Война роз. Книга 1. Буревестник
Пролог
1377 год от Рождества Христова
Под кроватью стояли забытые врачом тазы, полные темной королевской крови. Алиса Перрерс, только что облачившая короля Англии в доспехи, сидела рядом в кресле, тяжело дыша после неимоверных усилий. В воздухе витал запах пота и смерти. Бледный седобородый Эдуард лежал, словно собственное изваяние.
В устремленных на него глазах Алисы стояли слезы. Удар, поразивший Эдуарда, обрушился на него с чистого весеннего неба, невидимый и ужасный, при теплом, ласковом ветерке. Подавшись вперед, она заботливо склонилась над ним и вытерла струйку слюны, вытекавшую из опустившегося уголка рта. Некогда он был очень силен – мужчина из мужчин, который мог сражаться от рассвета до заката. Сверкающие доспехи были покрыты отметинами и шрамами, как и тело их владельца. Под собой они скрывали увядшие мышцы и изношенные кости.
Она ждала, когда он откроет глаза, не уверенная в том, что у него сохранилась способность мыслить. Порой сознание возвращалось к нему, но с течением дней эти периоды случались все реже и длились все меньше. На рассвете он проснулся и попросил шепотом, чтобы на него надели доспехи. Врач вскочил с кресла и принес один из своих отвратительных настоев. Эдуард, слабый, как ребенок, пытался отвести в сторону сосуд с неприятно пахнущим лекарством, который совали ему в рот. Увидев эту картину, Алиса преисполнилась решимости и, не обращая внимания на протесты и угрозы, выгнала врача из королевских покоев, охаживая его своим фартуком, после чего закрыла за ним дверь.
Приподняв голову, Эдуард наблюдал за тем, как она снимает с вешалки кольчугу. На его лице промелькнула улыбка, затем голубые глаза закрылись, и он откинулся назад на подушки. На протяжении следующего часа она возилась с кожаными ремнями и металлическими застежками и ворочала обессиленное, беспомощное тело старика, вытирая ладонью испарину с раскрасневшегося лица. Ее брат был рыцарем, так что ей и прежде доводилось снаряжать мужчину на войну.
К тому моменту, когда она, натянув ему на руки перчатки, устало опустилась в кресло, сознание едва брезжило в нем, и Эдуард лишь тихо стонал. Его пальцы судорожно сжимали мятое одеяло, и тут Алиса поняла, чего он хочет. Она поднялась, взяла обеими руками большой меч, стоявший прислоненным к стене, и положила его рядом с ним на кровать так, чтобы он мог взяться за рукоятку. Когда-то Эдуард с легкостью потрясал им над головой, будто он был невесомым. Она смахнула с лица горючие слезы, когда его ладонь судорожно вцепилась в рукоятку. В тишине комнаты отчетливо послышался скрип перчатки.
Она удовлетворенно кивнула. Дело было сделано. Теперь он выглядел подобающим образом, как настоящий король. Достав из кармана гребень, Алиса принялась расчесывать его растрепанные волосы и свалявшуюся бороду. Ждать оставалось недолго. Одна сторона его лица опала, словно потек растаявший воск. Дыхание постепенно становилось хриплым и прерывистым.
В свои двадцать восемь она была почти на сорок лет моложе короля, но до того, как его одолела болезнь, он оставался энергичным и сильным, словно время не властвовало над ним и ему предстояло жить вечно. Он правил всю свою жизнь, и никто из тех, кого она знала, не помнил ни его отца, ни великого Молота Шотландцев, правившего до того. Династия Плантагенетов оставила неизгладимый след в истории Англии и разорвала Францию на части в битвах, где, как всем казалось, не было шансов на победу.
Гребень цеплялся за спутанные пряди бороды. Изможденный болезнью король открыл глаза. Алиса съежилась под его свирепым взглядом, столь долгое время вызывавшим трепет в ее душе.
– Я здесь, Эдуард, – произнесла она полушепотом. – Я с тобой. Ты не один.
Его лицо исказила гримаса. Свободной левой рукой он схватил ее руку с зажатым в ней гребнем и привлек к себе. Каждый вдох давался ему с трудом. Когда он заговорил, его лицо побагровело от напряжения. Алиса наклонилась, чтобы лучше расслышать слова короля.
– Где мои сыновья? – спросил он. Его голова на мгновение оторвалась от подушки и тут же упала назад. Трясущиеся пальцы правой руки сжимали рукоятку меча, ища в этом успокоения.
– Они скоро прибудут, Эдуард. Я послала гонцов к Джону, чтобы он вернулся с охоты. Эдмунд и Томас тоже уже в пути. – Едва произнеся эти слова, она услышала звук шагов и приглушенные мужские голоса. Алиса хорошо знала его сыновей и поняла, что их разговор подошел к концу. – Они отошлют меня, любовь моя, но я буду поблизости.
Фаворитка поцеловала короля в губы и ощутила неестественный жар его прерывистого дыхания. Откинувшись на спинку кресла, она различила резкий голос Эдмунда, рассказывавшего двум своим спутникам о пари, которое он заключил. Как бы ей хотелось, чтобы среди них был старший брат, но Черный Принц умер годом ранее, так и не унаследовав королевство отца. Потеря наследника стала первым ударом для Эдуарда, за которым последовали и другие. Отец не должен переживать своих сыновей, подумалось ей. Это слишком жестокая участь – как для короля, так и для простого человека.
Дверь открылась с таким грохотом, что Алиса даже вздрогнула. Каждый из трех вошедших мужчин по-своему походил на отца. Как и прадед, носивший прозвище Длинноногий, они были среди самых высоких людей, каких ей когда-либо доводилось видеть, и сразу заполнили собой комнату.
Стройный и черноволосый Эдмунд Йорк, никогда не жаловавший фавориток отца, нахмурился, увидев женщину, сидевшую рядом с Эдуардом. Алиса поднялась с кресла и отошла в сторону. Стоявший рядом с ним Джон Гонт имел такую же бороду, как у отца. Правда, она была густа, черна и пострижена острым клином, полностью скрывавшим горло. Они вошли первыми и приблизились к кровати Эдуарда, который опять закрыл глаза.
Алиса, стоявшая в стороне с опущенной головой, испытывала душевный трепет. Пользуясь покровительством короля, она скопила немалое состояние, но ей было хорошо известно, что любой из присутствовавших в комнате мужчин может в любой момент, когда ему взбредет в голову, распорядиться о конфискации всего ее имущества и земель. Герцогский титул был все еще нов, и пока никто не пытался оспорить их власть. Среди графов и баронов они были почти полноправными королями и равными себе считали лишь тех, кто сейчас находился вместе с ними в этой комнате.
Двое из пяти герцогов, получивших титул от Эдуарда, отсутствовали. Лайонел, герцог Кларенс, умер восемью годами ранее, оставив после себя лишь дочь. Сыну Черного Принца было всего десять лет. Ричард унаследовал от своего отца герцогство Корнуоллское – точно так же, как должен был унаследовать само королевство. Алиса встречалась с обоими детьми и питала надежду, что Ричарду удастся выжить, преодолев соперничество своих могущественных дядьев, и стать королем. Однако, говоря откровенно, она не поставила бы на него ни пенни.
Самым молодым из сыновей Эдуарда был Томас, герцог Глостер. Возможно, потому, что они были наиболее близки по возрасту, он всегда относился к ней доброжелательно. Он единственный сейчас удостоил Алису вниманием.
– Я знаю, вы служили утешением моему отцу, леди Перрерс, – сказал Томас. – Но теперь настало время для его общения с семьей.
Алиса заморгала и покорно кивнула, но, прежде чем она успела двинуться с места, заговорил Эдмунд Йорк.
– Он хочет сказать, что вам, девушка, следует убраться, – произнес он, не отрывая взгляда от отца. – Вон отсюда.
Алиса быстро вышла из комнаты, смахнув с лица слезы. На пороге она оглянулась и бросила взгляд на троих сыновей, стоявших над умирающим королем. Закрыв дверь, она разрыдалась и направилась во дворец Шин.
Оставшись одни, братья долго хранили молчание. Отец был для них единственной опорой в этом неспокойном, полном опасностей мире. Он просидел на престоле пятьдесят лет, и во времена его правления Англия превратилась в могучее и богатое королевство. Они не могли представить свое будущее без него.
– Может быть, нужно позвать священника? – неожиданно выпалил Эдмунд. – Недопустимо, чтобы отец провел последние минуты своей жизни в обществе шлюхи.
Он не заметил гримасы, мелькнувшей на лице его брата Джона. Эдмунд имел обыкновение выкрикивать слова, не умея или не желая говорить спокойно.
– Его можно будет позвать для совершения последних обрядов, – сказал Джон подчеркнуто спокойным тоном. – Он сейчас молится в маленькой комнате, мимо которой мы только что прошли.
Снова воцарилось молчание. Эдмунд переступил с ноги на ногу и вздохнул, наблюдая за тем, как вздымается и опадает грудь отца, и прислушиваясь к издаваемым им глухим хрипам.
– Я не вижу… – начал было он.
– Тише, брат, – мягко перебил его Джон. – Пожалуйста,тише. Он попросил надеть на себя доспехи и вложить в руку меч. Теперь уже скоро.
Джон в раздражении закрыл на мгновение глаза, в то время как его младший брат огляделся, отыскал глазами кресло, со скрежетом подвинул его ближе к отцовской кровати и расположился в нем.
– В ногах правды нет, не так ли? – произнес он с самодовольным видом.
Положив руки на колени, Эдмунд бросил взгляд на отца. Когда он заговорил вновь, его голос утратил обычную пронзительность.
– Я никак не могу поверить в это. Он всегда был таким крепким.
Джон Гонт положил руку на плечо Эдмунда:
– Понимаю, брат. Я тоже его очень люблю.
Томас хмуро взглянул на них.
– Вы хотите, чтобы он испустил дух, слушая вашу пустую болтовню? – бросил он им резким тоном. – Молчите или молитесь. Либо одно, либо другое.
