Невинные
© Филонов А.В., перевод на русский язык, 2013
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *
От Джеймса: Кэролин Маккрэй – за подаренное вдохновение, ободрение и безграничную дружбу
От Ребекки: моему мужу, сыну и кошке Твинкл
Вот, Бог принял вашу жертву от рук священников, то есть служителей заблуждения.
Евангелие от Иуды 5:15
Лето 1099 года от Рождества Христова
Иерусалим
Голоса гибнущих возопили к пустынному солнцу, и белые, как кость, персты Бернарда стиснули висящий на шее крест. Прикосновение освященного серебра опалило его мозолистую от меча длань, отпечатавшись на окаянной плоти, будто тавро. Не обращая внимания на зловоние обугленной кожи, он лишь усилил хватку, принимая боль.
Ибо боль сия имела свое предназначение – служение Господу.
Вокруг него пехотинцы и рыцари хлынули в Иерусалим кровавой волной. Не один месяц крестоносцы пробивались через вражеские края. Девять из десяти простились с жизнью, так и не достигнув стен Священного града, – положившие живот в битвах, полегшие в беспощадной пустыне, сраженные языческими хворями. Выжившие же плакали, не скрывая слез, когда узрели Иерусалим впервые. Но вся сия кровь была пролита не втуне, ибо ныне град будет возвращен христианам сызнова, и суровую победу ознаменуют смерти тысяч неверных.
По убиенным – и по уже полегшим, и по тем, коих сия участь постигнет вскорости, – Бернард вознес торопливую молитву.
На большее времени у него не было.
Укрывшись за конной повозкой, он надвинул капюшон своего грубого рубища еще дальше на глаза, укрыв белоснежные волосы и бледное лицо еще дальше в тени. А затем ухватил жеребца под уздцы, погладив теплую шею животного и чуя биение его сердца не только кончиками перстов, но и слухом. Ужас бурлил в крови коня, испариной исходя с его блестящих от пота боков.
Однако же в крепкой узде животное шагнуло вперед обок него, потащив деревянную повозку по омытым кровью камням мостовой. В повозке находилась только железная клетка – достаточно просторная, чтобы уместить человека. Снаружи клетка была укутана толстыми кожами, скрывая то, что внутри. Но он-то знал. Как и конь, в ужасе закладывавший уши, тряся нечесаной черной гривой.
Выстроившись тесной фалангой, перед Бернардом шли его темные братья – рыцари Ордена сангвинистов, силой оружия прокладывая тропу. Каждому из них эта миссия была куда дороже собственного существования. Тягаться с ними силой и решимостью в сражении не дано было ни одному человеку на свете. Один из братьев вдруг взмыл высоко в воздух с мечами в обеих руках, изъявив свою нечеловеческую природу не только молниеносным сверканием стали, но и зловещим блеском острых зубов. Все они некогда были богомерзкими тварями, подобными запертой в клетке, лишенными душ и покинутыми на погибель, – доколе Христос не посулил им путь к спасению. Каждый заключил темный договор более не утолять свою жажду кровью людской, но лишь освященной кровью Христовой; сие благословение дозволило им ходить наполовину в тени, наполовину под солнцем, балансируя на острие клинка между благодатью и геенной огненной.
Ныне же, присягнув Церкви, каждый служил Богу и воителем, и священником.
Именно сие служение и повлекло Бернарда и прочих к вратам иерусалимским.
В окружении воплей и бряцания сражений деревянная повозка катила ровно и неуклонно. Чувствуя мучительный страх, Бернард жаждал, чтобы колеса крутились еще хоть чуть-чуть быстрее.
Надобно поспешать…
Однако и другая нужда донимала его столь же остро. Кровь капала со стен вокруг него, бежала ручейками по камням под ногами. Железная солоноватость пульсировала у него в голове, туманом наполняла сам воздух, пробуждая грызущий, нестерпимый голод. Он облизал сухие губы, будто пытаясь ощутить вкус того, что ему возбранено.
Страдал не только он.
Из темной клетки раздался вой вурдалака, учуявшего кровопролитие. Его клич воззвал к такому же чудищу, до сей поры таящемуся в Бернарде, – вот только узилище его упыря не из железа, но из обетов и благословений. И все же в ответ на этот вопль зверского голода кончики зубов Бернарда стали длиннее и острее, а жажда – неотступнее.
Слыша эти вопли, его братья устремлялись вперед с умноженной силой, будто убегая от своего прежнего естества.
О лошади сказать того же было нельзя. Как только тварь завыла, жеребец буквально окаменел.
Еще бы.
Демона Бернард изловил и заключил в клетку десять месяцев назад в брошенном деревянном хлеву под Авиньоном во Франции. За века подобным анафемским тварям давали разные имена. Хотя некогда они и сами были людьми, теперь же обратились в напасть, подстерегающую в темных местах, питая себя кровью людей и животных.
Едва заточив нечисть в клетку, Бернард обернул новое узилище толстым слоем кож, дабы внутрь не пробилась даже искорка света. Пелены защитили упыря от испепеляющего света денницы, но за эту защиту ему пришлось расплачиваться. Бернард держал его впроголодь, давая довольно крови, чтобы он выжил, но далеко не достаточно, дабы утолить аппетит.
Сего дня этот глад послужит Господу.
В такой мучительной близости от цели Бернард попытался снова заставить коня тронуться, утешительно поглаживая ладонью покрытый пеной нос животного, но оно не успокаивалось в попытке освободиться, наваливаясь на постромки то одним боком, потом другим.
Вокруг них сангвинисты кружили в знакомой свистопляске сечи. Вопли умирающих эхом отражались от равнодушных камней. Тварь в клетке билась о кожаные стенки, как в барабан, вереща от жажды включиться в резню, вкусить крови.
Заржав, конь в ужасе затряс головой.
Из окрестных улочек и переулков уже потянулись тучи дыма. Ноздри жег смрад горелой шерсти и плоти. Крестоносцы подпалили этот район города. Бернард начал опасаться, что они сотрут с лика земли единственную часть Иерусалима, куда ему надобно пробиться, – ту часть, где можно сыскать священное оружие.
Уразумев, что от коня больше проку не жди, Бернард вытащил меч и несколькими искусными ударами перерубил кожаную упряжь. Понукать почуявшего свободу жеребца не требовалось. Покинув постромки одним скачком, он отпихнул сангвиниста в сторону и устремился сквозь сечу.
«С Богом!» – мысленно проводил его Бернард.
И двинулся к задку телеги, понимая, что никого из братьев отвлекать от боя нельзя. Последние шаги он должен сделать в одиночку.
Как Христос со своим тяжким крестом.
Спрятав меч в ножны, Бернард плечом навалился на задок повозки. Оставшееся расстояние он будет сам толкать ее. В другой жизни, когда сердце еще билось, он был сильным, энергичным человеком. Теперь же наделен мощью, много превосходящей силу любого смертного.
Он порывисто передохнул, ощутив привкус крови, напоивший волглый воздух. Жажда подернула взор алой пеленой. Ему хотелось испить из каждого мужчины, женщины и ребенка в городе. Богомерзкое вожделение буквально раздирало его.
Но вместо того он вцепился в свой обжигающий крест, дозволяя священной боли наставить его на путь.
Он сделал медленный шаг, заставив колеса повозки совершить один оборот, за ним другой. И каждый приближал его к цели.
Но и грызущий страх возрастал на каждом шагу.
Не опоздал ли я уже?
Когда солнце уже клонилось к горизонту, Бернард наконец углядел свою цель. Он уже трепетал от изнеможения, почти исчерпав даже свою неистовую мощь.
В конце улицы, за последним рубежом, на коем яростно сражались защитники города, к равнодушным синим небесам возносился свинцовый купол мечети. Ее белый фасад замарали темные потеки крови. Даже с такого расстояния Бернард слышал испуганное биение сердец мужчин, женщин и детей, укрывшихся внутри толстых стен мечети.
Навалившись на повозку, он внимал молитвам о милосердии, возносимым их чуждому божку. Тварь в повозке им его не пожалует.
Равно как и Бернард.
Их ничтожные жизни суть прах по сравнению с наградой, каковую он алчет обрести, – с оружием, сулящим изгнать с лика земного все зло и нечисть.
Отвлеченный сим упованием, он не сумел помешать переднему колесу повозки попасть в глубокую трещину на мостовой, крепко засев между камнями. Дернувшись, телега остановилась.
Будто ощутив свое преимущество, неверные прорвали оборонительную фалангу вокруг повозки. Худой мужчина с всклокоченными черными волосами ринулся к Бернарду со сверкающим на солнце изогнутым клинком, намереваясь защитить свою мечеть и семью ценой собственной жизни.
Бернард принял цену, разрубив его молниеносным взмахом стали.
Жаркая кровь оросила священнические одеяния Бернарда. Хоть сие и возбраняется, за исключением крайней нужды, он, коснувшись потека, поднес пальцы к губам. И слизнул с их кончиков алую влагу. Он понесет епитимью после, хоть сотню лет, буде понадобится.
Начавшись с кончика языка, огонь разбежался по всем его членам, воспламеняя их новой энергией, сужая поле зрения до булавочного острия. Навалившись плечом на повозку, Бернард мощно толкнул, и колеса снова покатились по мостовой.
На устах его затрепетала молитва – просьба даровать силу, чтобы продержаться, и прощение за сей грех.
Он погнал повозку вперед, и братия расчистила для него дорогу.
Двери мечети показались прямо перед ним. Ее последние оборонщики погибали на пороге. Бросив повозку, Бернард одолел последние шаги до мечети и пинком распахнул запертую на засовы дверь с силою, каковой не сумел бы выказать ни один человек на свете.
Изнутри докатился единодушный вскрик ужаса, эхом отразившись от расписных стен. Сердца собравшихся бились в унисон от страха – слишком многие, слишком часто, дабы различить отдельные. Они сплавились в единый звук, подобный реву бурного моря. Искристая россыпь устрашенных взглядов воззрилась на него из мрака под куполом.
Бернард встал в дверном проеме, дабы они могли узреть его силуэт на фоне пожаров, охвативших город. Они должны признать его одежды священнослужителя и серебряный крест, дабы уразуметь, что их завоевали христиане.
Но что важнее, они должны осознать, что исхода для них нет.
Собратья-сангвинисты пробились к нему, встав плечом к плечу позади него у входа в мечеть. Не улизнет ни одна живая душа. Запах ужаса переполнял просторное вместилище – от плиточных полов до циклопического купола над головами.
