Вторая модель

Размер шрифта: 13

Philip K. Dick

The Complete Short Stories

Volume 1

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

were copyrighted in their year of publication and copyrights have been

renewed by Philip K. Dick and The Estate of Philip K. Dick as applicable.

Предисловие

Прежде всего я дам определение научной фантастике, объяснив, чем она не является. Разумеется, «рассказ (роман, пьесу), где действие происходит в будущем», к ней отнести невозможно, поскольку в будущем происходит действие авантюрно-приключенческих произведений о космосе, однако это вовсе не НФ – это произведения о приключениях, стычках и войнах в далеком будущем, в декорациях космоса и технологий, далеко ушедших вперед. Отчего же не отнести их к научной фантастике? Казалось бы, здесь им самое место, и, например, Дорис Лессинг относит их именно к ней. Однако подобные «космические авантюры» лишены отчетливых новых идей, ключевой составляющей НФ. Вдобавок действие научно-фантастического произведения вполне может происходить и в настоящем, в романе или рассказе об альтернативном мире. Итак, если мы отделяем научную фантастику от будущего и ультрапередовых технологий, то что же можно ею назвать?

Первый шаг к НФ – вымышленный мир, общество, на самом деле не существующее, но основывающееся на нашем, всем известном, служащем ему отправной точкой; общество, выросшее, развившееся из нашего неким определенным образом, хотя бы ортогонально, как происходит в романах, повестях и рассказах об альтернативных мирах. По сути, речь тут о нашем мире, благодаря работе авторской мысли повернувшем на иной путь развития, о нашем мире, превратившемся в мир несуществующий, по крайней мере, пока. Мир этот должен отличаться от существующего хотя бы в чем-то одном, и это отличие должно быть достаточным для того, чтоб положить начало событиям, невозможным ни в нашем обществе, ни в любом другом, будь то настоящее или прошлое. При этом изменение пути развития должно подчиняться некоей внятной идее, то есть быть концептуальным, а не попросту тривиальным или причудливым – в том-то и заключается суть научной фантастики: концептуальные перемены в социуме ведут к возникновению в сознании автора общества нового, далее это новое общество переносится на бумагу, а запечатленное на бумаге поражает умы читателей, будто электрошок, шок неузнавания: читатель понимает, что речь идет не о настоящем, не о его собственном мире.

Далее: об отделении научной фантастики от фэнтези. Задача эта невыполнима, и чтоб убедиться в ее невыполнимости, достаточно поразмыслить всего пару минут. Взять хоть псионику, хоть мутантов наподобие изображенных Тедом Старджоном в чудесном романе «Больше, чем люди». Читатель, верящий в возможность существования подобных мутантов, сочтет роман Старджона научной фантастикой, однако читатель, полагающий, будто подобные мутанты не могут существовать на свете, наряду с чародеями или драконами, прочтет «Больше, чем люди» как фэнтези. Фэнтези повествует о том, что, согласно общему мнению, невозможно, а НФ имеет дело с тем, что, согласно тому же общему мнению, вполне возможно – при благоприятствующем стечении обстоятельств. По сути, разграничение тут основано на вкусовщине чистой воды: ведь что возможно, а что невозможно, объективно судить мы не в силах, и потому все зависит исключительно от субъективного мнения автора и читателя.

Далее: определимся, что такое хорошая научная фантастика. Концептуальное изменение пути развития – иными словами, новая идея – должно быть действительно новым или, по крайней мере, новым переосмыслением старой идеи, а также послужить читателю интеллектуальным стимулом, поразить его разум, побудить к размышлениям о возможности того, о чем он до сих пор не задумывался. Таким образом, «хорошая научная фантастика» – скорее оценочное суждение, чем объективное качество, однако, по моему мнению, объективно хорошей НФ на свете немало.

Думаю, удачнее всех эту мысль сформулировал доктор Уиллис Макнелли из Калифорнийского государственного университета в Фуллертоне, сказавший, что истинным протагонистом научно-фантастического романа или рассказа является не личность – идея. Идея хорошей НФ нова, побуждает к размышлениям и, что, вероятно, самое главное – запускает в голове читателя цепную реакцию, становится отправной точкой для целой череды следующих из нее мыслей – то есть, так сказать, открывает его сознанию путь к дальнейшему творчеству в заданном автором русле. Таким образом, НФ есть творчество, побуждающее к новому творчеству, в отличие от основной массы художественной литературы. Мы, читатели НФ – сейчас я говорю как читатель, а не как автор, – читаем ее именно из любви к этой цепной реакции, к идеям, порождаемым той, что заключена в прочитанной книге, а следовательно, в итоге лучшая научная фантастика превращается в сотрудничество автора и читателя, в творческий союз, приносящий обоим подлинное наслаждение, еще одну, последнюю из ключевых составляющих НФ, а именно – радость познания нового.