Джон кивнул и сжал плечо Эдмунда, почувствовав, что тот готов тут же возразить. К его облегчению, Эдмунд передумал и заговорил, чуть помедлив:
– Послушай, Джон, неужели ты никогда не думал о том, что между тобой и короной стоит всего лишь десятилетний ребенок? Если бы не милый мальчик Ричард, завтра ты стал бы королем.
Эта тирада вызвала гнев у остальных двух братьев, и они велели Эдмунду умолкнуть. Тот пожал плечами и стряхнул с себя руку Джона.
– Только не говори, что ты не думал об этом. Понятно, что дома Йорков и Глостеров не могут рассчитывать на престол, но ты, Джон? Ты находишься в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим. На твоем месте я поразмыслил бы над этим.
– Им должен был стать Эдуард, – возразил Томас. – Или Лайонел, если бы он тоже не умер. В настоящее время единственным законным наследником является сын Эдуарда Ричард, и больше не может быть никаких разговоров об этом. Господи, я не понимаю, Эдмунд, как ты можешь говорить такое, когда наш отец лежит на смертном одре? Что значит «в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим»? Угомонись, братец. Я больше не желаю тебя слушать. Существует закон о престолонаследии, и он определяет, кто должен стать королем.
Старый король открыл глаза и повернул голову. Братья заметили это движение, и язвительный ответ так и не сорвался с губ Эдмунда. Они одновременно склонились над стариком. Его лицо скривилось в улыбке, обнажившей желтые зубы.
– Приехали посмотреть, как я умираю? – спросил Эдуард.
Братья улыбнулись, радуясь этому проблеску жизни, и Джон почувствовал, как глаза наполнились слезами, затуманившими ему взор.
– Я спал, ребята. Мне снилось, будто я еду на лошади по зеленому полю.
Он говорил так тихо, что они едва слышали его. И тем не менее, глядя ему в глаза, они видели того самого человека, которого знали прежде. Он пристально смотрел на них.
– Где Эдуард? – спросил король. – Почему его нет с вами?
Джон вытер слезы:
– Он умер, отец. В прошлом году. Королем станет его сын Ричард.
– Ах, какая жалость! Я видел, как он сражался во Франции. Вы знаете?
– Я знаю, отец, – ответил Джон.
– Французские рыцари с криками бросились в атаку в том самом месте, где стоял Эдуард, пытаясь смять его. С ним было всего несколько человек. Бароны спрашивали меня, не хочу ли я послать рыцарей на подмогу ему, моему первенцу. Ему тогда было шестнадцать лет. Знаете, что я ответил им?
– Вы ответили «нет», отец, – прошептал Джон.
Старик разразился хриплым смехом:
– Я сказал «нет». Я сказал, что он должен заслужить свои шпоры. – Он устремил взгляд вверх, словно погрузившись в воспоминания. – И он выстоял! Он проложил себе путь мечом и пробился ко мне. Тогда я понял, что он будет королем. Я понял это. Он приедет?
– Он не приедет, отец. Его нет в живых. Королем будет его сын.
– Мне очень жаль. Я любил его, этого мальчика, этого храброго мальчика. Я любил его.
Дыхание короля быстро слабело и наконец прекратилось вовсе. В комнате воцарилась зловещая тишина, которую спустя некоторое время нарушили с трудом сдерживаемые рыдания Джона. Король Эдуард III умер, и осознание этого легло тяжким бременем на плечи братьев.
– Позовите священника, – сказал Джон. Он закрыл отцу глаза, в которых уже не было обычных огоньков.
Один за другим трое братьев склонились, чтобы поцеловать отца в лоб, в последний раз прикоснуться к его плоти. Когда явился священник, они вышли из комнаты – навстречу июньскому солнцу и своему будущему.
Часть первая
1443 год от Рождества Христова. Спустя шестьдесят шесть лет после смерти Эдуарда III
Горе тебе, земля, когда царь твой отрок…
Екклезиаст
Глава 1
Тот месяц выдался в Англии студеным. Петлявшие среди деревьев тропинки светились в темноте белизной покрывавшего их льда. Часовые, несшие караул на парапетных стенах с бойницами, ежились и тряслись от холода. В самых верхних помещениях среди камней свистел и стонал ветер. Судя по тому, какое тепло давал горевший в зале очаг, он мог вполне быть нарисован на стене.
– Я помню принца Хэла[1], Уильям! Я помню Льва! Еще каких-нибудь десять лет, и вся остальная Франция лежала бы у его ног. Генрих Монмут был моим королем, и никто иной. Видит Бог, я последую за его сыном[2], но этот мальчик не выдерживает никакого сравнения с отцом. Тебе известно это. Вместо английского Льва нас ведет за собой с молитвой белокурый агнец. Господи, это вызывает у меня слезы.
– Дерри, прошу тебя! Ты увлекаешься. И я не желаю слушать твое богохульство. Я не допускаю этого среди моих людей и надеюсь, что ты будешь более воздержан.
Тот из мужчин, что был младше, остановился и поднял голову. Его глаза сверкнули холодным блеском. Сделав два быстрых шага, он вплотную приблизился к собеседнику и застыл на месте, слегка согнув руки в локтях. Он был на голову ниже лорда Саффолка, но отличался мощным телосложением. Чувствовалось, что кипевшие в нем ярость и сила готовы вырваться наружу.
– Клянусь, мне никогда не хотелось так ударить тебя, Уильям, как сейчас, – сказал он. – Те, что слышат нас, этомои люди. Уж не думаешь ли ты, будто я пытаюсь заманить тебя в ловушку? Пускай слушают. Им прекрасно известно, что я сделаю с ними, повтори они хоть слово.
Он слегка ткнул тяжелым кулаком Саффолку в плечо и, увидев, что тот насупился, весело рассмеялся:
– Богохульство? Всю свою жизнь ты был солдатом, Уильям, а рассуждаешь, как мягкотелый поп. Я мог бы положить тебя на лопатки, Уильям. В этом заключается разница между нами. Ты неплохо сражаешься, когда тебе приказывают, ая сражаюсь потому, что мне это нравится. Именно поэтому мне сопутствует удача, Уильям. Именно поэтому я нахожу самое подходящее место и вонзаю в него нож. Нам не нужны благочестивые джентльмены, Уильям, для такого дела. Нам нужен человек, подобный мне. Человек, способный распознавать слабость и не боящийся выжигать ее каленым железом.
Лорд Саффолк нахмурился и тяжело вздохнул. Когда начальник тайной службы короля был в ударе, он нередко перемежал самые грубые оскорбления самыми лестными комплиментами. Если человек позволяет себе обижаться, подумал Саффолк, он никогда ничего не добьется. Он подозревал, что Деррихью Брюеру хорошо известны пределы его терпения.
– Возможно, «джентльмен» нам и не нужен, но нам точно нужен лорд, способный вести переговоры с французами. Ты писалмне об этом, помнишь? Я оставил свои дела в Орлеане и пересек пролив, чтобы выслушать тебя. Поэтому я был бы благодарен тебе, если бы ты поделился своими планами. В противном случае мне не остается ничего иного, кроме как вернуться на побережье.
– Ну конечно. Я отвечу моему замечательному благородному другу на его вопросы, дабы он мог стяжать себе всю славу. Чтобы потом сказали: этот Уильям Поль, этот граф Саффолк, парень что надо. А о Дерри Брюере никто и не вспомнит.
– Уильямде ла Поль, Дерри, как тебе должно быть хорошо известно.
В ответ Дерри прорычал, стиснув зубы:
– Еще бы! Ты считаешь, сейчас подходящее время для того, чтобы носить звучное имя на французский манер? Я думал, ты умнее. Понимаешь, Уильям, я сделаю это, так или иначе, поскольку мне небезразлично, что станет с этим маленьким агнцем, который правит нами. И я не желаю видеть, как мою страну раздирают на части тупицы и самоуверенные ублюдки. У меня есть одна идея, которая вряд ли тебе понравится. Мне просто нужно удостовериться, что ты понимаешь, каковы ставки в этой игре.
– Я понимаю, – сказал Саффолк.
В его серых глазах появился жесткий, холодный блеск.
Дерри мрачно усмехнулся, обнажив зубы, белее которых Саффолку, насколько он помнил, прежде не доводилось видеть у взрослых людей.
– Нет, не понимаешь, – возразил он. – Вся страна ждет, когда юный Генрих станет хотя бы наполовину таким же, каким был его отец, чтобы завершить славную работу, в результате которой завоевано пол-Франции, а их драгоценный принц-дофин бежал, словно маленькая девочка. Ониждут, Уильям. Королю двадцать два года, и в этом возрасте его отец был достойным воином. Ты помнишь? Старик Генрих вырывал у них легкие и наматывал на руки, словно перчатки, чтобы согреть их. Агнец этого никогда не сделает. Агнец не умеет вести людей за собой и не умеет сражаться. У него даже не растет борода, Уильям! Когда они поймут, что из него никогда ничего не получится, нам конец, ты понимаешь? Когда французы перестанут трястись от страха перед королем Генрихом, кровавым английским Львом, все будет кончено. Наше дело будет проиграно. Через год или два французская армия, словно рой ос, займет Лондон. Пройдет волна грабежей и насилия, а потом мы будем снимать шляпы и кланяться, едва заслышав французскую речь. Ты желаешь такой судьбы для своих дочерей, Уильям? Для своих сыновей? Таковы ставки, Уильям Английский Поль.
– Тогда скажи мне, каким образом мы сможем склонить их к перемирию, – медленно произнес Саффолк, чеканя каждое слово.
Уильяму Полю минуло сорок шесть лет. Это был крупный мужчина с копной пепельных с проседью волос, ниспадавших почти до плеч. Под бременем прожитых лет он ощущал себя рядом с Дерри стариком. У него почти ежедневно ныло плечо, одна нога была настолько сильно рассечена несколько лет назад, что ее мышцы так до конца и не зажили. Он хромал в зимнее время, и сейчас, стоя в холодной комнате, чувствовал, как от пальцев поднимается вверх боль. Его терпение подходило к концу.