Одним скачком Бернард вернулся к повозке. Стащил с нее клетку и повлек по ступеням к двери под визг железного днища, пропахивающего в каменных ступенях длинные черные борозды. Стена сангвинистов разомкнулась, дабы принять его, и снова сомкнулась у него за спиной.
Дотащив клетку, Бернард поставил ее на полированные мраморные плиты. Одним молниеносным движением его меч рассек запор клетки. Отступив, распахнул ржавую дверцу. Скрежет петель заглушил и биение сердец, и дыхание.
Тварь, освободившись впервые за многие месяцы, ступила вперед. Длинные конечности ощупывали воздух, будто нашаривая давно знакомые прутья.
По виду вурдалака Бернард едва угадывал, что тот некогда был человеческим существом, – кожа побелела, как у трупа, золотистые волосы отросли и сбились колтунами на спине, а конечности стали тонкими, как у паука.
В ужасе толпа попятилась от взора упыря, прижимаясь к дальним стенам, в страхе и панике давя оказавшихся в задних рядах. От них потянуло дыханием крови и страха.
Занеся меч, Бернард подождал, когда тварь повернется к нему лицом. Демон не должен вырваться на улицы. Он должен принести зло и богохульство в сии священные стены. Он должен попрать малейшую крупицу святого, какая могла здесь сохраниться. Лишь тогда сие пространство можно будет заново освятить во имя Бернардова Бога.
Будто услышав его мысли, упырь обратил морщинистое лицо к Бернарду. Оба глаза сверкнули млечной белизной. Он уже давно чурался солнца и был стар, когда состоялось обращение.
В помещении впереди захныкал ребенок.
Устоять перед этим искушением подобный монстр не мог.
Взмахнув костлявыми членами, он извернулся и ринулся на жертву.
Бернард опустил меч, более не потребный, дабы удержать чудище в повиновении. Посул крови и боли какое-то время удержит его в этих стенах.
Он понудил свои стопы следовать за смертоносной тварью. Ступив под купол, оградил свой слух от воплей и молитв, отвратил взор от растерзанных тел, через которые переступал. Он отказывался откликаться на удушливый зов крови, зависшей в воздухе.
И все же закрывать глаза на чудовище внутри его, только что подкрепленное парой капель алого, было невозможно. Оно алкало присоединиться к этому другому, кормиться, забывшись, безоглядно отдавшись сему простому позыву.
Дабы насытиться, утолить свою жажду по-настоящему впервые за годы и годы.
Бернард зашагал быстрее, опасаясь утратить волю, поддаться этому вожделению, – пока не достиг лестницы в дальнем конце.
И был остановлен безмолвием.
Позади него всякое биение сердец прекратилось. Эта недвижность парализовала его, и он замер, не в силах шелохнуться, пронзенный осознанием собственной вины.
А затем от купола отразился противоестественный визг – это сангвинисты наконец-то прикончили тварь, осуществившую свое предназначение.
Боже, прости меня…
Избавившись от этого зловещего безмолвия, Бернард побежал по ступеням и через петляющие коридоры под мечетью. Путь вел его в самые недра города. Насыщенная вонь резни преследовала его по пятам, таясь в тенях духами усопших.
И наконец повеяло новым ароматом.
Вода.
Упав на четвереньки, Бернард пополз в тесный туннель и узрел впереди мерцающий свет, манивший его, будто мотылька. В конце туннеля распахнулась пещера – достаточно высокая, чтобы выпрямиться во весь рост.
Выбравшись в нее, он встал на ноги. На одной стене висел тростниковый факел, бросавший мерцающие отблески на поверхность водоема с черной водой. Высокий потолок покрывал толстый слой копоти, скопившийся за многие поколения.
Едва Бернард ступил шаг вперед, как из-за валуна поднялась женщина. Сверкающие волосы цвета эбенового древа рассыпались по плечам, ниспадая на ее простую белую сорочку, гладкая и безупречная темно-коричневая кожа сияла. С изящной шеи свисал металлический осколок длиной с ее ладонь, подвешенный на золотой цепочке, покоясь между грудей правильной формы, проглядывающих сквозь полотняное одеяние.
Бернард стал священником уже давно, но его тело отреагировало на ее красоту. С громадным усилием он заставил себя встретиться с ней взглядом. Ее сияющие глаза глядели на дно его собственных оценивающим взором.
– Кто вы? – вопросил Бернард. Он не слышал биения ее сердца, но нутром знал, что она иная, чем тварь, сидевшая в клетке, иная даже, чем он сам. Даже издали он ощущал тепло, исходящее от ее тела. – Хозяйка Колодца?
Это прозвище он нашел выписанным на древнем листе папируса вкупе с картой того, что лежит внизу.
Она пропустила вопрос мимо ушей.
– Еси не готов к тому, что ищешь, – просто сказала она. Слова прозвучали на латыни, но акцент показался ему архаичным, древнее его собственного.
– Я ищу лишь знания, – парировал он.
– Знания? – Это единственное слово прозвучало горестно, как панихида. – Здесь обрящешь лишь разочарование.
И все же, должно быть, она осознала его решимость. Отступив в сторону, смуглой рукой с длинными, изящными пальцами указала на водоем. Плечо ее опоясывала тонкая золотая полоска.
Бернард шагнул мимо нее, едва не соприкоснувшись с ней плечами. Окружающий ее теплый воздух был напоен благоуханной свежестью лепестков лотоса.
– Совлеки ризы твои, – повелела она. – Да внидешь в воду такоже наг, якоже пришед на свет.
Остановившись у колодца, Бернард принялся теребить одеяния, отгоняя постыдные мысли, зароившиеся в сознании.
Она не пожелала отвести взор.
– Ты принес в сие священное место тьму смертей, слуга крестов.
– Оно будет очищено, – промолвил он в стремлении умиротворить ее. – Посвящено единому Богу.
– Лишьодному? – В ее бездонном взоре плеснулась скорбь. – Еси столь уверен?
– Аз есмь.
Она пожала плечами. От этого незначительного движения тонкая сорочка соскользнула с ее плеч, с шелестом опустившись на грубый каменный пол. Свет факела показал тело столь безупречное, что Бернард, позабыв об обетах, уставился во все глаза, упиваясь изгибами полных грудей, живота, длинных мускулистых ног.
Повернувшись, она нырнула в темную воду почти без всплеска.
Оставшись в одиночестве, он поспешно расстегнул пряжку пояса, сбросил окровавленные сапоги и сорвал одежды. Оставшись нагишом, прыгнул следом, устремляясь вглубь. Ледяная вода смыла кровь с его кожи, очистив от грехов.
Бернард выдохнул воздух из легких, ибо, будучи сангвинистом, в нем не нуждался. И стремительно погружался, плывя за ней. Далеко под ним нагие члены на миг серебристо сверкнули, а затем она проворно, как рыба, метнулась в сторону – и исчезла.
Он забил ногами, устремляясь глубже, но ее и след простыл. Коснувшись креста, он помолился о наставлении. Следует ли искать ее или продолжить свою миссию?
Ответ был прост.
Повернувшись, Бернард поплыл вперед, через петляющие коридоры, следуя карте у себя в голове, затверженной по обрывкам этого античного папируса, навстречу тайне, сокрытой глубоко под Иерусалимом.
Со всею скоростью, на какую отважился, он двигался в бездонной тьме по сложным переходам. Смертный скончался бы уже не единожды. Ведя одной рукой по камню, Бернард подсчитывал коридоры. Дважды его заносило в тупики, и приходилось возвращаться. Он подавил панику, твердя себе, что просто неправильно понял карту, и теша обещанием, что искомое место существует.
Его отчаяние уже дошло до пика, когда мимо него в ледяной воде вдруг скользнуло тело, что он ощутил течением, пробежавшим по коже, направляясь туда, откуда он приплыл. В испуге Бернард хотел схватиться за меч, но слишком поздно вспомнил, что оставил его в груде своих одежд.
Протянул руки к ней, но понял, что она уже скрылась.
Повернув в направлении, откуда она приплыла, он забил ногами с приумноженной энергией, продираясь сквозь набирающий силу страх, что придется плавать во тьме до конца света, так и не найдя искомое.
Наконец Бернард добрался до большой пещеры, стены которой расступились далеко в стороны.
Даже не видя, он понял, что нашел нужное место. Вода здесь казалась теплее, обжигая святостью, от которой кожа зазудела. Подплыв к стене, он поднял трясущиеся руки и начал ощупывать камень.
Под ладонями угадывался вырубленный в скале рисунок.
Наконец-то…
Его кончики пальцев ползли по камню в стремлении постичь высеченные там образы.
Образы, которые могут стать спасением.
Образы, которые могут привести к священному оружию.
Под пальцами он ощутил рельеф креста, нащупал распятую на нем фигурку – и возносящуюся над ним, того же человека с лицом, обращенным горе́, с руками, простертыми к небесам. А между телами протянулась линия, связывающая эту возносящуюся душу с распятым внизу телом.
Пока Бернард следовал по этой тропе, кончики его пальцев жгло огнем, предупреждая, что сделана эта линия из чистейшего серебра. От креста огненная дорожка текла по вогнутой стене пещеры к соседнему барельефу. Здесь Бернард обнаружил скопление людей с мечами, пришедших арестовать Христа. Ладонь Спасителя касалась головы одного из людей.
Бернард знал, что означает этот образ.
Исцеление Малха.
Этопоследнее чудо, явленное Христом перед воскрешением.
Плывя вдоль стены, Бернард вослед за серебряной линией прошел по череде чудес, явленных Иисусом за время жизни: насыщение народа пятью хлебами, воскрешение из мертвых, исцеления прокаженных. Он видел их мысленным взором, как въявь. И старался уберечь надежду, не растерять энтузиазм.
Наконец, он добрался до сцены, изображающей брачный пир в Кане, где Христос обратил воду в вино. Это былопервое известное чудо Спасителя.
Однако серебряная тропа тянулась от Каны дальше, пылая во тьме.
Но куда? Откроет ли она неведомые чудеса?
Бернард двинулся вдоль нее – лишь затем, чтобы наткнуться на широкую проплешину камня, крошащегося под пальцами. Он принялся лихорадочно водить ладонями по стене все более и более широкими дугами. Обрывки скрученной серебряной проволоки, врезанные в камень, обожгли кожу огнем. Боль отрезвила его, заставив взглянуть в лицо величайшему из своих страхов.
Эта часть барельефа уничтожена.
Он распростер руки по стене, пытаясь нашарить еще какие-нибудь барельефы. Согласно этим древним кускам папируса, история чудес Христа должна открыть тайник, где хранится священнейшее оружие из всех – способное уничтожить даже могущественнейшую окаянную душу одним прикосновением.