Филип К. Дик (в переписке),

14 мая 1981 г.

* * *

Разница между рассказом и романом сводится к следующему: если рассказ может повествовать об убийстве, то роман повествует об убийце, чьи действия обусловлены психологическим портретом, нарисованным автором загодя, – если тот знает свое ремесло. Таким образом, роман отличается от рассказа отнюдь не объемом: вот, например, сейчас «Долгий марш» Уильяма Стайрона публикуется как «короткий роман», хотя изначально, в «Дискавери», печатался как «длинный рассказ». Выходит, читая его в «Дискавери», вы читаете рассказ, однако, взяв в руки отдельное издание в мягкой обложке, начнете читать роман. Чудеса, да и только.

На деле для романов существует одно ограничение, рассказам вовсе не свойственное: протагонист должен быть симпатичен, близок читателю настолько, что в тех же обстоятельствах читатель повторил бы или, в случае фантастики эскапистской, чисто развлекательной, хотел бы повторить любой его поступок. В рассказе без подобного отождествления читателя с персонажем вполне можно обойтись, поскольку, во-первых, в рассказах просто недостаточно места для такого множества фонового материала. Во-вторых, поскольку внимание акцентировано на действии, а не на действующем лице, для рассказа – в разумных, конечно, пределах – не слишком-то важно, кто совершает убийство. В рассказе вы узнаете о персонажах из их поступков, в романах же все наоборот: вначале перед вами предстают собственно персонажи, и только после они выкидывают что-либо идиосинкратическое, под стать своим уникальным характерам. Поэтому и события в романе можно смело назвать уникальными – в других произведениях того же самого не найти, однако в рассказах одни и те же события происходят снова и снова, пока между автором и читателем не образуется нечто вроде условного языка… впрочем, я это чем-то плохим не считаю ни в коей мере.

Кроме того, в романе, особенно в научно-фантастическом, создается целый мир, мир из бессчетного множества незначительных мелких деталей – возможно, незначительных для героев романа, однако жизненно важных для читателя, поскольку именно из этих многочисленных мелочей и складывается в его голове цельный образ вымышленного мира. Ну, а в рассказе вы будто переноситесь в мир будущего, где на каждой из стен комнаты идет своя «мыльная опера»… совсем как у Рэя Брэдбери. Один этот факт уже катапультирует рассказ из фантастики массовой в научную.

Без чего в научно-фантастическом рассказе действительно не обойтись, это без исходной предпосылки, целиком отсекающей действие от современного мира. Эта граница – между миром вымышленным и реальным – должна быть очевидна и для автора, и для читателя любого художественного произведения. Однако писателю, обратившемуся к жанру НФ, в этом смысле приходится много, много труднее, так как брешь, разделяющая миры, в произведениях научно-фантастических гораздо шире, чем, скажем, в «Деле Пола» или в «Большой блондинке»[1] – двух разновидностях массовой литературы, с которыми мы не расстанемся никогда.

Таким образом, в научно-фантастических рассказах происходят научно-фантастические события, а в научно-фантастических романах изображаются вымышленные миры. Рассказы, собранные под этой обложкой, есть не что иное, как череда событий. Ключевая вещь в написании рассказа – создание кризиса, нагнетание обстановки до тех пор, пока герои по воле автора не увязнут в происходящем настолько, что выхода вроде бы и не найти… но тут автор, как правило, вытаскивает их из передряги. Он на это способен, вот что самое важное. Однако в романе поступки настолько глубоко уходят корнями в характер главного героя, что как бы автору, дабы выручить собственное детище из беды, не пришлось переделывать личность героя заново. В случае же рассказа, особенно короткого, подобное вовсе не обязательно. Что же касается длинных рассказов наподобие «Смерти в Венеции» Томаса Манна – это, как и упомянутая выше вещь Стайрона, скорее, короткие романы. Выводы из всего этого вполне объясняют, отчего одним авторам удаются рассказы, но не романы, а другим – романы, но не рассказы.

Дело в том, что в рассказе может произойти все, что угодно, а автору остается лишь подогнать героя под происходящее. Таким образом, в смысле событий и действий рассказ налагает на автора куда меньше ограничений, чем роман. По мере создания произведение объема романа мало-помалу начинает окружать автора лабиринтом решеток и стен, лишая его свободы выбора; собственные же персонажи берут над ним верх и вместо того, чего хотелось бы автору, начинают творить, что захотят, – в этом и сила романа, и его слабость.