– Вот что сказал мне мальчик: «Добейтесь перемирия, Дерри. Добейтесь мира».Добейтесь мира, когда мы могли бы одержать полную победу за одну удачную кампанию. У меня чуть не вывернуло желудок – а его отец, должно быть, перевернулся в гробу. Я провел в архивах больше времени, чем можно требовать от живого человека из плоти и крови. Но я нашел то, что искал, Уильям Поль. Я нашел то, что не смогут отвергнуть французы. Ты отвезешь им это, и они будут не в состоянии воспротивиться. Он получит свое перемирие.
– И ты поделишься со мной этим откровением? – спросил Саффолк, с трудом сдерживая ярость.
Однако торопить Дерри не имело смысла. По всей очевидности, главному шпиону нравилось раззадоривать графа. Саффолк решил не доставлять ему такого удовольствия и постарался ничем не выдать своего нетерпения. Он пересек комнату, налил из кувшина воды в кубок и несколькими быстрыми глотками осушил его.
– Наш Генрих хочет жениться, – сказал в ответ Дерри. – Но скорее замерзнет ад, чем они дадут ему принцессу крови, как отцу. Такие свадьбы выходят им слишком дорого. Во Франции и так уже два монарха, если считать Карла[3], которого они считают королем. Он хочет выдать своих дочерей за французов, так что я не доставлю ему удовольствия указать нам на дверь. Но существует другой дом, Уильям, – Анжуйский. Этот герцог имеет подкрепленные документами претензии на Неаполь, Сицилию и Иерусалим. Старик Рене называет себя королем и за последние десять лет разорил собственную семью, пытаясь отстоять свои права. Он выплатил в качестве выкупов больше денег, чем ты или я когда-либо видели, Уильям. И у него есть две дочери. Одна еще не обручена, и ей тринадцать лет.
Саффолк покачал головой, вновь наполняя кубок водой. Он дал клятву не пить ни вина, ни пива, но сейчас охотно нарушил бы ее.
– Язнаю герцога Рене Анжуйского, – сказал он. – Он ненавидит англичан. Его мать дружила с этой девушкой, Жанной д’Арк, – а как ты помнишь, Дерри, мы сожгли ее.
– Да, это так, – согласился Дерри. – Ты был там и видел ее. Эта маленькая сука состояла в союзе с кем-то, пусть даже он и не был самим дьяволом. Нет, ты не понимаешь, Уильям. Рене имеет влияние на своего короля. Этот французский индюк обязан Рене Анжуйскому своей короной, да и вообщевсем. Разве не мать Рене дала ему приют, когда он бежал, подобрав платье? Разве не она послала малютку Жанну д’Арк в Орлеан, чтобы та пристыдила их и заставила начать наступление? Эта семья сделала все, чтобы французы удержали в своих руках Францию – или, по крайней мере, ее задницу. Анжу – ключ к замку, Уильям. Французский король женат на сестре Рене, вот так! Эта семья способна оказывать давление на своего крошку-короля – и у них имеется незамужняя дочь. Это влиятельные люди, говорю тебе. Я видел всех их, Уильям, каждого французского «лорда» с тремя свиньями и двумя слугами. Маргарита Анжуйская – настоящая принцесса, ее отец разорился, чтобы доказать это.
Саффолк вздохнул. Было уже поздно, и он сильно устал.
– Дерри, это не выход, даже если твои слова соответствуют истине. Я помню, как он жаловался мне, что английские солдаты насмехались над его рыцарским орденом. И выглядел при этом чрезвычайно оскорбленным.
– Ему просто не нужно было называть его Орденом Рогалика[4], как ты думаешь?
– Это название ничуть не более странное, чем Орден Подвязки, разве нет? Как бы то ни было, Дерри, Рене не отдаст нам свою дочь, и уж наверняка не отдаст ее в обмен на перемирие. Он мог бы получить за нее состояние, если все так плохо, как ты говоришь, но перемирие? Они не дураки, Дерри. Мы уже в течение десяти лет не предпринимали кампаний, и с каждым годом нам все труднее удерживать завоеванные земли. Они держат в Англии посла, и, я уверен, он рассказывает им все, что видит здесь.
– Он рассказывает им только то, что я позволяю ему видеть, можешь не беспокоиться обэтом. Этот напомаженный мальчик целиком и полностью у меня в руках. Но я еще не сказал тебе, что мы собираемся предложить старому Рене, после чего он будет из кожи лезть, умоляя своего монарха принять наши условия. Он беден как церковная мышь – и отчасти потому, что не получает ренту со своих родовых земель. А почему? Да потому, что мы владеем ими. Ему принадлежат два старых заброшенных замка в лучших сельскохозяйственных угодьях Франции, которые обрабатывают для него добрые англичане и солдаты. Мэн и весь Анжу, Уильям. Это заставит его быть более уступчивым. Это принесет нам перемирие. Десять лет? Мы потребуем двадцать и вдобавок принцессу. А Рене, как я уже сказал, имеет влияние на короля. Пожирателям улиток придется сказать «да».
Саффолк в разочаровании потер рукой глаза. Он явственно ощутил во рту вкус вина, хотя не пил хмельного уже больше года.
– Это безумие. Ты хочешь, чтобы я отдал четверть наших земель во Франции?
– Думаешь, мне это нравится, Уильям? – раздраженно спросил Дерри. – Думаешь, я не потел несколько месяцев, пытаясь найти лучший путь? Король сказал: «Добейтесь перемирия, Дерри», и добиться его можно только таким образом. Поверь мне, если бы существовал другой способ, я бы уже нашел его. Если бы он мог использовать меч своего отца – господи, если бы он мог хотя бы поднять его! – я не завел бы сейчас этот разговор. Мы с тобой опять вступили бы в сражение и под звуки труб опять обратили бы французов в бегство. Но если он не может – а онне может, Уильям, ты его видел, – это единственный путь к миру. Кроме того, мы найдем ему жену, чтобы скрыть все остальное.
– Ты сказал об этом королю? – спросил Саффолк, заранее зная ответ.
– Если бы я сказал, он согласился бы, не так ли? – В голосе Дерри послышалась горечь. – «Вам виднее, Дерри», «Если вы так считаете, Дерри». Тебе известно, что он собой представляет. Я мог добиться от него согласия на что угодно. Беда в том, что этого мог бы добиться от него любой другой. Он слаб, Уильям. Нам остается лишь найти ему жену и ждать сильного сына. – Он заметил выражение сомнения на лице Саффолка и ухмыльнулся. – Вспомни Эдуарда. Молот проклятых шотландцев имел слабого сына, зато какой у него был внук! Хотел бы я видеть такого короля! Нет, явидел такого короля. Я видел Генри, Льва Азенкура, и, возможно, это предел мечтаний для любого мужчины. Но пока мы ждем подходящего монарха, нам необходимо перемирие. Безбородый мальчик больше ни на что не способен.
– Ты видел хотя бы портрет этой принцессы? – спросил Саффолк, глядя в пространство.
Дерри презрительно рассмеялся:
– Маргариты? Ты любишь молоденьких, а? И ведь ты женатый человек, Уильям Поль! Да какая разница, как она выглядит? Ей почти четырнадцать, она девственница, чего еще нужно? Все ее тело может быть покрыто бородавками и родинками, но Генрих скажет: «Если вы считаете, что мне следует жениться на ней, Дерри…» – и дело будет сделано.
Дерри приблизился к Саффолку, отметив про себя, что тот сейчас казался ростом ниже, чем когда входил в комнату.
– Тебя знают во Франции, Уильям. Французы знали твоего отца и брата – и им известно, что твоя семья полностью расплатилась по своим долгам. Они послушают тебя, когда ты предложишь им это. Мы продолжаем владеть севером и всем побережьем. Нам все еще принадлежат Кале, Нормандия, Пикардия, Бретань – и Париж от нас не так далеко. Если бы мы могли удержать все это, а также Мэн и Анжу, я бы поднял знамена и отправился в поход вместе с тобой. Но мы не можем.
– Мне нужно услышать это от короля, прежде чем я поеду обратно, – сказал Саффолк, холодно взглянув на собеседника. В его глазах было нечто такое, что заставило Дерри отвести взгляд в сторону.
– Хорошо, Уильям. Я понимаю. Но ты знаешь… нет, все в порядке. Ты найдешь его в часовне. Возможно, он сейчас молится. Я не знаю. Но ты увидишь, он согласится с моим планом. Он всегда соглашается.
Двое мужчин брели во тьме при свете звезд по замерзшей, хрустящей траве в направлении Виндзорской часовни, посвященной Благословенной Деве, Эдуарду Исповеднику и святому Георгию. Изо рта у них вырывались белые прозрачные облачка. Брюер кивнул часовым, несшим караул у наружных дверей, и вошел в освещенный свечами притвор, где было почти так же холодно, как и на улице.
Сначала помещение часовни показалось Саффолку пустым, но спустя несколько мгновений он заметил людей, стоявших среди статуй. Одетые в темные облачения, они были почти невидимы, пока не пришли в движение. Звуки их шагов по каменным плитам отдавались в тишине гулким эхом, пока они шли навстречу вновь прибывшим. Дерри подождал, когда его узнают, после чего двинулся вдоль нефа, высматривая знакомую фигуру, уединившуюся в молитве.
Голова монарха возвышалась над алтарем из резного позолоченного дерева. Свисавшие с потолка тусклые светильники отбрасывали бронзовые блики на лицо, излучавшее религиозный экстаз. Генрих стоял на коленях, вытянув перед собой сцепленные руки. Его глаза были закрыты. Дерри перевел дух. Некоторое время они с Саффолком стояли и ждали, глядя на залитое золотистым светом лицо короля, резко контрастировавшее с окружающим полумраком. Он напоминал ангела, но у них обоих было тяжело на сердце оттого, что король выглядит столь юным и слабым. Говорили, что его появление на свет стало настоящим испытанием для матери-француженки. Она чудом осталась в живых, а мальчик родился синим и дышал с большим трудом. Спустя девять месяцев умер его отец – глупо, от болезни, после того как выжил во множестве сражений. Некоторые называли благом то, что королю-воину не было суждено увидеть своего сына взрослым.
Брюер и Саффолк обменялись взглядом, поняв друг друга без слов.