Он повис в воде без движения, постигнув истину.
Секрет уничтожен.
И он знал кем.
Ее слова эхом повторились у него в голове.
Знания? Здесь обретешь лишь разочарование.
Должно быть, найдя его недостойным, она отправилась прямиком сюда и стерла священный образ, прежде чем Бернард успел его отыскать. Его слезы мешались с холодной водой – и оплакивал он не утрату, а более суровую истину.
Я потерпел крах.
Все эти смерти сегодня были напрасны.
Часть I
Согрешил я, предав кровь невинную.
Они же сказали ему: что нам до того?
Мф. 27:4
Глава 1
18 декабря, 09 часов 58 минут по тихоокеанскому стандартному времени
Пало-Альто, Калифорния
Готовая всколыхнуться в душе паника держала ее на взводе.
Входя в аудиторию Стэнфордского университета, доктор Эрин Грейнджер внимательно оглядела ее от стены до стены, удостоверяясь, что находится здесь одна. Даже присела на корточки, чтобы заглянуть под пустые сиденья и убедиться, что никто там не прячется. И при этом держала одну руку на своем «глоке-19» в кобуре на лодыжке.
Стояло чудесное зимнее утро, солнце сияло с ясного неба в окружении белых облаков. При ярком свете, льющемся сквозь высокие окна, ей почти нечего было опасаться темных тварей, преследующих ее в ночных кошмарах.
И тем не менее после всего случившегося Эрин понимала, что собратья-люди способны на зло ничуть не меньше.
Выпрямившись во весь рост, она подошла к кафедре перед аудиторией, испустив вздох облегчения. Она понимала, что все эти страхи беспочвенны, что, впрочем, не помешало ей убедиться, что в аудитории не таятся никакие опасности, пока не нахлынули студенты. Хотя порой ребятишки из колледжа достают просто-таки до печенок, она сражалась бы до смерти, только бы не дать причинить вред ни одному из них.
Больше она не подведет ни одного студента.
Пальцы Эрин крепче сжали потертую кожаную сумку. Ей пришлось силком заставить пальцы разжаться, положив сумку рядом с кафедрой. По-прежнему обшаривая комнату взглядом, она расстегнула пряжку сумки и достала подготовленный конспект. Обычно она заучивает свои лекции наизусть, но эту группу приняла от профессора, ушедшей в декретный отпуск. Тема лекции интересная и позволит ей не зацикливаться на событиях, поставивших ее жизнь с ног на голову, начиная с утраты в Израиле двух аспирантов пару месяцев назад.
Хайнриха и Эмми.
Немецкий аспирант погиб от ран, полученных из-за землетрясения. Смерть Эмми последовала позже; ее убили потому, что Эрин, сама того не сознавая, отправила аспирантке запретные сведения, знания, навлекшие на голову молодой женщины погибель.
Эрин потерла ладонями друг о друга, будто стремясь стереть с них эту кровь, эту ответственность. В комнате вдруг будто стало холоднее. На улице не больше пятидесяти градусов[1], и в аудитории ненамного теплее. Однако дрожь, прошившая ее, когда она собирала записи, не имела ничего общего со скверным отоплением.
Приехав обратно в Стэнфорд, Эрин должна была бы радоваться возвращению домой, погружению в родную среду, в повседневные заботы семестра, неудержимо приближающегося к рождественским каникулам.
Не тут-то было.
Потому что все вдруг стало не таким, как прежде.
Как только она выпрямилась и выложила заметки для сегодняшней лекции, начали подходить студенты – парами и тройками; несколько человек спустились в самый низ аудитории, к передним сиденьям, но большинство держались позади, занимая места на галерке.
– Профессор Грейнджер?
Поглядев налево, Эрин увидела, что к ней подходит молодой человек с пятью серебряными колечками в брови и фотоаппаратом с длинным объективом через плечо. С решительным видом студент предстал перед ней.
– Да? – Она не потрудилась скрыть раздражение в голосе.
Он двинул к ней по деревянной кафедре сложенный листок.
У него за спиной остальные студенты взирали с напускным равнодушием, но артисты они были так себе. Эрин видела, что они с интересом ждут, как она отреагирует. Ей вовсе не требовалось разворачивать листок, чтобы понять, что на нем записан номер телефона юноши.
– Я из «Стэнфорд дейли», – он потеребил колечко в брови. – И надеялся получить коротенькое интервью для университетской газеты.
Она двинула листок обратно.
– Нет, спасибо.
Вернувшись из Рима, Эрин категорически отказывалась давать какие бы то ни было интервью. И не станет нарушать молчания теперь, особенно потому, что рассказывать ей позволено только ложь.
Чтобы скрыть правду о трагических событиях, окончившихся гибелью двоих ее аспирантов, состряпали байку, будто они застряли на три дня в израильской пустыне, заваленные обломками после землетрясения в Масаде. Согласно сфабрикованной версии, ее нашли живой вместе с армейским сержантом по имени Джордан Стоун[2] и ее единственным выжившим аспирантом Нейтом Хайсмитом.
Эрин понимала необходимость в такой легенде, потому что ей пришлось какое-то время работать на Ватикан, и эту отговорку состряпала горстка избранных лиц в правительстве, тоже знающих правду. Общественность не готова к историям о чудовищах в ночи, о темных устоях, поддерживающих весь мир.
И все же распространять эти враки – ни по собственному произволу, ни по необходимости – она не собиралась.
– Я бы дал вам прочитать статью перед публикацией, – упорствовал студент с окольцованной бровью. – Если вам не понравится хоть одна запятая, мы переделаем ее вместе, чтобы вы остались довольны.
– При всем моем уважении к вашему упорству и усердию моего решения это не изменит. Пожалуйста, займите свое место, – указала она на полупустую аудиторию.
Помявшись, он вроде бы хотел заговорить снова. На что Эрин, выпрямившись во весь рост, прожгла его своим строжайшим взором. Правда, будучи блондинкой ростом всего в пять футов восемь дюймов с волосами, небрежно собранными сзади в конский хвост, она являла собой не самую устрашающую фигуру.
Однако главное – это настрой.
То, что он прочел в ее взгляде, заставило его попятиться к группке студентов, где он быстренько сел, потупившись.
Уладив это дело, Эрин подровняла стопку записей, постукивая ее торцом о кафедру, и призвала аудиторию к вниманию.
– Спасибо всем, что пришли на последнее занятие 104-го курса истории[3] «Библейская история без ореола божественности». Сегодня мы обсудим распространенные заблуждения, связанные с религиозным праздником, который у нас уже на носу, а именно – Рождеством.
Послышалась перекличка загружающихся ноутбуков, пришедшая ныне на смену привычному шелесту тетрадей студентов, готовящихся конспектировать.
– Что мы празднуем двадцать пятого декабря? – Она окинула взглядом студентов в аудитории – одни с пирсингом, другие с татуировками, а некоторые вроде бы с похмелья. – Двадцать пятого декабря? Кто скажет? Вопрос проще некуда.
Руку подняла девушка в свитере с вышитым спереди ангелом.
– День рождения Христа?
– Это верно. Но когда Христос родилсяна самом деле?
Дать ответ не вызвался никто.
Эрин улыбнулась, чувствуя, что разогрелась, отбросив страхи и окончательно войдя в роль преподавателя.
– Вы молодцы, что не сунулись в эту западню, – этим она заслужила несколько смешков от аудитории. – Дата рождения Христа на самом деле является несколько спорным предметом. Климент Александрийский говорит…
Она продолжила лекцию. Год назад она бы сказала, что дата рождения Христа не известна никому из живущих ныне. Больше она этого утверждать не могла, потому что в ходе своих приключений в Израиле, России и Риме встретила тех, ктознал это наверняка, кто уже жил на свете, когда родился Христос. И тогда она осознала, какая изрядная часть общепризнанной истории ошибочна – запутана либо по невежеству, либо намеренно, чтобы скрыть мрачную истину.
Ее, как археолога, отыскивающего историю, погребенную под наслоениями песка и земли, подобное откровение потрясло, выбило из колеи. Вернувшись в комфортабельный академический мирок, она обнаружила, что больше не может провести даже простейшей лекции, не подвергнув ее тщательному осмыслению. Сказать студентам правду, пусть даже половинчатую, стало практически невозможно. И каждая лекция казалась ей ложью.
Как же мне и дальше вести этой тропой вранья тех, кого я должна учить истине?
Однако разве есть у нее выбор? Дверь, ненадолго приоткрывшаяся, чтобы явить взору сокровенную природу мира, столь же внезапно закрылась.
Не закрылась. Захлопнулась у меня перед носом.
Отрезанная от правд, скрытых за этой дверью, Эрин чувствовала себя отверженной, и ей оставалось лишь гадать, где истина, а где заблуждение.
Наконец лекция подошла к концу. Эрин торопливо принялась вытирать белый пластик доски, словно вместе со словами уничтожала заключенные в них враки и полуправду. Ну, хотя бы все позади. Она поздравила себя с завершением последней лекции года. Теперь осталось лишь закончить проверку курсовых, а дальше можно совершенно свободно встретить вызов рождественских каникул.
На эту вереницу свободных дней у Эрин мысленно накладывался образ голубых глаз и жестких черт сурового лица, полных губ, так легко расплывающихся в улыбке, гладкого лба под белокурыми волосами, подстриженными бобриком. Будет славно снова увидеться с сержантом Джорданом Стоуном. Прошло уже несколько недель с тех пор, как она в последний раз видела его собственными глазами, хотя они и частенько говорили по телефону. Она не питала уверенности, что эти отношения надолго, но хотела выяснить это на собственном опыте.
Конечно, это означает, что надо выбрать безупречный рождественский подарок, чтобы выразить подобные сантименты. При этой мысли Эрин улыбнулась.
Когда она уже начала стирать с доски последнюю строку, собираясь отпустить студентов, набежавшее облачко заслонило солнце, погрузив аудиторию в тень. Губка застыла на доске. Голова у Эрин на миг закружилась, и она обнаружила, что падает в…
Абсолютную тьму.
Каменные стены давили ей на плечи. Она попыталась сесть. Голова ударилась о камень, и она со всплеском упала обратно. Ладони лихорадочно обследовали черный мир.
Вокруг сплошь камни – сверху, сзади, со всех сторон. Не грубый камень, будто она погребена в недрах горы. А гладкий. Полированный, как стекло.
Вдоль верха ящика тянулся инкрустированный узор из серебра, обжегшего ей кончики пальцев.
Она охнула, и вино хлынуло ей в рот. Довольно, чтобы захлебнуться.
Вино?