Филип К. Дик (из сборника «Машина-Хранительница»),

1968

Введение

Филип К. Дик – автор, без которого нам просто не обойтись, в том смысле, что, если б его не существовало, его непременно следовало бы выдумать. Его вполне можно назвать Ленни Брюсом[2] американской литературы. Подобно Брюсу, он – чистый продукт 1950-х, а как предупреждал Уильям Карлос Уильямс, «чистый продукт Америки сходит с ума»[3]; один из тех, чье иконоборческое неприятие конформизма той, современной ему эпохи словно взывает к нам, предвосхищает наши сегодняшние взгляды на жизнь.

Вдобавок, как и в случае Брюса, все старания приписать ему какую-либо культурную роль – хиппи, теоретика постмодернизма, политического диссидента, метафизического гуру – обречены на поражение, им не устоять под натиском противоречий, мирно сосуществующих в одной-единственной горячей, запальчивой живой душе. Однако какие бы проблемы Дик ни затрагивал, ему неизменно присущи не только ирония, но и горькая жалость в отношении тех, кому выпала нелегкая доля жить в двадцатом столетии – она-то и придает ему облик героя-одиночки в глазах читателей, высоко ценящих его творчество до сих пор, в начале двадцатых годов столетия двадцать первого.

Величайшее достижение Дика, наглядно представленное в изобилии собранных в этом томе рассказов, заключается в превращении материалов американской «бульварной НФ» в своего рода лексикон, словарь для изображения удивительно оригинальных образов всеобщей, доведенной до абсурда паранойи. Эти картины не менее тоскливы, тревожны, чем у Кафки, пусть даже выглядят значительно привычнее, можно сказать, по-домашнему – и в той же мере смешны.

Дик – натуралистический, кухонный сюрреалист, черпающий энергию и идеи из груд клише и тропов бульварной НФ, строящий из них нечто собственное: тут вам и путешествия во времени, и экстрасенсорные возможности, и пришельцы со щупальцами, и лучеметы, и роботы-андроиды. Суррогаты и симулякры, иллюзорные миры, лжерелигии, препараты-плацебо, самозваных полицейских, киборгов он любит в той же степени, в какой и боится их. Тирания правящих миром диктаторов, апокалиптические руины больших городов в его творчестве дело обычное: в мирах Дика принимаются как данность не только Оруэлл с Хаксли, но и старые мастера научной фантастики наподобие Клиффорда Д. Саймака, Роберта Э. Хайнлайна и Альфреда Э. ван Вогта.

Американская научная фантастика середины 1950-х представляла собой нечто вроде джаза: миры и сюжеты ее строились на риффах, на отголосках других миров и сюжетов. Составленный из них разговор мог стать запредельно таинственным, однако быстро усвоенные и подхваченные Родом Серлингом[4], «Марвел Комикс» и Стивеном Спилбергом, не говоря уж о многих других, они превратились в один из основных словарей нашей эпохи.

Ну, а Дик стал одним из первых писателей, кто с эгоистичным злорадством – «гляньте-ка, гляньте, что я нашел!» – принялся доводить этот материал до абсурда, предвосхищая авторов вроде Курта Воннегута и Джорджа Сондерса. Однако выпуская своих героев на волю, на просторы миров, затейливостью не уступающих изобретениям Руба Голдберга[5], Дик описывает их эмоциональные реакции с неизменным сочувствием. Его персонажи живут в постоянном напряжении, на грани срыва, не зная, откуда ждать новых напастей – психологических, онтологических, фармакологических и прочих. Даже его тираны, диктаторы, правящие миром, то и дело нервно озираются по сторонам, гадая, не собирается ли некая высшая власть стереть их реальность в труху или еще как-нибудь выставить напоказ ее фальшь… или же попросту опасаются возможного ареста. Да-да, тиару Первосвященника Параноиков Дик заслужил на старый добрый манер: в его произведениях на грани ареста находятся все и каждый.

Второй набор использованных Диком мотивов куда прозаичнее: это вполне типичная для 1950-х одержимость образами пригородов, потребителей, бюрократов и бедственным положением маленького человека, вынужденного противостоять императивам капиталистического общества. Казалось бы, Дику, бородатому, не чурающемуся наркотиков калифорнийцу, прямая дорога в битники – тем более что он действительно одно время плотно тусовался в поэтических кругах Сан-Франциско. Однако твердая приверженность к основным материалам своей культуры удержала его, не дала соскользнуть в эскапистские грезы. Вместо этого она надежно связала Дика с писателями наподобие Ричарда Йейтса, Джона Чивера и Артура Миллера – недаром же меткая, в самое яблочко, пародия британского сатирика Джона Сладека на произведения Дика называлась «Солнечный торговец обувью». Да, обращение Дика с материалом «реалистическим» может казаться странно небрежным: как будто его злободневные параноидальные фантазии, настоятельно требующие разрушить фасад обыденности, сбросив на нее атомную бомбу, или еще как-либо модернизировать сей мир, лишают его истинное изображение всякой важности. Однако, сколько бы раз Дик ни разрушал Черную Железную Тюрьму американской пригородной жизни до основания, сколько бы раз ни срывал с нее благопристойные маски, он неизменно снова и снова возвращается к ней. В отличие от персонажей Уильяма С. Берроуза, Ричарда Бротигана или Томаса Пинчона, герои романов и рассказов Дика вплоть до 1970-х продолжали работать на брюзгливых боссов, таскать с собою портфели, тонуть в служебной переписке, возиться с машинами во дворе, гнуть спину, чтоб выплатить алименты, и мечтать об избавлении, о бегстве от всего этого – даже если уже эмигрировали на Марс.