– Это может продолжаться часами, – прошептал Дерри своему спутнику на ухо. – Тебе придется прервать его, или мы пробудем здесь до утра.
В ответ Саффолк кашлянул, и произведенный им звук, оказавшийся значительно более громким, нежели он рассчитывал, отозвался эхом в погруженном в тишину помещении часовни. Глаза короля медленно открылись, как будто он возвращался из далекого путешествия. Так же медленно повернув голову, Генрих увидел двух мужчин, стоявших в почтительном ожидании. Несколько раз моргнув, он улыбнулся, осенил себя крестом, пробормотал последние строки молитвы и поднялся на затекшие от многочасового стояния ноги.
Закрыв на засов дверцы своего придела, король спустился по ступенькам и приблизился к ним. В падавшем сверху тусклом свете они отчетливо видели его лицо.
Они одновременно преклонили колени, и Саффолку это далось с немалым трудом. Генрих издал смешок над их склоненными головами.
– Чрезвычайно рад вас видеть, лорд Саффолк. Встаньте же. Каменный пол слишком холоден для пожилых людей. Я слышал, как на холод жаловалась моя горничная, считая, что меня нет поблизости. А она, думаю, моложе вас. Поднимайтесь, поднимайтесь оба, пока не подхватили простуду.
Поднявшись на ноги, Дерри зажег лампу, которую принес с собой. В часовне стало светлее. Король был одет в самые простые одежды из грубой шерсти темного цвета и обут в тупоносые кожаные башмаки, подобно обычному горожанину. Он не носил золотых украшений и мог бы вполне сойти за подмастерье в каком-нибудь ремесле, не требовавшем большой физической силы.
Саффолк пытался отыскать в чертах его лица какое-либо сходство с отцом, но глаза юноши смотрели совершенно бесхитростно, а телосложением он и вовсе не напоминал своих могучих предков. Саффолк не сразу заметил бинты на руках Генриха. Тот перехватил его взгляд и поднял руки, слегка покраснев.
– Следствие упражнений с мечом, лорд Саффолк. Старик Марсден говорит, ладони закалятся и затвердеют, но они все кровоточат и кровоточат. Одно время я думал… – Он осекся, поднес перевязанный палец ко рту и слегка постучал им по губам. – Но вы ведь приехали из Франции не для того, чтобы рассматривать мои руки. Не так ли?
– Нет, ваше величество, – ответил Саффолк. – Я приехал совсем ненадолго. Вы можете уделить мне минуту вашего времени? Мы беседовали с господином Брюером о будущем.
– От Дерри не дождешься пива! – сказал Генрих. – Господин Брюер[5], и без пива!
Это была старая, избитая шутка, но Дерри и Саффолк вежливо рассмеялись. Генрих довольно улыбнулся.
– Говоря по правде, я не могу покинуть это место. Мне разрешается делать перерыв каждый час, чтобы попить воды, но потом я должен возвращаться к молитвам. Кардинал Бофорт открыл мне секрет, и это бремя не кажется мне слишком тяжким.
– Секрет, ваше величество?
– Что французы не смогут вторгнуться в Англию, пока король молится, лорд Саффолк! Даже со своими перевязанными руками я удерживаю их. Разве это не чудо?
Саффолк воспользовался непродолжительной паузой, чтобы мысленно проклясть двоюродного деда юноши за его глупость. Не было абсолютно никакого смысла в том, чтобы Генрих торчал ночи напролет в этой часовне. Сам кардинал Бофорт сейчас наверняка спал где-нибудь поблизости. Саффолк решил разыскать его, разбудить и заставить молиться вместе с юношей. В конце концов, молитва кардинала украсила бы и подкрепила молитву короля.
Дерри внимательно слушал разговор, кивая время от времени.
– Я отошлю людей, лорд Саффолк. С вашего разрешения, ваше величество. Это важный вопрос, и никто не должен услышать ни слова.
Генрих жестом показал ему, что он может действовать, в то время как Саффолк улыбнулся официальности его тона. В присутствии короля Дерри утратил присущую ему дерзкую и пренебрежительную манеру высказываться. Даже он не смел богохульствовать в этой часовне.
Король, казалось, не обратил внимания на то, что Дерри вывел полдюжины людей из часовни в морозную ночь. Саффолк был достаточно циничен, чтобы предположить, что один или двое из них остались в каком-нибудь темном алькове, но Дерри знал своих людей. По всей видимости, Генрих начинал терять терпение. Его взгляд скользнул по приделу, в котором он молился.
Саффолк почувствовал прилив нежности к молодому человеку. Он рос на его глазах, и страна возлагала на него все свои надежды. Граф был свидетелем того, как эти надежды постепенно сменялись разочарованием. Он мог только догадываться, как нелегко приходилось этому мальчику. Генрих был неглуп, несмотря на все его странности. Какие только колкости не отпускали в его адрес за эти годы!
– Ваше величество, господин Брюер составил план переговоров относительно вашей женитьбы и заключения перемирия в обмен на две провинции во Франции. Он считает, что французы согласятся на перемирие, если мы отдадим им Мэн и Анжу.
– Женитьба? – переспросил Генрих в недоумении.
– Да, ваше величество, поскольку одна весьма достойная семья имеет дочь на выданье. Я хотел… – Саффолк замялся. Он не осмеливался спросить, понимает ли король, о чем идет речь. – Ваше величество, и в Мэне, и в Анжу проживают английские подданные. Они будут изгнаны, если мы оставим их на произвол судьбы. Я хотел спросить, не слишком ли это большая цена за перемирие.
– Перемирие нам необходимо, лорд Саффолк. Так говорит мой двоюродный дед, кардинал Бофорт. Господин Брюер согласен с ним – хотя у него нет пива! Расскажите мне о невесте. У вас есть ее портрет?
Саффолк на мгновение закрыл глаза.
– Я обязательно раздобуду его, ваше величество. Теперь что касается перемирия. Мэн и Анжу составляют южную часть наших владений во Франции. Вместе они занимают площадь, равнуюУэльсу, ваше величество. Если мы отдадим эти земли…
– Как зовут эту девушку? Я ведь не могу называть ее «девушка» или «невеста», как вы считаете, лорд Саффолк?
– Нет, ваше величество. Ее зовут Маргарита. Маргарита Анжуйская.
– Когда вы вернетесь во Францию, лорд Саффолк, познакомьтесь с ней, а потом расскажете мне. Я хочу знать о ней все.
Саффолк постарался скрыть разочарование.
– Ваше величество, я правильно понял, вы готовы отдать земли во Франции в обмен на мир?
К его удивлению, король приблизился к нему. Его голубые глаза блестели.
– Нам необходимо перемирие, лорд Саффолк. Осуществление моих желаний зависит от вас. Привезите мне ее портрет.
В этот момент к ним присоединился Дерри. Его лицо ничего не выражало.
– Я думаю, его величество хотел бы сейчас вернуться к своим молитвам, лорд Саффолк.
– Да, действительно, – сказал Генрих и поднял перебинтованную руку в знак прощания. Саффолк заметил темно-красное пятно в центре ладони.
Они поклонились юному королю Англии, в то время как он вернулся в своей придел, вновь преклонил колени, медленно закрыл глаза и вытянул вперед сцепленные вместе руки.
Глава 2
Маргарита задохнулась от неожиданности и вскрикнула, когда бегущая женщина столкнулась с ней, и они обе растянулись на земле. Сквозь затуманившую глаза пелену она увидела перед собой туго стянутые каштановые волосы и ощутила запах здорового пота. Медный горшок ударился о брусчатку двора с таким оглушительным грохотом, что эхо отдалось у нее в ушах. Служанка попыталась поймать его, но он, подпрыгивая, укатился прочь.
Сердито посмотрев на Маргариту, она собралась было выругаться, но, когда увидела изысканное красное платье с развевающимися белыми рукавами, кровь отхлынула от ее лица, лишив его румянца от кухонного жара. Маргарита бросила взгляд на дорожку, лихорадочно соображая, сможет ли она быстро скрыться из вида. При таком количестве незнакомых лиц в замке у нее еще был шанс, что девушка потом не узнает ее.
Тяжело вздохнув, служанка вытерла ладони о фартук. Кухарка предупреждала ее по поводу братьев и отца, но про младшую дочь она сказала, что это милая маленькая девочка. Она протянула Маргарите руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.
– Мне очень жаль, моя дорогая, что так получилось. Мне не следовало так быстро бежать, но сегодня у нас настоящее столпотворение. Вы не ушиблись?
– Кажется, нет, – неуверенно ответила Маргарита. У нее болел бок, и, похоже, она оцарапала локоть.
Молодая женщина стояла, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, явно желая уйти. Маргарита улыбнулась ей, глядя на капли пота, выступившие на ее лице.
– Меня зовут Маргарита, – сказала она, вспомнив, чему ее учили. – Могу я узнать ваше имя?
– Симона, моя госпожа. Но мне нужно возвращаться на кухню. Мы готовимся к приезду короля, и нам предстоит еще много работы.
Маргарита заметила ручку горшка, лежавшего у аккуратно простриженной живой изгороди возле ее ног, и подняла его. К ее удовольствию, женщина сделала реверанс, принимая горшок. Они обменялись улыбками, после чего служанка удалилась почти с такой же скоростью, с какой появилась. Оставшись в одиночестве, Маргарита смотрела ей вслед. Такого оживления в замке Сомюр не было уже много лет. Где-то рядом послышался низкий голос ее отца. Она была уверена, что если он ее увидит, то непременно заставит что-нибудь делать, и поэтому поспешила скрыться в противоположном направлении.
Первое время она не могла привыкнуть к присутствию дома отца. Из ее тринадцати лет одиннадцать он провел в военных походах. Мать постоянно говорила о его доблести и храбрости, но Маргарита видела, как на стенах из желтоватого гипса появлялось все больше пустых проемов по мере того, как вывозились и распродавались картины и статуи. Со временем пришла очередь драгоценностей, и она хорошо помнила болезненное выражение на лице матери, когда приехавшие из Парижа люди рассматривали их в маленькие трубки, одобрительно кивали и отдавали за них золотые монеты. С каждым годом запас предметов роскоши в Сомюре таял, и в конце концов наступил момент, когда остались лишь одни голые стены. К тому времени Маргарита уже ненавидела своего отца, совсем его не зная. Даже слуг увольняли одного за другим, и многие помещения замка стояли пустыми, постепенно зарастая синеватой плесенью.