Дверь в конце аудитории захлопнулась, рывком вернув ее к действительности. Эрин уставилась на губку на доске, крепко стиснутую ее пальцами так, что костяшки побелели.
И давно я так стою? На виду у всех…
Она прикинула, что не более нескольких секунд. За последние пару недель на нее уже накатывали подобные приступы, но еще ни разу – на глазах у других. Эрин отмахивалась от них, считая последствием посттравматического шока и надеясь, что они пройдут сами, но последний оказался ярче и живее всех.
Сделав глубокий вдох, она обернулась к студентам. Они ничуть не встревожились, значит, она не могла быть в отключке слишком долго. Надо взять это под контроль, пока не случилось чего-нибудь похуже.
Эрин поглядела на хлопнувшую дверь.
У задней стены замерла знакомая фигура. Заметив, что она смотрит, Нейт Хайсмит поднял большой конверт, помахал им с извиняющейся улыбкой и пошел вниз по проходу в своих ковбойских сапогах. Его прихрамывающая походка напомнила Эрин о пытке, которую он вынес прошлой осенью.
Она поджала губы. Нужно было лучше защищать его. И Хайнриха. И особенно Эмми. Не подвергни Эрин девушку опасности, та могла бы жить по сей день. Без дочери родители Эмми впервые не будут праздновать Рождество. Они с самого начала не хотели, чтобы Эмми стала археологом. Именно Эрин в конце концов убедила их отпустить дочь на раскопки в Израиль в качестве начальника археологической партии, заверив, что никакая опасность ей не грозит.
И в конце оказалась ужасно, чудовищно не права.
Она чуть подвернула стопу, чтобы ощутить успокоительное давление кобуры на лодыжку. Больше врасплох ее не застанет никто. При ней больше ни один невинный не пострадает.
Кашлянув, она снова сосредоточила внимание на студентах.
– На этом закругляемся, народ. Все свободны. Наслаждайтесь зимними каникулами.
Пока студенты выходили из аудитории, она заставила себя смотреть в окно на яркое небо, пытаясь отогнать тьму, оставшуюся от видения, настигшего ее только что.
Когда аудитория опустела, Нейт наконец дошел до нее.
– Профессор, – в голосе его слышалась тревога. – У меня для вас послание.
– Какое послание?
– Вообще-то целых два. Первое – от израильского правительства. Оно наконец разблокировало наши данные с раскопок в Кесарии.
– Замечательно, – Эрин попыталась изобразить энтузиазм, но не преуспела в этом. Ну, хотя бы Эмми и Хайнриху воздадут дань за их последние труды, которые послужат эпитафией их кратким жизням. – А второе от кого?
– От кардинала Бернарда.
Удивившись, она посмотрела на Нейта в упор. Не одну неделю она пыталась достучаться до кардинала – главы Ордена сангвинистов в Риме. Подумывала даже слетать в Италию, чтобы устроить форменную осаду его апартаментов в Ватикане.
– Уж пора бы ему ответить на мои призывы, – проворчала Эрин.
– Хотел, чтобы вы перезвонили ему незамедлительно, – сообщил Нейт. – Такое впечатление, что дело срочное.
Эрин испустила вздох негодования. Бернард игнорировал ее два месяца, а теперь вдруг ему что-то от нее понадобилось. У нее к нему была тысяча вопросов – тревог и мыслей, копившихся за последние недели по возвращении из Рима. Она посмотрела на доску, разглядывая полустертую строку. И об этих видениях вопросов у нее тоже хватает.
Были ли эти эпизоды последствиями посттравматического стресса? Не переживает ли она вновь время, проведенное в западне под Масадой?
Но если так, почему я ощущаю вкус вина?
Тряхнув головой, чтобы прояснить мозги, она указала на конверт в руке Нейта.
– А это что такое?
– Адресовано вам, – он протянул конверт ей.
Для простого письма конверт чересчур тяжел. Эрин пробежала взглядом обратный адрес.
Израиль.
Слегка дрожащими руками она вскрыла конверт с помощью авторучки.
Заметив, как дрожат у Эрин руки, Нейт поглядел на нее с озабоченным видом. Она знала, что он уже беседовал с университетским психологом о собственном ПТСР[4]. Они оба уцелели, но заплатили за это кровью, став обладателями секретов, говорить о которых вслух не могли.
Подняв конверт, она вытряхнула оттуда один машинописный лист и предмет, размером и формой напоминающий перепелиное яйцо. При виде этого предмета сердце Эрин упало.
Даже Нейт негромко ахнул, отступив на шаг назад.
Эрин подобной роскоши была лишена. Она быстро прочла сопроводительное письмо от израильских сил безопасности. Те решили, что прилагаемый артефакт более не является вещественным доказательством по закрытому расследованию их дела, и выражали надежду, что она передаст его законному владельцу.
Эрин держала отполированный кусочек янтаря в ладони, будто драгоценнейший предмет на свете. Под унылым флуоресцентным освещением он смахивал на отполированный бурый камешек, но на ощупь теплее. Свет бликовал на его поверхности, а в самом центре недвижно зависло крохотное темное перышко, сохранившееся на протяжении тысяч лет, будто навеки запечатленное в янтаре мгновение.
– Талисман Эмми, – проронил Нейт, сглотнув ком в горле. Он был свидетелем убийства Эмми. И теперь отвел глаза от янтарного шарика.
Эрин сочувственно положила ладонь на локоть Нейта. На самом деле для Эмми эта безделица была больше чем просто талисманом. Однажды во время раскопок девушка рассказала Эрин, что в детстве нашла этот кусочек янтаря на берегу и была очарована перышком, заточенным внутри, гадая, откуда оно взялось, и воображая крыло, из которого оно могло выпасть. Янтарь пленил не только перышко, но и воображение Эмми. Именно он воспламенил в ней желание изучать археологию.
Глядя на янтарь, лежащий на ладони, Эрин понимала, что этот крохотный предмет привел Эмми не только в науку, но и на встречу со смертью.
Пальцы Эрин стиснулись вокруг гладкого камешка крепко, как ее собственная решимость, заставившая принести в душе присягу.
Больше никогда…
Глава 2
18 декабря, 11 часов 12 минут восточного поясного времени
Арлингтон, штат Вирджиния
Шагая в своем парадном мундире, сержант Джордан Стоун чувствовал себя этаким мошенником. Сегодня он похоронит последнего члена своей бывшей команды – молодого человека, капрала по фамилии Сэндерсон. Его тело, как и тела прочих членов команды, так и не нашли.
Перерыв за пару месяцев тонны обломков на том месте, где раньше была гора Масада, военные сдались. Пустой гроб Сэндерсона впивался в бедро Джордана, шагающего в ногу с остальными, несущими гроб.
Декабрьский снегопад укутал территорию Арлингтонского национального кладбища белым саваном, скрыв бурую траву и налипнув толстым слоем на голых ветках деревьев. Снег громоздился на выгнутых верхушках мраморных могильных камней. Их выстроилось здесь столько, что и не сочтешь. Каждая могила под своим номером, почти каждая с именем; в каждой нашел вечный приют солдат, сложивший голову с честью и достоинством.
В одной из них упокоилась его жена Карен, убитая в бою более года назад. Хоронить было почти нечего, только ее солдатские жетоны. Гроб ее, как и гроб Сэндерсона, был пуст. Порой Джордану даже не верилось, что ее больше нет, что он уже никогда не поднесет ей цветы, в благодарность получив долгий поцелуй. Теперь цветы будут лишь на могилу. Он принес ей алые розы, прежде чем направиться на погребение Сэндерсона.
Джордан представил себе веснушчатое лицо капрала. Юный член его команды всегда старался угодить, относился к своей работе всерьез и не жалел сил. А в награду получил лишь одинокую кончину на вершине горы в Израиле. Джордан крепче сжал холодную ручку гроба, от всей души желая, чтобы исход задания был иным.
Еще несколько шагов мимо голых деревьев, и они внесли гроб в выстуженную часовню. Среди этих простых белых стен он чувствовал себя куда уютнее, чем в роскошных церквях Европы. Сэндерсону тут тоже было бы уютнее.
Мать и сестра Сэндерсона ждали их внутри, одетые в одинаковые черные платья и легкие официальные туфельки, несмотря на снег и холод. Светлую, как у Сэндерсона, кожу обеих даже зимой густо усеивали коричневые веснушки, носы и глаза покраснели.
Они горевали по сыну и брату.
Как бы ему хотелось уберечь их от этого…
Рядом с ними по стойке «смирно» стоял его командир – капитан Стэнли. Он находился по левую руку от Джордана на всех похоронах, сжимая губы в ниточку, когда гробы ложились в землю. Хорошие солдаты, все до единого.
Будучи образцовым командиром, Стэнли выслушал рапорт Джордана, даже глазом не моргнув. Стоун же, в свою очередь, изо всех сил старался придерживаться лжи, придуманной Ватиканом: что гора при землетрясении рухнула и все погибли. Они же с Эрин находились в углу, который не разрушился, и трое суток спустя их спасла поисковая партия Ватикана.
Достаточно просто.
И все неправда. А он, к сожалению, врать не умеет, и командир заподозрил, что Джордан что-то утаил то ли о происшествии в Масаде, то ли о том, что было после его спасения.
Джордана уже отстранили от действительной службы, направив на консультацию к психиатру. Кто-нибудь постоянно за ним приглядывал – на случай, если он вдруг сорвется. Стоун же более всего на свете хотел просто отправиться в поле, чтобы делать свое дело. В качестве члена Объединенного экспедиционного криминалистического корпуса в Афганистане он занимался расследованиями на местах военных преступлений, отлично с этим справлялся и хотел заниматься этим снова.
Чем угодно, только бы двигаться, не сидеть без дела.
Но вместо того стоял в почетном карауле у очередного гроба, чувствуя, как холод от мраморных плит просачивается сквозь подошвы, впиваясь в пальцы. Рядом дрожала сестра Сэндерсона, и Джордан жалел, что не может накинуть ей на плечи свой китель.
Он слушал не столько слова капеллана, сколько его мрачные интонации. Военному священнику отвели на церемонию лишь двадцать минут. На Арлингтонском что ни день происходит множество похорон, и надо придерживаться жесткого графика.
Джордан и сам не заметил, как, покинув часовню, оказался у могилы. Он ходил этим путем столько раз, что ноги сами нашли путь без особого вмешательства сознания. Гроб Сэндерсона покоился на коричневой земле, припорошенной снегом, рядом с накрытой ямой.
