонас. Мне стыдно мерзнуть на берегу.

Пусть так. А я вот от куртки отказываться не стану. Теплая и мягкая, хотя и выглядит поношенной, дешевой, но… уютно. И впервые за долгое время, пожалуй, я почти готова поверить, что все не так плохо, как оно кажется.

– Отпустить тебя, он не отпустит. Добром. Иным способом… тоже будет сложно чего-то добиться. Я не спрашиваю, о чем ты думала, подписывая это брачное соглашение вовсе без условий.

Я закуталась в куртку.

– Но нам следует решить, что делать дальше. На меня давят, требуя вернуть тебя законному мужу.

Значит, все-таки уезжать…

– Пока ты не придумала какую-нибудь глупость, скажу, что с островов тебя не выпустят без согласия мужа.

Твою ж…

– С другой стороны, если ты твердо решишь, то всегда найдутся… альтернативные пути. Что? Наш род… сохранил некоторые полезные, скажем так, знакомства… и привычки.

То есть…

Нет, вслух о таком говорить не принято.

– Местные воды на редкость неудобно патрулировать… нет, ничем действительно незаконным мы давно уже не занимаемся, но… алесский шелк или хорошее вино… или некоторые камни… лунное серебро опять же…

Это было чересчур… откровенно для случайного знакомства.

– Вывезти одну маленькую девочку несложно. Однако этот вариант я оставил бы как самый последний, – он остановился и позволил волне коснуться ботинок. – Там, конечно, не будет твоего мужа, но хватит других мужчин. Молодая одаренная женщина – всегда искушение. А когда за этой женщиной нет никого, кто мог бы ее защитить, искушение становится практически непреодолимым. С учетом же имперских обычаев, боюсь… тебе придется куда сложнее, чем здесь.

Море добралось и до моих ног, заставляя отступить. Все же обувь моя, пусть и добротная, не способна была выдержать соприкосновения с холодной водой.

Думала ли я о том, что говорил Корн?

Думала.

И понимала, что он прав. Здесь меня защищает закон, а там… там я буду всего-навсего беглянкой, без роду и племени, без знакомств и связей… даже без силы, которая способна была бы защитить. В Империи, где женщина имела лишь одно право – радовать мужчину… нет, побег – не выход. Во всяком случае, на континент.

– И что мне делать?

– Нам, – поправил Корн. – Вариантов несколько. Первый – самый очевидный. Ты возвращаешься к мужу…

– Нет.

– Ты можешь многое выторговать. Сейчас он нуждается в тебе больше, чем ты в нем…

– Нет.

Корн кивнул, как показалось, с одобрением.

– Второй. Я и отец признаем тебя. И твоего брата.

Я сглотнула.

– Само собой, избавить вас от клейма незаконнорожденности не в моих силах, однако в остальном это даст мне право вступиться за тебя. Сейчас я имею слово лишь как владетель земель. У старшего брата прав куда больше…

– Развод…

– Сомневаюсь, – покачал