Она задумалась, удастся ли ей подняться незамеченной в восточное крыло замка. В одной из комнат башни свободно разгуливали мыши, устроившие себе жилища в старых диванах и креслах. Карманы ее платья были наполнены хлебными крошками, призванными служить приманкой, и она могла провести там целый вечер. Эта комната стала ее убежищем, секретным местом, о котором не знал никто, даже ее сестра Иоланда.
Когда однажды Маргарита увидела людей из Парижа в замечательной отцовской библиотеке, она прокралась туда ночью и перенесла в комнату в башне столько книг, сколько смогла унести. Она не испытывала ни малейших угрызений совести, даже когда услышала раздававшееся по всему дому эхо криков вернувшегося отца, отдававшего какие-то распоряжения. Он был здесь чужим, как бы ни раболепствовала перед ним ее мать. Маргарита не знала, что такое выкуп и почему они должны его платить, но бережно хранила спасенные из библиотеки книги, даже ту, которую слегка погрызли мыши.
Внутреннее пространство Сомюра представляло собой лабиринт лестниц и коридоров, в котором посторонний мог легко заблудиться. Однако, сколько она себя помнила, это был ее мир. Маргарита знала здесь каждый уголок и закоулок. Потерев поцарапанный локоть, она проскользнула в дом, быстро пересекла коридор и вошла в просторную пустую комнату, стены которой были отделаны панелями из дуба. Если бы мать увидела ее бегущей, то наверняка не одобрила бы этого. Маргарите почудился звук ее шагов. Едва успев испугаться, она вспомнила, что страх перед матерью остался в далеком прошлом, вместе с другими детскими страхами.
Стремительно преодолев два пролета деревянной лестницы, она оказалась на лестничной площадке, откуда по коридору можно было попасть в восточную башню. Старые доски пола давно покоробились и отстали от балок перекрытия. Вечерами напролет Маргарита расхаживала по ним, выписывая причудливые фигуры, и прислушивалась к издаваемому ими скрипу. Из-за него она называла эту комнату «вороньей».
Тяжело дыша, она остановилась, подошла к перилам и окинула взглядом банкетный зал, как делала это всегда. Ее охватывало странное чувство, когда она смотрела сверху на просторное помещение, находясь на уровне канделябров, из которых торчали желтые свечи. Интересно, подумала она, кто будет зажигать их сейчас, когда приедет король, ведь слуг, которые обычно занимались этим, уже давно уволили. Наверное, новые слуги, которых он нанял совсем недавно, после того, как ему удалось раздобыть где-то золото. Замок просто кишел ими, словно восточная башня мышами. Они сновали всюду, выполняя какие-то неведомые поручения, и были совершенно незнакомы ей.
Проходя через пустую холодную библиотеку, она невольно поежилась. Иоланда говорила, что в богатых домах библиотека обычно располагается на первом этаже, но, даже когда они еще были богаты, отца мало заботили книги. Тяжелые полки были покрыты толстым слоем пыли, и она, немного задержавшись, нарисовала пальцем на одной из них человеческое лицо, после чего двинулась дальше. Выглянув из окна библиотеки во двор, она нахмурилась при виде братьев, упражнявшихся в обращении с мечом. Жан со смехом колотил маленького Луи по коленям. Оглядевшись и удостоверившись в том, что ее никто не видит, Маргарита принялась грозить брату пальцем и ругаться, призывая Бога наказать его и желая, чтобы у него выступила сыпь в интимном месте. Это никак не повлияло на поведение Жана, но Луи в любом случае заслуживал наказания – хотя бы за то, что тем утром больно ущипнул ее.
К ее ужасу, Жан неожиданно поднял голову и встретился с ней взглядом. Он испустил истошный крик, который она услышала даже сквозь стекла. Маргарита похолодела. Братья любили гоняться за ней по коридорам и комнатам замка, приставляя сложенные ладони ко рту и имитируя звуки охотничьего рожка. Может быть, они слишком заняты, готовясь к прибытию короля? У нее упало сердце, когда она увидела, что Жан сорвался с места, остальные последовали за ним и вся троица скрылась из виду. Теперь в секретную комнату идти было нельзя. Братья еще не обнаружили ее, но, поднявшись в библиотеку, они обыщут всю эту часть замка. Было необходимо увести их куда-нибудь подальше отсюда.
Она бросилась бежать, высоко задрав юбку и бормоча проклятия с упоминанием сыпи в интимном месте. В последний раз они загнали ее в один из больших кухонных котлов и грозились зажечь огонь.
– Маман! – исступленно завизжала Маргарита. – Мама-а-ан!
Со всей скоростью, на какую только была способна, она сбежала по лестнице, почти не касаясь ступенек, с вытянутыми вперед руками, и бросилась по коридору в сторону материнских покоев. Изумленная служанка, державшая в руках ведро и швабру, едва успела отскочить в сторону, когда Маргарита пулей промчалась мимо. С нижнего этажа до ее слуха донеслось улюлюканье братьев, но она, не останавливаясь, пролетела три ступеньки вниз, затем взмыла на три ступеньки вверх – выдумка древнего строителя замка, не имевшая какого-либо практического назначения и смысла. Задыхаясь, она вбежала в гардеробную матери, увидела громоздкий шкаф, не раздумывая, распахнула дверцу и спряталась в его обширной утробе, найдя успокоение в запахе материнских благовоний и прикосновении.
Наступила тишина, хотя Маргарита все еще слышала, как где-то в отдалении Жан выкрикивает ее имя. Она изо всех сил старалась не раскашляться от поднятой ею пыли. Услышав скрип открывшейся двери, а затем звук шагов, она замерла, словно статуя, не смея пошевельнуться. Жан вполне мог послать маленького Луи искать сестру в другом месте, чтобы самому притаиться и дождаться, когда она решит, что находится в безопасности, и выдаст себя. Маргарита задержала дыхание и закрыла глаза. По крайней мере, в гардеробе было тепло, и они наверняка не осмелятся искать ее в комнатах матери.
Звуки шагов приблизились, и дверца внезапно распахнулась. В потоке хлынувшего внутрь дневного света Маргарита, зажмурившись, увидела отца.
– Что ты здесь делаешь, девочка? – резко спросил он. – Разве тебе не известно, что приезжает король? Если у тебя находится время для игр, значит у тебяслишком много времени.
– Да, мсье, прошу прощения. За мной гнался Жан, и я…
– Мне безразлично, чем ты занималась. Не трогай своими грязными руками платья матери. Ты только посмотри! Маргарита, ты уже не ребенок. Видишь, какие следы на них остались?
С опущенной головой Маргарита вылезла из гардероба и аккуратно закрыла дверцу. Она действительно испачкала ладони, когда сбегала по лестницам, хватаясь за грязные перила. В ее душе зрело негодование. Лорд Рене, возможно, ей и отец, но она его не помнила. Совершенно. Он явился в их дом, похожий на огромного белесого слизняка, и командовал ее матерью, словно служанкой. Его лицо покрывала неестественная бледность – видимо, от многолетнего пребывания в тюрьме. На нее яростно взирали маленькие черные глазки, наполовину скрытые тяжелыми нижними веками, из-за чего ему приходилось постоянно держать голову слегка откинутой назад, дабы он мог видеть окружающий мир. В тюрьме он явно не голодал, подумала Маргарита. Он жаловался жене на непомерную цену, которую заломил портной за его одежду, и в конце концов довел ее до слез.
– Если бы у меня была свободная минута, я бы приказал тебя выпороть, Маргарита. Все эти платья необходимо отчистить!
Он еще некоторое время кричал, размахивая руками, тогда как Маргарита стояла с опущенной головой, старательно изображая раскаяние. В доме было достаточно слуг для того, чтобы отскоблить каждый камень и отполировать каждую панель из превосходного французского дуба. Кто был виноват в том, что все в доме покрыто толстым слоем пыли, если не этот человек, разоривший Сомюр ради своего тщеславия? Маргарита слышала, как он сетовал в разговоре с ее матерью на состояние замка. Но Сомюр слишком велик, чтобы его можно было поддерживать в порядке без армии слуг.
Слушая ругань отца, Маргарита послушно кивала головой. Он называл себя королем Иерусалима, Неаполя и Сицилии, которых она никогда не видела. Стало быть, она являлась принцессой, но у нее не было уверенности в этом. В конце концов, он не сумел завоевать ни одну из этих земель, а документы, обосновывавшие его претензии, были абсолютно бесполезны. Ему оставалось лишь исходить злобой и писать возмущенные письма. Она ненавидела его. При воспоминании о недавнем разговоре с матерью ее лицо залила краска. Маргарита прямо спросила ее, почему бы ему опять куда-нибудь не уехать. В ответ мать поджала губы и заговорила с ней непривычно резко, как не говорила никогда прежде.
Почувствовав, что тирада отца подходит к концу, Маргарита отогнала воспоминания прочь.
– Да, мсье, – в очередной раз смиренно произнесла она, кивнув головой.
– Что? – спросил герцог, повысив голос. – Что ты имеешь в виду, повторяя «да, мсье»? Ты вообще слушаешь меня?
На его бледных щеках проступили красные пятна.
– Убирайся! – рявкнул он. – Чтобы я не видел тебя до тех пор, пока ты мне не понадобишься! Понятно? У меня есть более важные дела, нежели учить тебя манерам, которых тебе явно недостает. Носится по всему дому, словно безумная! Когда король уедет, я придумаю для тебя наказание, которое ты долго будешь помнить. А теперь вон отсюда!
Дрожа всем телом, с залитым краской лицом, Маргарита удалилась. В коридоре ей встретился брат Луи, и она впервые увидела на его лице сочувствие.
– Жан ищет тебя в большом зале, – пробормотал он. – Если хочешь избежать встречи с ним, иди кругом, через кухню.