Холодный ветер взвивал снег вихрями, вытягивая поземку длинными щупальцами, будто высокие перистые облака, частенько простирающиеся над пустыней, в которой погиб Сэндерсон. Церемония шла своим чередом. Джордан услышал троекратный ружейный салют, исполненный волынщиком «Тэпс»[5] и увидел, как капеллан вручает матери Сэндерсона сложенный флаг.
Джордану пришлось проходить эту сцену снова и снова, по каждому из утраченных товарищей.
Но легче от повторения не становилось.
В конце Джордан пожал руку матери Сэндерсона. Ладонь была холодной и хрупкой, и он боялся, что может сломать ее.
– Я глубоко сожалею о вашей утрате. Капрал Сэндерсон был отличным солдатом и хорошим человеком.
– Вы ему нравились, – одарила его мать горестной улыбкой. – Он говорил, что вы сообразительны и отважны.
Джордан с трудом заставил свои ледяные губы сложиться в ответную улыбку.
– Приятно слышать, мэм. Он и сам был сообразителен и отважен.
Сморгнув слезы, она отвернулась. Джордан сделал шаг к ней, хоть и не знал, что сказать, но прежде чем нашел слова, капеллан положил ладонь ему на плечо.
– Полагаю, нам нужно поговорить о деле, сержант.
Обернувшись, Джордан взглянул на молодого капеллана повнимательнее. Тот был одет в парадный мундир, как и Джордан, только на лацканах у него были вышиты кресты. Теперь же, приглядевшись, Джордан увидел, что кожа у него слишком бледная даже для зимы, каштановые волосы чуточку длинноваты, а выправка не совсем армейская. Капеллан ответил ему немигающим взглядом зеленых глаз.
Короткие волоски на затылке Джордана встали дыбом.
Холод ладони капеллана просачивался даже сквозь перчатку. И совсем не так, как если бы рука его слишком долго пробыла на морозе. Скорее она не была теплой уже годы и годы.
Джордан уже встречал многих этого роду-племени. Существо перед ним – нежить, хищник, кровосос по прозванию «стриго́й». Но раз он осмелился выйти на свет дневной, значит, должен быть сангвинистом – стригоем, присягнувшим больше не пить человеческую кровь и служить католической церкви, питаясь лишь кровью Христовой – а точнее, вином, таинством евхаристии обращенным в Его кровь.
Подобный обет делает эту тварь менее опасной.
Но не намного.
– Я не так уж уверен, что у нас остались какие-то незаконченные дела, – отрезал Джордан.
Отстранившись от капеллана, сержант подобрался, готовый драться, если понадобится. Он видел сангвинистов в сражении. Нет никаких сомнений, что этот субтильный капеллан сможет уложить его, но это вовсе не значит, что Джордан сдастся без боя.
Ступив между ними, капитан Стэнли деликатно кашлянул.
– Это санкционировано с самого верха, сержант Стоун.
– Что именно, сэр?
– Он все объяснит, – капитан жестом указал на капеллана. – Ступайте с ним.
– А если я откажусь? – Джордан затаил дыхание в надежде на благоприятный ответ.
– Это приказ, сержант, – капитан посмотрел на сержанта в упор. – Все решено намного выше моей весовой категории.
Джордан подавил стон.
– Виноват, сэр.
Капитан Стэнли чуть изогнул кверху один уголок рта, что у человека более легкомысленного нрава соответствовало бы добродушному хохотку.
– Искренне верю, сержант.
Джордан козырнул, гадая, не в последний ли раз это делает, и последовал за капелланом к черному лимузину, стоящему у обочины. Похоже, сангвинисты вломились в его жизнь снова, чтобы своими бессмертными ногами растоптать развалины его карьеры в прах.
Капеллан придержал для него дверцу открытой, и Джордан забрался внутрь. Интерьер автомобиля благоухал кожей, бренди и дорогими сигарами. Не такого ждешь от машины святого отца.
Джордан подвинулся по сиденью. Стеклянная перегородка была поднята, и он видел лишь затылок водителя с толстой шеей, короткие белокурые волосы и форменную фуражку.
Прежде чем сесть, капеллан поддернул брюки, чтобы уберечь стрелку на коленях. Одной рукой он с достоинством захлопнул дверцу, заточив Джордана внутри вместе с собой.
– Пожалуйста, включите отопление для нашего гостя, – окликнул капеллан водителя, после чего расстегнул китель своего парадного мундира и откинулся на спинку сиденья.
– По-моему, мой командир сказал, что вы мне все объясните, – Джордан скрестил руки. – Валяйте.
– Дело непростое, – молодой капеллан налил бренди, поднес бокал к носу и вдохнул аромат. А потом со вздохом опустил его и протянул Джордану. – Весьма добрый винтаж.
– Тогда вы и пейте.
Капеллан покрутил бренди в бокале, следуя взглядом за коричневой жидкостью.
– Полагаю, вам известно, что я не могу, как бы ни хотел.
– Как насчет объяснения? – напирал Джордан.
Капеллан поднял руку, и автомобиль тронулся.
– Извините за эти игры в рыцарей плаща и кинжала. А может, уместнее было бы сказать «сутаны и креста»?
Он снова с вожделением втянул ноздрями аромат бренди.
Джордан смотрел на манерные выкрутасы этого субъекта, сдвинув брови. Тот определенно выглядит менее занудным и чопорным, чем прочие встречавшиеся ему сангвинисты.
Сняв белоснежную перчатку, капеллан протянул руку.
– Зовите меня Христианом[6].
Джордан проигнорировал протянутую руку.
Осознав это, капеллан поднял руку и пятерней прочесал свои густые волосы.
– Да, я понимаю иронию положения. Сангвиниста кличутхристианином. Матушка будто заранее знала, – он фыркнул.
Джордан толком не знал, как относиться к этому сангвинисту.
– Мне кажется, мы едва не познакомились в Эттальском аббатстве, – заметил капеллан. – Но Рун забрал Надию и Эммануила, чтобы укомплектовать свою триаду в Германии.
Джордан мысленно увидел темные черты Надии и еще более темные – Эммануила.
– Пожалуй, оно и неудивительно, – тряхнул головой Христиан.
– Почему это?
– Полагаю, моя плоть недостаточно умерщвлена и обращена во прах для отца Руна Корцы. – Он приподнял бровь.
Джордан сдержал усмешку.
– Представляю, как это ему допекает.
Поставив бренди на поднос у дверцы, Христиан подался вперед, и взгляд его зеленых глаз вдруг посерьезнел.
– На самом деле как раз из-за отца Корцы я здесь.
– Это он вас послал?
Такого Джордан как-то представить не мог. Вряд ли Рун захочет иметь дело с Джорданом еще хоть когда-нибудь. Расстались они отнюдь не лучшими друзьями.
– Не совсем, – Христиан поставил свои костлявые локти на колени. – Кардинал Бернард пытается сохранить это под спудом, но Рун исчез без единого слова.
Сходится… этот тип никогда не отличался особой общительностью.
– Он не связывался с вами с той поры, как вы покинули Рим в октябре? – поинтересовался Христиан.
– С чего бы ему связываться со мной?
Капеллан склонил голову к плечу.
– А почему бы и нет?
– Я его ненавижу, – Джордан не видел смысла лгать. – И он знает это.
– Испытывать приязнь к Руну и вправду трудновато, – признал Христиан, – но что он такого сделал, что вы его возненавидели?
– Кроме того, что едва не убил Эрин?
Христиан озабоченно сдвинул брови.
– Я думал, он спас ей жизнь… и вам.
Джордан стиснул зубы, вспомнив обмякшее тело Эрин на полу, с мертвенно-бледной кожей и волосами, намокшими от крови.
– Рун укусил ее, – хрипло пояснил Джордан. – Онопустошил ее и бросил умирать в катакомбах под Римом. Если бы мы с братом Леопольдом не подоспели к ней вовремя, она была бы мертва.
– Отец Корца причастился крови Эрин? – Христиан шарахнулся назад с изумлением, явно читающимся на лице. Он пристально вглядывался в Джордана несколько секунд, ни слова не говоря, искренне ошарашенный откровением об этом грехе. – Вы уверены? Быть может…
– Они оба это признали. И Эрин, и Рун, – Джордан скрестил руки. – Если кто здесь и лжет, то не я.
Христиан воздел руки в умоляющем жесте.
– Сожалею. Я не хотел подвергать ваши слова сомнению. Просто это несколько… необычно.
– Только не для Руна, – Джордан положил ладони на колени. – Ваш золотой мальчик оступался и прежде.
– Лишь однажды. И Элисабета Батори была века назад. – Приподняв бокал с бренди, Христиан принялся его разглядывать. – Значит, вы говорите, что брат Леопольд обо всем об этомзнал?
– Несомненно.
Очевидно, Леопольд прикрыл Руна. Джордан ощутил досаду, но ничуть не удивился. Сангвинисты держатся друг за друга.
– Он вкусил от нее… – Христиан вглядывался в бокал, словно мог отыскать в его глубине ответ. – Это означает, что Рун полон ее кровью.
Джордан содрогнулся, покоробленный этой мыслью.
– Это все меняет. Надо ехать к ней. Сейчас же. – Подавшись вперед, Христиан постучал по перегородке, чтобы привлечь внимание водителя. – Везите нас в аэропорт! Сию же секунду!
Мгновенно подчинившись, водитель прибавил газу, чиркнув днищем автомобиля по асфальту, переваливая верхушку холма и направляясь прочь с кладбища.
– В аэропорту наши пути расходятся, – Христиан поглядел на Джордана. – Вы ведь можете добраться оттуда домой самостоятельно, верно?
– Мог бы, – подтвердил тот. – Но если в деле хоть каким-то боком замешана Эрин, я отправляюсь с вами.
Набрав полную грудь воздуха, Христиан медленно выпустил его, извлек из кармана сотовый телефон и настучал цифры номера.
– Я уверен, кардинал Бернард произнес вам целую рацею по поводу опасности, коей подвергается и ваша жизнь, и ваша душа, буде вы вмешаетесь в наши дела?
– Совершенно верно.
– Тогда не будем терять время и сделаем вид, что я произнес ее по второму разу, – Христиан поднес телефон к уху. – Мне нужно сейчас же зафрахтовать самолет до Калифорнии.
– Значит, вы не против того, чтобы я отправился с вами?
– Вы любите Эрин и хотите ее защитить. Кто я такой, чтобы вставать у вас на пути?
Для ходячего трупа Христиан оказался не таким плохим парнем.
И все же, пока лимузин мчался по засыпанному снегом городу, тревога Джордана возрастала с каждой милей.
Эрин в опасности.
Снова.
И скорее всего, из-за действий Руна Корцы.
Быть может, было бы лучше, если бы этот ублюдок исчез раз и навсегда.
Глава 3
18 декабря, 18 часов 06 минут по центральноевропейскому времени
Ватикан
Кардинал Бернард перекладывал газеты на своем полированном письменном столе так, будто, разложив их аккуратно, мог изменить напечатанные в них слова. Первые полосы вопили ужасающими заголовками:
В РИМЕ БЕСЧИНСТВУЕТ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА
ОМЕРЗИТЕЛЬНЫЙ ГОЛОВОРЕЗ НАПАДАЕТ НА МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН
ПОЛИЦИЯ ПОТРЯСЕНА ЖЕСТОКОСТЬЮ ПРЕСТУПНИКА
Свет свечей отражался от инкрустированного драгоценными камнями глобуса на столе. Бернард медленно повернул древнюю сферу, страстно желая оказаться где угодно, только бы подальше отсюда. Окинул взором свои античные книги, свитки, собственный меч времен крестовых походов на стене – предметы, собранные им за века служения Церкви.
Я служил долго, но хорошо ли я служил?
Запах типографской краски снова привлек его внимание к газетным страницам. Подробности встревожили его еще больше. Каждой женщине перерезали горло и полностью обескровили тело. Все они были молоды и красивы, с черными волосами и синими глазами. Происходили они из самых разных слоев общества, но все погибли в старейших кварталах Рима в темнейшие часы от заката до рассвета.
Общим числом двадцать человек, согласно газетам.
Но Бернарду удалось сокрыть куда больше смертей. По жертве чуть ли не каждый день с конца октября.
И никуда от этого момента не уйти.
Конец октября.
Смерти начались почти сразу после битвы за обладание Кровавым Евангелием, разыгравшейся в криптах под базиликой Святого Петра. Сангвинисты одержали победу в сражении с велиалами – объединенным воинством людей и стригоев, возглавляемым неведомым предводителем, продолжающим изводить его Орден.
Вскоре после сражения отец Рун Корца исчез.
Где же он? Что он натворил?
Бернард чурался думать об этом.
Он смерил взглядом стопку газет. Неужели распоясавшийся стригой улизнул после битвы и бесчинствует на улицах Рима, охотясь на этих девушек? В катакомбах было так много бестий. Одна могла проскользнуть через сети Ордена.
Отчасти он молился, чтобы это оказалось правдой.
Рассматривать альтернативу он попросту не отваживался. Этот страх заставлял его выжидать в мучительной нерешительности, а невинные девушки продолжали тем временем гибнуть.
Чья-то рука постучалась в дверь.
– Кардинал?
Он узнал этот голос и биение дряблого сердца, его сопровождающее.
– Входите, отец Амбросе.
Священник-человек открыл деревянную дверь одной рукой, другую сжав в вялый кулак.
– Извините, что побеспокоил.
Ни намека на раскаяние в голосе помощника не было. На самом деле в нем звенело плохо скрытое ликование. Хоть Амбросе откровенно любит кардинала и усердно отправляет службу в его канцелярии, в душе этого человека затаилась червоточина, заставляющая его радоваться чужим несчастьям.
Бернард подавил вздох.
– Да?
Амбросе вошел в кабинет, устремляясь вперед всем своим пухлым телом, будто ищейка, идущая по горячему следу. Оглядел озаренную свечами комнату – вероятно, убеждаясь, что Бернард один. Как же Амбросе обожает свои секреты! С другой стороны, может, потому-то он так и любит Бернарда. Спустя столько столетий в жилах кардинала струится не только черная кровь, но и уйма секретов.
Наконец удовлетворившись осмотром, помощник почтительно склонил голову.
– Наши люди нашли на месте последнего убийства вотэто.
Подступив к столу, Амбросе вытянул руку. Потом нарочито неспешно перевернул ее ладонью вверх и разжал пальцы.
На ладони покоился нож, своим изогнутым клинком напоминающий коготь тигра. На одном конце острого крюка виднелось отверстие для пальца воина, позволяющее молниеносными взмахами наносить тысячи смертоносных надрезов. Это древнее оружие под названиемкарамбит ведет свое происхождение из седой старины. А судя по патине, поблескивающей на его поверхности, именно этот клинок очень древний – но отнюдь не музейный экземпляр. Он явно изранен в боях и послужил на славу.
Бернард принял нож из рук Амбросе. Жар у кончиков пальцев подтвердил его наихудшие опасения. Клинок покрыт серебром – это оружие сангвиниста.
Он представил лица убиенных девушек, их горла, перерезанные от уха до уха.
И сомкнул пальцы над обжигающим серебром.
Из всего Ордена только один сангвинист владел таким оружием – исчезнувший, когда начались убийства.
Рун Корца.
Глава 4
18 декабря, 16 часов 32 минуты по тихоокеанскому стандартному времени
Округ Санта-Клара, Калифорния
Верхом на своем любимом коне Эрин скакала по лугам, окрашенным сухой калифорнийской зимой в золотисто-коричневый цвет. Отзываясь на малейшее смещение ее веса, вороной мерин прибавил шаг.
Молодца, Блэкджек!
Она устроила коня на полное содержание в конюшне под Пало-Альто и ездила на нем при всяком удобном случае, зная, что ему необходимо движение, но прежде всего ради чистой радости полета над полями верхом на крепком коне. Блэкджек, не упражнявшийся уже пару дней, так и бурлил энергией.
Она оглянулась через плечо. Нейт ехал чуть позади, верхом на серой кобыле по кличке Гансмоук. Нейт, выросший в Техасе, и сам был искусным наездником и явно заставлял лошадь показать все, на что она способна.
Эрин просто позволила Блэкджеку дать выход своему ликованию, стараясь сосредоточиться на ветре в лицо, пьянящем запахе разгоряченного животного, на органичной связи между конем и всадником. Она полюбила верховую езду с самого детства. Скачка всегда помогала ей привести мысли в порядок. Сегодня Эрин раздумывала о своих видениях, пытаясь разобраться, как к ним относиться, понимая, что это не просто ПТСР. Они означают нечто большее.
Солнце краешком коснулось вершин холмов, плавными перекатами стелющихся перед ней.
– Скоро придется поворачивать обратно! – окликнул Нейт. – Еще полчаса – и солнце зайдет!
Эрин различила в его голосе намек на тревогу. В Риме Нейт оказался заточен во тьме на много дней, пережил во мраке пытки. Вероятно, с тех пор для него ночь – источник ужасов.
Осознав это теперь, она поняла, что не следовало позволять ему ехать вместе с ней. Но раньше, еще днем, не сумев дозвониться до кардинала Бернарда, она поспешила прочь из стен кабинета, чтобы хоть отчасти разогнать тревогу. Нейт поинтересовался, куда она направляется, и она по глупости позволила ему составить себе компанию.
В эти последние месяцы ей стало нелегко отказывать ему. После трагических событий в Израиле и Риме ему приходится нелегко, даже тяжелее, чем ей, но он не сдается, хоть и редко говорит об этом. Эрин старалась быть рядом, чтобы помочь ему совладать с навязчивыми воспоминаниями. Это самое меньшее, что она может для него сделать.
В прошлом их отношения были более беззаботными – пока Эрин ухитрялась делать вид, что не замечает его влечения к ней. Но с той поры, когда она поняла, что полюбила Джордана, Нейт стал относиться к ней сугубо профессионально. Но в чем тут причина – в уязвленных чувствах, гневе или в чем-то ином?
Как ни прискорбно, после сегодняшнего вечера это, вероятно, уже не будет играть никакой роли.
Эрид украдкой вздохнула. Может, оно и к лучшему, что Нейт составил ей компанию в этой поездке. Это самый подходящий момент, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз.
Она придержала Блэкджека легчайшим натяжением удил. Нейт, подъехавший на Гансмоук, пристроился рядом, одарив ее широкой улыбкой. От этой улыбки сердце у нее защемило. Но сказать надо. Лучше сейчас, до рождественских каникул, чтобы дать ему время сжиться с этим.
Она сделала глубокий вдох.
– Нейт, я хочу с тобой поговорить.
Сдвинув свою соломенную стетсоновскую шляпу на затылок, Нейт поглядел на нее искоса. Их лошади шли по широкой тропе бок о бок.
– О чем же?
– Сегодня утром я поговорила с деканом. Назвала ему имена других профессоров, работа с которыми может тебя заинтересовать.
Он озадаченно приподнял брови.
– Я сделал что-то не то? Со времени нашего возвращения было трудновато, но…
– Твоя работа, как всегда, выше всех похвал. Дело не в тебе.
– Смахивает на то, что как раз во мне, раз имеет ко мне отношение и все такое.
Эрин упорно смотрела в одну точку где-то между мягких черных ушей коня.
– После того, что произошло в Израиле… Я не очень уверена, что я для тебя лучший вариант.
Ухватившись за уздечку Блэкджека, Нейт остановил обеих лошадей.
– О чем это вы?
Эрин повернулась к нему лицом. Вид у него был одновременно и встревоженный, и рассерженный.
– Послушай, Нейт… Университет недоволен, что я потеряла двух аспирантов.
– Вряд ли это ваша вина.
Она продолжала, пропустив его реплику мимо ушей:
– Декан считает, что будет лучше, если я возьму академический отпуск для прочистки мозгов.
– Так я подожду, – Нейт скрестил руки на луке седла. – Не проблема.
– Ты не понял, – она теребила удила, испытывая отчаянное желание щелкнуть ими и ускакать от этого разговора прочь, но позволила трудной правде удержать себя на месте. – Нейт, по-моему, это первый шаг к тому, чтобы я покинула университет.
Челюсть у него отвисла.
Эрин быстро заговорила, чтобы покончить разом.
– Тебе вовсе незачем связывать свою диссертацию с профессором, которого вот-вот вышвырнут. Ты блестящий ученый, Нейт, и я уверена, что мы можем найти тебе более приемлемого руководителя – человека, который откроет тебе двери, которые отныне для меня закрыты.
– Но…
– Я ценю твою преданность, – отрезала Эрин, – но она направлена не по адресу.
– Как раз по адресу, черт побери! – гневно вскинулся он.
– Нейт, если ты останешься, мне это ничуть не поможет. Исход моей карьеры предрешен.
– Но я выбрал вас как руководителя, потому что вы лучшая в своей сфере. – Гнев покинул его, и Нейт тяжело осунулся в седле. –Самая лучшая. И это ничуть не изменилось.
– Кто знает? Со временем все может уладиться.