Маргарита кивнула. Луи считал себя умным, но она хорошо знала его. Жан поджидал ее в кухне или где-то поблизости от нее, это было очевидно. Они не смогут затолкать ее в котел, поскольку в кухне полно людей, готовящих еду к приезду короля, но брат, вне всякого сомнения, придумал для нее что-нибудь не менее подлое. Исполненная достоинства, Маргарита не бежала, а шла, борясь с непонятно почему появившимися слезами. Ее ничуть не волновало, что она вызвала гнев отца. С какой стати? Она решила отыскать мать среди этой всеобщей суеты. Откуда взялись все эти слуги? Деньги у них давно кончились, и продавать больше было нечего.
К вечеру ее братья прекратили охоту и отправились одеваться для участия в пире. Людей в Сомюре прибавилось, когда в замок прибыл авангард свиты короля Карла. Наряду с кухарками, нанятыми в благородных домах и соседних деревнях, в кухне появились шеф-повара, контролировавшие все стадии приготовления праздничных блюд, а в жилых помещениях – полдюжины людей в черных одеждах, осмотревших каждый уголок в поисках шпионов или убийц. Отец Маргариты ничего не сказал, когда посланцы короля устроили допрос его людям. Обитатели всех соседних деревень уже знали о визите короля. Когда опустились сумерки и в небе появились кувыркающиеся ласточки, с полей и огородов к замку потянулись крестьяне с семьями. Они стояли вдоль дороги, ведущей к Сомюру, вытягивая шеи в надежде увидеть короля. Когда тот проезжал мимо них, мужчины махали шляпами, оглашая окрестности приветственными криками.
Прибытие короля Карла оказалось не столь впечатляющим, как того ожидала Маргарита. Из окна башни она наблюдала за тем, как по дороге с юга приближалась небольшая, не более двадцати человек, группа всадников, в центре которой ехал стройный мужчина в голубом плаще, отвечавший на приветствия крестьян. Интересно, думала Маргарита, уж не думает ли он, что мир наполнен радостными людьми, которые составляют часть ландшафта, подобно деревьям, рекам или горам.
Когда королевская свита проезжала через главные ворота, Маргарита высунулась в открытое окно. Оказавшись во дворе, король спешился и передал поводья слуге. Он показался ей вполне обычным человеком. Его спутники – мужчины с суровыми, серьезными лицами – осматривались, не скрывая отвращения. В душе Маргариты тут же поднялась волна возмущения. Она видела, как Рене неловко поклонился королю, прежде чем они вошли внутрь замка. До ее слуха доносился громкий, хриплый голос отца. Слишком старается, подумала Маргарита. Такой человек, как король, должен был давно устать от лести.
Пир получился довольно убогим. Маргарита и Иоланда сидели в дальнем конце стола, облаченные в тесные платья, от которых пахло камфарой и древесиной кедра, слишком дорогие, чтобы на них можно было сажать пятна. Их братья располагались ближе к королю и не сводили с него глаз, словно усталые и промерзшие странники, которые никак не могут наглядеться на огонь очага на постоялом дворе. На правах старшего сына хозяина Жан несколько раз пытался завязать беседу, но его речи были настолько высокопарными и неестественными, что Маргарита с трудом сдерживала смех. В зале царила чрезвычайно принужденная атмосфера и было невыносимо душно, а Иоланда, разумеется, щипала ее под столом, чтобы она, вскрикивая от неожиданности, ставила себя в неловкое положение. В ответ Маргарита тыкала в нее серебряной вилкой из столового сервиза, какого она никогда не видела прежде.
Она знала, что ей нельзя раскрывать рот. Ее мать Изабелла прямо сказала ей об этом. Поэтому она сидела молча, в то время как вино лилось рекой и между переменами блюд король удостаивал благосклонной улыбкой ее отца или Жана.
По мнению Маргариты, Карл был слишком худ и длиннонос, чтобы его можно было назвать симпатичным. Над маленькими, похожими на бусинки черными глазами пролегали тонкие, словно выщипанные, брови. Она представляла его громогласным и бородатым и думала, что на голове у него будет корона. Однако король обманул ее ожидания. Он нервно ковырялся столовыми приборами в еде, которая ему явно не нравилась, а изображая улыбку, просто приподнимал уголки губ.
Время от времени ее отец прерывал неловкое молчание историями и воспоминаниями о своей жизни при дворе, стараясь развлечь гостей пустой болтовней. Некоторое оживление за столом возникало лишь в те моменты, когда он хлопал в ладоши и слуги быстро наполняли опустевшие кубки вином. Маргарите было стыдно за него. Она видела, что король откровенно скучает, хотя этого не видел лорд Рене. Пробуя очередное блюдо, она силилась представить, сколько оно могло стоить. Зал освещали дорогие восковые свечи, которые обычно зажигали только на Рождество. Судя по всему, после этого приема им придется на несколько месяцев затянуть пояса. Маргарита пыталась извлекать из всего этого хоть какое-то удовольствие, но вид сотрясающейся от смеха головы отца ее слишком злил. Она медленно потягивала сидр, питая надежду, что присутствующие заметят ее неодобрение и, возможно, даже сконфузятся. Было бы неплохо, если бы они обратили внимание на скромную, строгую девушку, а потом взглянули бы на свои тарелки с горами почти нетронутой еды. Ей было известно, что король Карл встречался с Жанной д’Арк, и она страстно желала расспросить его о ней.
Лицо Марии, сестры отца, сидевшей рядом с королем, выражало такое же неудовольствие, как и лицо Маргариты. Раз за разом девушка замечала, как взгляд тетки скользит по шее ее матери, на которой отсутствовали какие бы то ни было украшения. Это было единственное, что Рене не смог ни у кого позаимствовать для банкета. Все материнские драгоценности ушли на финансирование его провальных военных походов. Грудь самой Марии, которая была женой короля, украшало роскошное рубиновое колье. Маргарита старалась не задерживать на нем взгляд, но ведь оно было призвано привлекать внимание, разве нет? Казалось бы, замужняя дама не должна стремиться к тому, чтобы мужчины рассматривали ее грудь подобным образом, но она, по всей очевидности, стремилась к этому. Маргарита заметила, что тетка перевела взгляд с пустых груди и ушей матери на великолепные гобелены, висевшие на стенах. Наверное, пытается вспомнить их, ведь она выросла в Сомюре вместе с Рене, подумала Маргарита. Как и слуги, гобелены были одолжены у соседей на несколько дней. У нее возникло впечатление, будто она слышит, как мысли тетки щелкают, подобно костяшкам счет. Мать всегда называла Марию жестокосердной. Тем не менее ей удалось завоевать сердце короля, а вместе с ним и прелести королевской жизни.
Маргарите не давал покоя вопрос: что могло привести короля Карла в Сомюр? Она знала, что за столом никаких серьезных разговоров не будет – может быть, после того, как король отдохнет, или на следующий день, после охоты. Маргарита решила подняться на балкон над главным залом, когда ей разрешат пойти спать. Отец пригласил короля посидеть у большого камина и насладиться винами изысканных сортов. Она придвинулась к Иоланде в тот самый момент, когда сестра приготовилась ущипнуть ее за руку.
– Только прикоснись ко мне, я схвачу тебя за ухо так, что ты завопишь от боли, – шепнула она ей.
Иоланда резко отдернула руку. Пятнадцатилетняя сестра была, пожалуй, ее самой близкой подругой, хотя в последнее время она все чаще напускала на себя вид взрослой дамы и говорила Маргарите, что больше не может играть в детские игры. Она даже отдала ей свою красивую раскрашенную куклу, заявив, что отныне не нуждается в игрушках.
– Поднимешься со мной после пира по задней лестнице на балкон, тот, что в вороньей комнате?
В раздумье Иоланда слегка склонила голову набок. Новое волнующее ощущение взрослости боролось в ее душе с желанием услышать, о чем король будет разговаривать с их отцом.
– Если только ненадолго. Я знаю, ты боишься темноты.
– Это ты трусиха, Иоланда. А вот я не боюсь пауков, даже больших. Так ты пойдешь?
Маргарита ощутила на себе неодобрительный взгляд матери. Она протянула руку и взяла со стола какой-то разрезанный плод. Он был восхитителен на вкус, и она не могла вспомнить, когда в последний раз их обед завершался столь изысканным десертом.
– Пойду, – прошептала Иоланда, едва шевеля губами.
Маргарита молча кивнула, не отваживаясь открыть рот, дабы не навлечь на себя материнский гнев. Тем временем отец рассказывал скучную историю об одном своем арендаторе-крестьянине. Король иногда посмеивался, и вслед за ним посмеивались остальные. Обед, вне всякого сомнения, удался, но Маргарита прекрасно понимала, что Карл приехал в Сомюр не ради изысканных вин и блюд. Опустив голову, она исподтишка рассматривала короля Франции. Он выглядел вполне заурядно, но ее братья были явно очарованы им. Они ловили каждое его слово. Маргарита едва сдержала улыбку, представив, как на следующее утро она посмеется над ними. Это станет местью им за то, что они охотятся на нее, словно на маленькую лисицу.
Глава 3
Маргарита бесшумно прошла босыми ногами по вороньей комнате. Прошлым летом она с помощью куска угля пометила крестиками все места на полу, где скрипели стыки досок. Отблески огня камина в большом зале освещали балкон. Она прокралась туда на цыпочках, и ее движения напоминали танцевальные па. «Вороны» хранили молчание. Маргарита повернулась и жестом позвала Иоланду. Немного поколебавшись, та не смогла противостоять искушению и двинулась к балкону по полированным доскам пола, которые время от времени издавали стонущие звуки. Каждый раз девушки замирали, но их отец и король, сидевшие у камина, в котором шипели и потрескивали дрова, похоже, не слышали скрипа половиц у них над головами. Старый замок постепенно затих, погрузившись в сон. В конце концов Иоланда добралась до балкона, расположилась возле сестры, и они принялись наблюдать через деревянные доски парапета за происходящим внизу.