Правду говоря, Эрин не считала, что это произойдет, а в глубине души даже сомневалась, что хочет этого. На заре карьеры мир науки стал для нее раем после строгого религиозного воспитания, но теперь он уже таким не казался. Она припомнила свои мучения с преподаванием в последнем семестре. Учить вракам и дальше – свыше ее сил.
И теперь Эрин не хотела кривить душой перед Нейтом ни капельки.
– И даже если все утрясется, – промолвила она, – за это время ты упустишь уникальные возможности. Я не могу позволить, чтобы это произошло.
Нейт был готов спорить, протестовать. Возможно, ощутив его напряженность, его кобыла вскинула голову и начала приплясывать на передних ногах.
– Не осложняй и без того сложную ситуацию еще больше, – завершила Эрин.
Нейт потер верхнюю губу, не решаясь поднять на нее глаза. Наконец, тряхнув головой, развернул Гансмоук и галопом поскакал прочь, не проронив ни слова, направляясь обратно к конюшне.
Блэкджек заржал вслед, но Эрин удержала его, понимая, что Нейту нужно побыть одному. Дав ему хорошую фору, она тронула Блэкджека обратно шагом.
Дневное светило скрылось за холмами окончательно, но было еще достаточно светло, чтобы Блэкджек не ступил в сусличью нору. Эрин неуютно поерзала в седле и ощутила талисман Эмми в переднем кармане брюк. Она и забыла, что сунула его туда, по-прежнему толком не зная, как с ним поступить. Подумывала, не вернуть ли его родителям Эмми, но станет ли это доброй услугой? Кусок янтаря будет для них напоминанием, что их дочь выбрала профессию, которая ее убила, оросив ее кровью чужеземные пески.
Поступить так с ними Эрин не могла, – но и оставлять талисман у себя горестным напоминанием о собственной роли в смерти Эмми тоже не хотела.
По-прежнему не зная, как с ним поступить, Эрин снова обратилась мыслями к Нейту. В Риме она спасла ему жизнь и теперь сделает все возможное, чтобы спасти его карьеру, как бы это его ни сердило. Хочется надеяться, ко времени ее возвращения в конюшню Нейт уже хоть отчасти смирится с ее решением. Так или эдак, позже вечером она отправит ему электронное письмо со списком имен. Все это состоявшиеся археологи, а ее рекомендация имеет для них весомое значение.
У Нейта все будет в порядке.
И чем дальше он от нее окажется, тем лучше.
Смирившись и придя к окончательному решению, она похлопала Блэкджека по шее.
– Пора задать тебе овса и хорошую чистку. Как тебе такое предложение?
Блэкджек вдруг напружинился под ней, заложив уши.
Эрин инстинктивно сжала колени.
Блэкджек, всхрапнув, заплясал бочком, закатывая глаза.
Что-то его напугало.
Эрин окинула открытые пастбища взором. Справа протянулась тенистая дубрава. Ветви виргинских дубов, увешанные серебристой кипенью омелы, склонялись почти к самой земле. Там может скрываться кто угодно.
Вдруг в тиши сумерек со стороны рощицы отчетливо донесся резкий треск, будто от сломанной ветки.
Достав пистолет из кобуры на щиколотке, Эрин сняла его с предохранителя, взглядом обегая опушку в поисках цели, но там было слишком темно. Слыша в ушах грохот собственного сердца, она бросила взгляд в сторону далекой конюшни.
Нейт, наверное, уже там.
Блэкджек вдруг взвился на дыбы, едва не выбросив ее из седла. Эрин прильнула к его шее, и конь галопом понесся к конюшне. Остановить или хотя бы придержать его она даже не пыталась.
Напрягая взор, Эрин от страха пыталась смотреть сразу во все стороны, ощущая во рту привкус крови от прокушенной губы.
И тут ноздри ее наполнил аромат вина.
Нет, нет, нет…
Она изо всех сил старалась не провалиться в забытье, чувствуя приближение очередного приступа и в панике вцепившись в удила Блэкджека изо всех сил. Стоит потерять контроль, и она слетит на землю.
А потом пришел худший кошмар.
Низкое рычание сотрясло ночь, прокатившись к ней по холмам. Гортанный рык издавало не живое существо, а что-то ужасное…
…и близкое.
Глава 5
19 декабря, 02 часа 02 минуты по центральноевропейскому времени
Катакомбы под Ватиканом
Рун рванулся назад-вверх. Голова ударилась о гладкий камень, со всплеском опрокинувший его в обжигающую ванну вина, и рана на виске открылась. Он пробуждался подобным образом множество раз, заточенный в каменном саркофаге, наполовину погруженный в вино – освященное и пресуществленное в кровь Христову.
Его окаянная плоть пылала в окружении этой святости, плавая в море боли. Частью сознания он хотел воспротивиться, но другой понимал, что заслужил эту боль. Он согрешил века назад и теперь обрел свою истинную кару.
Но сколько времени прошло?
Часы, дни, годы?
Боль не убывала. Он грешил без меры и должен отбыть безмерную кару. А потом сможет упокоиться. Его телоалкало покоя – конца боли, конца греху.
И все же, чувствуя, что проваливается в забытье, Рун боролся против этого, чувствуя, что не должен сдаваться. Он облечен долгом.
Но перед чем?
Корца не позволил веждам опуститься, вглядываясь во тьму, прозреть которую не в силах даже его сверхъестественный взор. Муки продолжали терзать его ослабевшее тело, но он укротил их с помощью веры.
Протянул руку к тяжелому серебряному кресту, который всегда носил на груди, – и нашел лишь мокрую власяницу. И вспомнил. Кто-то похитил его распятье, четки, все символы его веры. Но они и не нужны ему, чтобы достичь небес. Он в безмолвии выдохнул очередную молитву и задумался над своей участью.
Где я? Когда…
Рун ощущал бремя лет – стольких, что людям и не постичь.
Века греха и служения.
Воспоминания нахлынули на него, зависшего в этом палящем море. Он погружался в них и всплывал обратно.
…конная повозка, увязшая в грязи. Он подсовывает под деревянные колеса хворост, а сестра смеется над ним, мотая длинными косами из стороны в сторону.
…могильный камень с именем женщины на нем. Та самая смеющаяся сестра. Но на сей раз на нем облачение священника.
…сбор лаванды в поле и беседы о дворцовых интригах. Бледные, белые руки кладут лиловые соцветия в плетеную корзинку.
…поезда, автомобили, аэропланы. Путешествуя по поверхности земли все быстрей, видя все меньше.
…женщина с золотистыми волосами и янтарными очами, очами, зрящими то, что его собственным недоступно.
Корца вырвался из тисков этих воспоминаний.
Важен лишьсей момент.
Лишьсие место.
Надо цепляться за боль, за собственное тело.
Рун принялся ощупывать свое вместилище, погружая руки в холодную жидкость, обжигающую своим прикосновением. С того лунного вечера, когда он посетил могилу сестры, он всегда был витязем Христовым. И хотя долгие столетия с той поры кровь Христова поддерживала и питала его, то же освященное вино всегда опаляло его, своей святостью воюя против зла, глубоко укоренившегося в нем.
Он сделал глубокий вдох, учуяв камень и собственную кровь. Вытянул руки и провел ладонями по полированным поверхностям вокруг себя. Коснулся мрамора – гладкого, как стекло. На крышке узилища кончики пальцев ощутили серебряную инкрустацию, опалившую их.
И все-таки он прижал ладони к этому узору и принялся толкать каменную крышку саркофага, смутно сознавая, что делал это прежде уже много раз, – и эта попытка, как и предыдущие, кончилась неудачей. Этот вес непоколебим.
Ослабев даже от этого ничтожного усилия, Рун безвольно рухнул обратно в вино.
Сложив ладони чашей, поднес обжигающую горькую влагу к губам. Кровь Христова даст ему силы, однако же и заставит сызнова пережить тягчайшие из своих грехов. Укрепившись перед грядущей карой, он испил вино. И как только горло опалило огнем, сложил ладони в молитве.
Каким из грехов вино станет пытать его на сей раз?
Уже погружаясь в видение, он постиг, что его епитимья явит грех многовековой давности.
Челядь Чахтицкого замка сгрудилась по ту сторону стальной двери комнаты в башне, лишенной окон. Внутри томилась их бывшая госпожа, обвиняемая в смертоубийстве сотен юных дев. Казнить графиню – венгерскую аристократку – было нельзя, и потому ее за преступления просто изолировали от мира в темнице, способной сдержать ее жажду крови уздой камня и стали.
Рун пришел сюда с одной целью: избавить свет от этой твари, дабы искупить свою роль в ее преображении из женщины нежной души, искушенной в целительском искусстве, в чудище, опустошавшее окрестные земли, отнимая жизни у юных дев.
Теперь он стоял перед графиней, запертый в комнате вместе с ней. Молчание слуг Корца купил золотом и посулами свободы. Они рвались прочь из замка ничуть не менее пылко, чем он.
Они тоже знали, что она такое, и пугливо жались снаружи.
Рун также доставил дар для графини – то, без чего она сотрудничать напрочь отказывалась. Дабы умиротворить ее, он отыскал в сиротском приюте неподалеку больную горячечную отроковицу, стоящую на пороге смерти, и привез ее к этому чудищу.
Стоя у края тюремного одра, Рун слушал, как сердце девочки запиналось, замедляя биение. Он пальцем не шелохнул, чтобы спасти ее. Не мог. Он должен был ждать. Он ненавидел себя, но оставался недвижен.
Наконец, слабенькое сердечко трепыхнулось в самый последний раз.
Ты будешь последней из ее жертв, мысленно пообещал он.
Графиня, и сама на грани кончины, так долго голодавшая в этом каземате, подняла голову от горла отроковицы. Кровь каплями срывалась с ее белого подбородка. В серебристых глазах светилось сытое довольство – выражение, которое ему уже однажды доводилось в них видеть. Он не стал об этом задумываться, молясь, чтобы она достаточно отвлеклась, позволив ему покончить с этим, и чтобы ему достало сил свершить задуманное.
Потерпеть крах еще раз он не имеет права.
Рун склонился над ложем, отрывая ее исхудавшие члены от мертвой девочки. Бережно поднял холодное тело графини на руки и понес прочь от замаранной постели.
Она прижала свою щеку к его щеке, поднеся губы к его уху.
– Хорошо быть в твоих объятьях снова, – шепнула она, и он ей поверил. Ее серебряные глаза сияли ему. – Ты нарушишь свои обеты снова?
Она одарила его медленной, ленивой, магнетически прекрасной улыбкой. Корца ответил тем же, на миг попав под власть ее чар.
Он помнил свою любовь к ней, помнил, как в заносчивости возомнил, что смеет нарушить свою присягу сангвиниста, что может возлечь с ней, как обычный человек. Но, одержимый вспышкой вожделения, сплетенный с ней, войдя в нее, утратил контроль, позволив демону в себе порвать узы. Зубы впились в ее нежное горло, и он пил взахлеб, пока сей сосуд почти не опустел и лежащая под ним женщина ступила на смертный порог. Чтобы спасти ее, он обратил ее в чудовище, напоив собственной кровью, чтобы удержать ее с собой, молясь, чтобы она приняла те же обеты, что и он, и вступила в Орден сангвинистов.
Она не стала.
Шорох по ту сторону толстой двери вернул его к происходящему, к мертвой девочке на ложе и многим другим, разделившим ее участь.
Он постучал в дверь носком сапога, и слуги отперли засов. Рун толчком плеча распахнул ее, и дворня бросилась опрометью прочь по темным лестницам башни.
Оставив возле двери мраморный саркофаг, покоящийся на усыпанном тростником полу. Рун заранее наполнил гроб освященным вином и оставил его открытым.
Увидев, что ее ждет, она, все еще опьяненная жаждой крови, подняла голову.
– Рун?
– Это спасет тебя, – рек он. – И твою душу.
– Я не хочу спасать свою душу, – ответила она, вцепившись в него пальцами.
Не дав ей времени опамятоваться и оказать сопротивление, Корца поднял ее над открытым саркофагом и низринул в вино. Едва освященное вино коснулось ее кожи, графиня заверещала. Рун лишь сцепил зубы, зная, как ей сейчас больно, но даже сейчас желая избавить ее от страданий, приняв все на себя.
Она билась у него в руках, но в своем ослабленном состоянии не могла тягаться с ним силами. Вино расплескивалось, но он придавил графиню ко дну, не обращая внимания на отчаянное жжение вина. И радовался, что не видит ее лица, скрытого багровыми волнами.
И держал там, пока она наконец не затихла, перестав биться.
Теперь она будет спать до той поры, пока он не отыщет способ обратить вспять то, что наделал, вернуть жизнь ее мертвому сердцу.
Со слезами на глазах он поставил тяжелую каменную крышку на место, закрепив ее серебряными стяжками. Покончив с этим, прижал свои холодные ладони к мрамору и вознес молитву о ее душе.
И о своей собственной.
Рун медленно пришел в себя. Он полностью вспомнил, как оказался здесь, в заточении в том самом саркофаге, века назад ставшем ловушкой для графини. Припомнил, как вернулся к своему саркофагу, туда, где замуровал гроб в земном чреве глубоко под Ватиканом, укрыв свой секрет от всех глаз.
Он пришел сюда по слову пророчества.
Казалось, графиня еще должна сыграть свою роль на этом свете.
После сражения за Кровавое Евангелие он отважился в одиночку отправиться туда, где похоронил свой величайший грех. Разбил кладку, взломал печати на саркофаге и извлек ее из этой ванны древнего вина. Он представил, как ее серебряные глаза, открывшись впервые за века, встретились с его взглядом. В этот краткий миг он позволил себе утратить бдительность, мысленно перенесшись в давно прошедшие лета, во времена, когда тщился верить, что способен на нечто большее, нежели на самом деле, что подобный ему способен любить, не неся погибели.
И во время этих реминисценций не заметил, что она сжимает в руке обломок кирпича. И отреагировал слишком запоздало, когда она взмахнула твердым камнем с ненавистью, выпестованной за столетия, – а может, просто знал, что заслуживает этого.
А потом пришел в себя здесь и теперь постиг истину.
Она приговорила меня к этой темнице.
И даже отчасти понимая, что заслуживает этой участи, знал, что обязан освободиться.
Хотя бы потому, что именно он выпустил это чудовище в ничего не подозревающий мир.
И все равно представлял ее такой, какой знал когда-то, – такой полной жизни, всегда под яркими лучами солнца. Он всегда звал ееЭлисабетой, но теперь история окрестила ее иным именем, зловещей эпитафией.
Элисабета Батори– Кровавая Графиня.
2 часа 22 минуты по центральноевропейскому времени
Рим, Италия
Как приличествует ее благородному происхождению, апартаменты Элисабета выбрала роскошные. Высокие сводчатые окна заслоняли толстые занавеси алого бархата. Дубовый пол под ее хладными стопами сиял мягким златом и дышал теплом. Она устроилась в кожаном кресле из тщательно выделанной кожи, источающем утешительный аромат давно умершего животного, пробивающийся сквозь химический запах.
На столе красного дерева передней чадил белый огарок, готовый вот-вот угаснуть. Она поднесла к его умирающему огоньку свежую свечу. Как только фитиль занялся, вдавила высокую свечу в мягкий воск предыдущей и склонилась к огоньку, предпочитая его свет резкому сиянию, полыхающему в современном Риме.
Она присвоила эти покои после убийства предыдущих жильцов. Потом обшарила выдвижные ящики, полные незнакомых предметов, в попытке постичь это странное столетие, собрать по кусочкам упущенную цивилизацию, изучая ее артефакты.
Но не все ключики к этому веку она нашла в ящиках.
Свет свечи играл на неровных кучках разных предметов, разложенных по столу, собранных из карманов и с трупов ее жертв. Она сосредоточила внимание на горке, увенчанной серебряным крестом. Протянула к ней руку, избегая, однако, прикосновения к яростному жару металла и благословения, которое он несет.
Принялась поглаживать серебро кончиком одного пальца. Оно обжигало, но Элисабете не было до того дела – ибо другой пострадал от его утраты куда более.
Она улыбнулась, чувствуя, как боль навевает воспоминания.
Сильные руки подняли ее из гроба с вином, вырывая из забытья, пробуждая. Как любое животное, чувствующее угрозу, она оставалась вялой, понимая, что скрытность – главное ее преимущество.
Как только зеницы отверзлись, она узнала своего благодетеля и по белому воротничку-колоратке, и по темным глазам и суровому лицу.
Отец Рун Корца.
Тот самый человек, каковой обманом упек ее в эту домовину.
Но сколько времени утекло?
Когда он ее поднял, Элисабета позволила руке упасть на землю. Тыльная сторона кисти легла на валяющийся камень.
Она улыбнулась Руну. Он улыбнулся в ответ с сияющей в глазах любовью.
Со сверхъестественной быстротой она ударила камнем ему в висок. Другая ее рука скользнула в его рукав, где Рун всегда держал свой серебряный нож. И схватила его прежде, чем Рун выронил ее. Еще удар – и он рухнул.
Она быстро перекатилась поверх него, отыскивая зубами холодную плоть его белого горла. И как только пронзила его кожу, участь его оказалась в ее руках. Ей пришлось силой сдержать себя, чтобы перестать пить, не доводя его до смерти, и собрать волю, чтобы вылить половину вина из гроба, прежде чем запереть Руна внутри. Но она должна была так поступить. Потому что, полностью погрузившись в вино, он бы просто спал, как она, пока не пришло бы спасение.
Вместо того она оставила лишь толику вина, понимая, что вскоре он очнется в своем одиноком узилище и будет медленно умирать от голода, как она, когда была заточена в башне своего замка.
Убрав палец с похищенного креста, Элисабета позволила себе на мгновение предаться холодному упоению. Переместила руку, ведя пальцами по потрепанной туфле поверх другой груды.
Эта кожаная безделка знаменовала ее первое убийство в этом новом веке.
Она смаковала этот момент.
Когда она бежала из темных катакомб – не представляя, ни где она, ни когда, – грубые камни иссекли кожаные подошвы ее туфелек и порезали ей стопы. Она не обращала внимания. У нее был единственный шанс бежать.
Она не ведала, куда бежит, но узнавала стопами священную землю под ногами, ослаблявшую мышцы и замедлявшую шаг. И все же Элисабета чувствовала себя могучей как никогда. Пребывание в вине укрепило ее силы – и насколько, оставалось лишь догадываться.
А затем звук биения сердца остановил ее безрассудное бегство по темным тоннелям.
Человек.
Сердце билось ровно и спокойно, еще не ощутив ее присутствия. Обессилев от голода, она прислонилась спиной к стене туннеля и облизнула губы, чувствуя горечь крови сангвиниста. Она жаждала отведать чего-нибудь более сладостного и горячего.
Тьму озаряло мерцание дальней свечи. Элисабета услышала приближающийся перестук каблуков.
Потом прозвучало имя.
– Рун?
Она распласталась спиной по холодному камню. Значит, кто-то ищет попа.
Украдкой двинувшись вперед, Элисабета углядела сумрачную фигуру, ступившую из-за дальнего угла в ее сторону. Свеча в подсвечнике, поднятая одной рукой вверх, осветила коричневую монашескую сутану.
Не заметив ее, монах двинулся вперед, не ведая об опасности.
Как только он оказался достаточно близко, она выскочила, повергнув его теплое тело на пол. Не успел он и охнуть, как ее зубы уже отыскали его соблазнительное горло. Кровь хлынула в нее волна за волной, умножая ее силы еще более. Она упивалась блаженством, как каждый раз с самого первого. Ей хотелось смеяться от радости.
Рун пытался заставить ее променять это могущество на опаляющее вино, на жизнь, отданную служению его Церкви.
Ни за что.
Истощив источник, Элисабета выпустила бренную оболочку, с любопытством задержав пальцы на ткани его одеяний. На холстину не похоже. Ткань скользкая, наподобие шелка, но не шелк.
Она ощутила всколыхнувшееся беспокойство.
Когда монах упал, свеча погасла, но уголек на кончике фитиля еще тускло рдел. Она раздула его свечение до бледно-оранжевого.
При этом призрачном свете обшарила остывающий труп, снова чувствуя отвращение от скользкости материи. Обнаружила серебряный наперсный крест, но тут же отдернула руку от его обжигающего прикосновения.
Дойдя до ног, стащила туфлю с мертвой стопы, ощутив нечто странное и здесь, и поднесла ее к свету. Потрепанный кожаный верх был ничем не примечателен, а вот подошва оказалась сделана из толстого губчатого вещества. Подобного она еще не видела. Ущипнула материал большим и указательным пальцами. Тот поддался, а потом распрямился, как юное деревце.
Она присела на корточки, задумавшись. Такого диковинного материала не существовало, когда Рун заманил ее в гроб с вином, но теперь он достаточно распространен, чтобы его носил даже смиренный монах.
Элисабета вдруг едва сдержала вопль, ощутив пропасть, отделившую ее от прошлого. И поняла, что пробыла в забытьи не дни, не недели и даже не месяцы. А годы, десятилетия, а то и века.