Большой зал пережил разграбление Сомюра и почти полностью сохранил свой первоначальный вид. Возможно, от алчных парижан его гобелены и замечательную мебель спасло то, что он являлся сердцем замка, средоточием его повседневной жизни. Камин был настолько большим, что взрослый человек мог войти в него, не склоняя головы. В нем весело потрескивало бревно размерами с небольшой диван, а лежавшие на нем концы черных железных кочерег раскалились добела. Король Карл сидел в огромном кресле с набивкой, установленном рядом с камином, в то время как Рене Анжуйский возился с кубками и бутылками. Маргарита с восхищением наблюдала за тем, как отец погрузил одну из кочерег в кубок с вином. Струя шипящего пара наполнила атмосферу тонким, сладковатым ароматом. Она ощутила запах гвоздики и корицы. К сожалению, жар камина не достигал ее наблюдательного пункта. Камни замка впитывали тепло, особенно по ночам. Маргарита, которая сидела, поджав под себя ноги, ежилась от холода. Она была готова тут же юркнуть в комнату, если отец поднимет голову и посмотрит на балкон.
Перед тем как уединиться в большом зале, мужчины переоделись. На отце был стеганый халат, свободные брюки и фетровые башмаки. В мерцающем свете, с кочергой в руках, испускающей струи пара, он напоминал волшебника. Король был облачен в громоздкий плащ из материала с блестками, с поясом. У Маргариты возникло странное ощущение, будто она стала свидетельницей некоего тайного ритуала, совершаемого магами. Однако звуки елейного голоса отца тут же разрушили эту иллюзию.
– Вы поставили их в такое положение, ваше величество, и никто другой. Если бы вы не захватили Орлеан и не укрепили армию, превратив ее в ту могущественную силу, какую она сейчас собой представляет, они не просили бы сейчас перемирия. Это служит признаком нашей силы и их слабости. Они пришли к нам, ваше величество, в качестве просителей. Это принесет славу как вам, так и Франции.
– Возможно, Рене, вы и правы. Но они хитры и умны, почти как евреи. Если бы меня убивала жажда и англичанин предложил бы мне чашу воды, я, прежде чем принять ее, подумал бы, какую выгоду это может ему принести. Мой отец был более доверчив, и за его доброжелательность они отплатили ему обманом.
– Ваше величество, я согласен с вами. Надеюсь, я никогда не стану столь доверчив, чтобы после обмена рукопожатием с английским лордом не проверить свои карманы! И тем не менее ваш посол сообщает, что их король почти не разговаривает с ним и всячески его избегает. Этот Генрих пошел не в отца, иначе они уже давно вновь принялись бы опустошать Францию. Я уверен, это предложение свидетельствует об их слабости, и благодаря этой слабости мы сможем вернуть утраченные нами земли. В пользу Анжу, ваше величество, но также и в пользу Франции. Как мы можем позволить себе упустить такую возможность?
– Именно поэтому я подозреваю, что они устроили нам ловушку, – мрачно произнес король, сделав глоток горячего вина и выдохнув облачко пара. – О, я могу поверить в то, что им нужна французская принцесса для улучшения их прогнившей династии, для насыщения ее свежей кровью. Двух моих сестер отдали англичанам, Рене. В последние годы мой отец был… несколько непостоянен. Думаю, он не осознавал полностью опасность своего шага, когда отдавал Изабеллу их королю Ричарду[6] и мою любимую Екатерину английскому мяснику[7]. Стоит ли удивляться, что теперь они претендуют на мой престол, мое наследство? Разве это не наглость, Рене? Этот мальчик Генрих наполовину ангел, наполовину дьявол. Подумать только, английский король – мой племянник! Святые, должно быть, смеются – или плачут, даже и не знаю.
Король осушил кубок, засунув внутрь свой длинный нос, скривился, будто ему в рот попал осадок, и смахнул рукавом с губ темно-красные капли. Погрузившись в мысли, он сделал ленивый жест отцу Маргариты, который вновь наполнил кубок и вынул из камина еще одну кочергу.
– Я не хочу подкреплять их претензии еще одной каплей французской крови, лорд Анжу. Вы хотите, чтобы я оставил без наследства своих детей ради иностранного короля? И во имя чего? Маленького Анжу? Мэна? Перемирия? Скорее я соберу армию, разобью их в пух и прах и сброшу в море. Вот что я хочу сделать, вместо того чтобы заключать перемирие. Разве можно, обладая достоинством и честью, спокойно смотреть, как они торгуют пшеницей и соленым горошком в Кале, попирая ногами землю Франции?
Маргарита сверху видела, как изменилось выражение лица отца. Прежде чем ответить королю, он задумался, очевидно тщательно подбирая слова. Она знала, что мать дает ему конопляное масло и отвар сенны, поскольку он страдал запорами вследствие длительного пребывания в заключении. Его обычно бледное, одутловатое лицо налилось кровью от вина или жара, исходившего от камина, и Маргарите казалось, будто этот человек изнутри наполнен чем-то отвратительным.
Испытываемое ею чувство неприязни к нему было настолько сильным, что она, вопреки здравому смыслу, желала, чтобы ему не удалось добиться того, к чему он стремился.
– Ваше величество, я в полном вашем распоряжении. Если вы скажете, что нужно воевать, весной я отправлюсь с армией в поход против англичан. Вероятно, нам опять будет сопутствовать удача, как в случае с Орлеаном.
– Или как в случае с Азенкуром, – язвительно произнес король.
Его рука дернулась, как будто он собирался швырнуть кубок в огонь. Сделав видимое усилие, Карл взял себя в руки.
– Клянусь, если бы я был уверен в победе, то завтра же поднял бы знамена.
Некоторое время он размышлял, пристально глядя на колеблющиеся языки пламени.
– Но я видел, как сражаются англичане. Я помню этих краснолицых, торжествующе ревущих животных. Им неведома культура, они настоящие дикари.Вам это известно, Рене. Вы видели этих мужланов, с их мечами и луками, этих толстых мясников, способных только убивать.
Он в раздражении махнул рукой, словно отгоняя неприятные воспоминания, но Рене все же осмелился перебить короля, прежде чем тот успел окончательно похоронить все его надежды и планы.
– Каким бы это стало триумфом – вернуть четверть их владений во Франции без единого сражения, ваше величество! За обещание перемирия и принцессу мы выиграем больше, чем за десятилетие войны с ними. У них больше нет Льва Англии, и мы лишим их сердца Франции.
Карл фыркнул:
– Я прекрасно вас понимаю, Рене. Вы хотите вернуть свои родовые земли. Ваша выгода вполне очевидна. А вот моя не вполне!
– Не могу не согласиться с вами, ваше величество. Вы прозорливее и дальновиднее меня. И все же я смогу служить вам лучше, владея Анжу и Мэном. Я верну свои долги короне, ваше величество. Наше приобретение – это их потеря, и даже один акр французской земли стоит небольшого риска, я убежден в этом. – Заметив на лице короля тень сомнения, он усилил напор. – Один акр французской земли стоит много, ваше величество, и даже еще больше, когда он отбирается у старого врага. Это победа – пусть и одержанная за столом переговоров, а не на поле битвы. Ваши лорды будут видеть лишь то, что вы отвоевали эти земли у англичан.
Король кивнул, затем поставил кубок на каменный пол и потер глаза.
– Если я соглашусь, ваша дочь станет английской королевой. Я полагаю, она обладает сильным характером?
– Ваше величество, она сама скромность и воплощение благородства. Присутствие преданного члена моей семьи при английском дворе только укрепит ваши позиции.
– Да… пожалуй, – неуверенно согласился Карл. – Но это попахивает инцестом, Рене, не так ли? Король Генрих приходится мне племянником. И ваши дочери тоже приходятся мне племянницами. Я буду вынужден обратиться к папе за специальным разрешением, а оно обойдется нам недешево, если мы хотим получить его в течение десяти лет.
Рене улыбнулся, явно испытывая облегчение. Он знал, что англичане сами обратятся в Рим за разрешением, если он потребует этого. Ему также было известно, что его король выторговывал титул в обмен на соглашение. Тот факт, что сокровищница Сомюра завалена пустыми мешками и служит обиталищем паукам, ничуть его не волновал. Он мог занять у евреев сколько угодно.
– Мой господин, для меня будет честью взять на себя эти расходы. Я так понимаю, мы близки к решению?
Карл медленно опустил голову. У него на лице было такое выражение, будто он пытается достать языком застрявший в зубах кусочек пищи.
– Очень хорошо. В этом деле я буду руководствоваться вашими советами, Рене. Вы снова станете лордом Анжу и Мэна. Надеюсь, вы довольны?
Рене зарделся от волнения и удовольствия:
– Вы можете во всем полагаться на меня и располагать мною, как вам угодно, ваше величество.
Рене преклонил колено и поцеловал королю руку. Маргарита повернулась к сестре и увидела, что та сидит с округлившимися глазами и открытым ртом. Она аккуратно закрыла ей рот пальцем, заметив при этом, что у нее самой дрожит рука.
– Я уже обручена, – прошептала Иоланда. – Отец ни за что не разорвет мою помолвку.
Не сговариваясь, они поползли обратно в комнату, вздрагивая при каждом скрипе половиц.
Оказавшись в темном коридоре, девушки поднялись с пола. Раскрасневшаяся от волнения Иоланда схватила сестру за руки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно ей хотелось танцевать.
– Ты выйдешь замуж за короля, Маргарита. Ведь речьнаверняка шла о тебе.
– За английского короля, – с сомнением произнесла Маргарита. Она понимала, что со временем ей подберут мужа, но думала, что заниматься этим или, по крайней мере, участвовать в этом будет мать. Маргарита с раздражением взглянула на сестру, которая уже начала пританцовывать, словно малиновка.
– Меня выторговали, словно призовую телку, Иоланда. Ты же слышала. Это… это уж слишком.
Иоланда обняла сестру и потащила ее в другую комнату, еще более темную, поскольку в нее не проникали отблески огня с балкона, освещаемую лишь бледным лунным светом.
– Ты будешькоролевой, Маргарита. И это главное. Их Генрих, по крайней мере, молод. Тебя могли бы отдать за какого-нибудь старого толстого лорда. Ты разве не рада? Когда мы станем взрослыми, мне придется кланяться тебе при встрече. И нашим братьям тоже!
При мысли о том, что Жан будет вынужден признать ее превосходство, ее губы медленно раздвинулись в улыбке. Это действительно было здорово.
– Я смогу приказать какому-нибудь английскому гвардейцу засунуть его в котел, – сказала она со смехом.
– Конечно, и никто не остановит тебя, потому что ты будешь королевой.
Заразившись восторгом Иоланды, Маргарита крепко сжала руку сестры.
Вечером город Анжер был прекрасен. Хотя столица Анжу находилась под господством англичан, ее жители редко сталкивались с проявлениями иностранного гнета, если не считать общения со сборщиками налогов. Рюбен Мозель собрал в своем доме, стоявшем на берегу реки, множество английских купцов, как делал это каждый год. Расходы на вечеринку всегда оправдывали себя в торговле, и он считал это мероприятие хорошим вложением.
По сравнению с французами и англичанами одевался он очень просто, в неброские наряды темных тонов. У него давным-давно сложилась привычка не демонстрировать свое богатство посредством одежды. Не имело никакого значения то, что он мог купить и продать многих из присутствовавших в его доме людей, и то, что треть из них были должны ему целое состояние – в виде золота, земель или деловых связей. И в стенах своего банка, и за их пределами он являл собой олицетворение скромности.
Рюбен увидел, что его жена беседует с лордом Йорком, и услышал, как она говорит ему, чтобы он чувствовал себя как дома. Сара была настоящим сокровищем. У нее гораздо лучше, чем у него, получалось общаться с грубоватыми и бесцеремонными английскими захватчиками. Рюбен вообще отдавал предпочтение французам, которые отличались утонченным умом, более подходящим для того, чтобы разбираться в нюансах бизнеса. Однако Йорк командовал английскими войсками в Нормандии, и никаких сомнений в целесообразности его приглашения быть не могло. Этот человек контролировал контракты на огромные суммы, поскольку ему было необходимо чем-то кормить своих солдат. Тяжело вздохнув, Рюбен повторил про себя дежурную фразу на английском и приблизился к ним, протиснувшись сквозь толпу.
– Милорд Йорк, – вкрадчиво произнес он, – я вижу, вы уже познакомились с моей женой. Для нас большая честь принимать вас в нашем доме.
Английский аристократ повернулся, чтобы посмотреть, кто это обращается к нему, и Рюбен предпринял неимоверное усилие, чтобы улыбнуться под взглядом, исполненным нескрываемого презрения. Казалось, пауза длилась целую вечность. Наконец Йорк соизволил кивнуть ему.
– A-а, хозяин, – сказал он небрежным тоном. – Разрешите представить мою жену, герцогиню Сесилию.
– Чрезвычайно приятно, мадам. – Рюбен поклонился.
Она не протянула ему руку, хотя он потянулся к ней. Пришлось скрыть свое смущение, сделав вид, будто он просто решил переложить бокал с вином из одной руки в другую. На груди герцогини сверкали алмазы. Холодный взгляд, тонкие губы, неулыбчивое лицо – она вполне соответствовала своему мужу. Ее брови были почти полностью выщипаны, а лоб пересекала лента, усыпанная драгоценными камнями.
– У вас прекрасный дом, мсье, – заметила она. – Муж говорил, вы занимаетесь торговлей.
Последнее слово герцогиня произнесла с таким выражением, как будто боялась испачкать об него губы.
– Благодарю вас, мадам. Я владею небольшим банком и занимаюсь торговлей, главным образом на местном уровне. Храбрые солдаты вашего мужа должны быть сыты и находиться в зимнее время в тепле. Задача по обеспечению их всем необходимым отчасти лежит и на мне.
– За что вы получаете целое состояние золотом, – вмешался в разговор Йорк. – Я уже подумываю о том, чтобы обратиться к другим поставщикам, мсье Мозель, но здесь не место для обсуждения таких дел.
Рюбен слегка смутился, хотя ему не раз приходилось слышать подобные заявления.
– Надеюсь, мне удастся разубедить вас, милорд. Наше сотрудничество выгодно нам обоим.
При упоминании о выгоде у герцогини скривились губы, но Рюбен продолжал улыбаться, изо всех сил стараясь, чтобы улыбка у него выходила как можно более искренней.
– Очень скоро подадут ужин, мадам. Надеюсь, вы в полной мере насладитесь теми маленькими удовольствиями, которые мы имеем возможность вам предоставить. Если у вас есть немного времени, вечером оранжерея поистине восхитительна.
Он уже собрался с извинениями удалиться, как вдруг из сада донеслись грубые голоса. Один из местных фермеров уже в течение некоторого времени пытался привлечь его к суду. Дело было несущественным, и Рюбен находился в слишком хороших отношениях с городскими чиновниками, чтобы беспокоиться по поводу какого-то бедного крестьянина с его жалобой. По всей очевидности, этот дурак явился на ежегодную вечеринку, чтобы устроить скандал. Он переглянулся с женой. Та все прекрасно поняла.
– Мне нужно идти к другим гостям, – сказал он извиняющимся тоном. – Леди Йорк, милорд. Прошу меня простить.
Шум постепенно усиливался, и гости начали поворачивать голову в сторону сада. Рюбен ловко проскользнул сквозь толпу, принося извинения одним и перебрасываясь парой слов с другими, кого он хорошо знал. Жена наверняка сумеет развлечь английского лорда и его чопорную жену. Сара была для него поистине божьим даром.
Этот дом когда-то принадлежал одному французскому барону, который после очередного военного поражения Франции был вынужден продать все свое имущество. Рюбен приобрел его, к большому неудовольствию местных аристократов, которым очень не понравилось, что еврей завладел домом христианина. Однако англичане проявляли большую терпимость в таких вопросах, или, по крайней мере, их было легче подкупить.
Рюбен подошел к большим, от потолка до пола, застекленным окнам, выходившим на лужайку. Сегодня они были открыты, чтобы в дом мог проникать теплый воздух. Он нахмурился, увидев солдат, топтавших аккуратно постриженную траву. Гости, разумеется, прислушивались к тому, что происходило в саду, и поэтому он заговорил спокойным тоном, не повышая голос:
– Джентльмены, видите ли, я устраиваю званый ужин для своих друзей. Не может ли это подождать до завтрашнего утра?
– Вы Рюбен Мозель? – спросил один из солдат.
В его голосе прозвучала насмешка, но Рюбен сталкивался с этим ежедневно, и выражение его лица ничуть не изменилось.
– Совершенно верно. Вы находитесь в моем доме, сэр.
– Вы неплохо устроились, – сказал солдат, заглядывая в окно.
Рюбен кашлянул, испытывая смутное волнение. Его собеседник держался уверенно и не проявлял ни малейшего почтения к признакам богатства и власти, как того можно было ожидать.
– Могу я иметь честь узнать также и ваше имя? – холодно поинтересовался Рюбен. Солдат не заслуживал вежливого обращения, но за этой сценой наблюдало слишком много глаз.
– Капитан Ресин Сомюр, мсье Мозель. Мне приказано арестовать вас.
– Прошу прощения? На каком основании? В чем меня обвиняют? Это ошибка, капитан, уверяю вас. Здесь находится магистрат. Разрешите мне отвести вас к нему, и он объяснит…
– У меня приказ, мсье. Обвинение вам будет предъявлено в Департаменте. А теперь прошу следовать за мной. Объясняться будете с судьей.
Рюбен пристально смотрел на капитана. Руки у него были грязными, от униформы исходил запах давно не мытого тела, но его уверенность внушала тревогу. Трое других солдат скалили желтые зубы, явно наслаждаясь тем, что причиняют беспокойство стольким людям. При мысли, что ему придется идти с этими людьми, тело Рюбена начало покрываться холодным потом.
– Могу ли я вам чем-нибудь помочь, мсье Мозель? – послышался голос у него за спиной.
Рюбен обернулся и увидел лорда Йорка, стоявшего с бокалом вина в руке. Он вздохнул с облегчением. Плечистый, с выступающим вперед подбородком, английский аристократ сам выглядел как солдат. Поведение французских солдат сразу стало почтительнее.
– Вот… капитан говорит, что ему приказано арестовать меня, лорд Йорк, – ответил Рюбен, намеренно упомянув титул. – Он еще не сказал, в чем меня обвиняют, но я убежден, что здесь какая-то ошибка.
– Понятно. В чем заключается обвинение? – спросил Йорк.
Рюбен видел, что капитан пытается придумать дерзкий ответ, но в конце концов тот только пожал плечами. Было в высшей степени неразумно выводить из себя человека, имевшего такую репутацию и пользовавшегося таким влиянием, как Йорк, – во всяком случае, со стороны скромного капитана.
– Богохульство и колдовство, милорд. Он должен предстать перед судом в Нанси.
У Рюбена от изумления отвалилась челюсть.
– Богохульство и… это безумие, мсье! Кто меня обвиняет?
– Я не вправе говорить это, – ответил капитан. Он смотрел на лорда Йорка, сознавая, что тот может в любой момент вмешаться.
Рюбен тоже повернулся к англичанину:
– Милорд, если вы убедите их вернуться завтра утром, я смогу найти свидетелей и доказательства того, что это обвинение ложно.
Йорк взглянул на него сверху вниз, и в его глазах отразился свет факелов.
– Насколько я понимаю, данное дело не относится к юрисдикции английского суда. Меня это совершенно не касается.
Услышав эти слова, капитан улыбнулся, шагнул к Рюбену и сжал его руку:
– Пожалуйста, не сопротивляйтесь, мсье. Пойдемте с нами. Не вынуждайте меня тащить вас силой.
Рюбену не верилось в реальность происходящего.
– Магистрат находится в моем доме, капитан! Почему вы не даете мне привести его сюда? Он все объяснит.
– Это дело отнюдь не местного уровня. Если вы скажете что-нибудь еще, я с большим удовольствием выбью вам зубы.
Рюбен потряс головой, будучи не в силах произнести от страха ни слова. Ему минуло пятьдесят, и он уже страдал одышкой.