Данное полное собрание рассказов и повестей Дика охватывает всю его писательскую жизнь и, таким образом, может служить своего рода автобиографией, диаграммой роста. От социальной сатиры, достойной «Сумеречной зоны» («Рууг», «Фостер, ты мертв»), до свистопляски сродни описаниям погонь из бульварного чтива, истертой до дыр задолго до того, как эту манеру подхватил Дик («Полный расчет», «Самозванец»), – все его раннее творчество есть декларация идейных пристрастий и поиск методов, которые верой и правдой прослужат ему три с лишним десятка лет. С «Корректировщиков» и «Автофабрики» начинается наше знакомство с Диком времен расцвета, 1960-х, и здесь его персонажи характеризуются скорее выносливостью, чем какими-либо триумфальными победами над обстоятельствами. «Над унылой Землей» представляет собой жутковатый, однако в итоге отвергнутый путь в дебри готической фэнтези, читающийся словно отрывок, не вошедший в роман Ширли Джексон. Многие из рассказов – не что иное, как первоначальное исследование материала, впоследствии переросшего в романы, как, например, мотив «фермера, эмигрировавшего на Марс», послуживший основой вершин творчества Дика, – вспомнить хотя бы рассказы «Бесценное сокровище», «Не отыграться» и «Кукольный домик», предвосхитившие «Сдвиг во времени» и «Три стигмата Палмера Элдрича». Позже, в «Вере отцов наших», мы сталкиваемся с поздним шедевром Дика, «Помутнением», словно разработанным с «И Цзин» у одного локтя и «Настольным справочником врача» – у другого. Эта последняя история, вместе с «Электрическим муравьем» и «Скромной наградой хрононавтам» – одно из утонченнейших, совершеннейших произведений Дика за всю его карьеру: здесь политический черный юмор перерастает в гностическую теологию, теология сменяется крайнего сорта солипсизмом, солипсизм уступает место отчаянию, отчаяние ведет к любви… после чего все возвращается на круги своя.

Но если Дик и процветал на почве научной фантастики, то судьба автора, пишущего исключительно фантастику, отнюдь не приводила его в восторг. Был ли он готов к встрече с миром, был ли мир готов к его появлению – Дик жаждал респектабельного признания всевозможными способами, но безуспешно стремился к нему всю жизнь. Вспомнить хотя бы восемь романов, написанных им в серьезнейшей, реалистической манере на протяжении 1950-х и в самом начале 1960-х, теневую сторону его карьеры, известную главным образом литагентам, не сумевшим пристроить эти романы ни в одно из многочисленных нью-йоркских издательств. Конечно, размышлять, чего мог бы добиться Дик, располагая бо́льшими профессиональными возможностями, весьма увлекательно, однако в том, что энергия разочарований, неудовлетворенных «мейнстримных» амбиций пошла его книгам только на пользу, сомнений практически нет. Возможно, и беспокойный характер Дика куда лучше подходил положению художника-аутсайдера, в котором ему довелось провести почти всю жизнь. Одержимый судьбами отверженных, мутантов, изгоев, Дик снова и снова возвращался к образу искры жизни или любви, зарождающейся в немыслимых или до основания разрушенных местах – это и электронные домашние животные, и выброшенная бытовая техника, и дети-аутисты… а вот для самого Дика такими руинами стала научная фантастика. Увлеченный принятой на себя ролью изгоя, Дик блестяще работает «на задворках» литературы – в этом смысле рассказ «Король эльфов» можно счесть аллегорическим изображением литературной карьеры Дика. «Писатель-фантаст» стало для него чем-то сродни самоидентификации, клейму наподобие «сторчавшегося наркомана» или «религиозного мистика» – и это во времена, когда белые американцы мужского пола ни о какой самоидентификации даже не задумывались! В предисловии, написанном для сборника рассказов «Золотой человек», составленного в 1980 г., Дик вспоминает об этом так.

«Читая рассказы, собранные в этом томе, следует помнить, что многие из них написаны в ту пору, когда на НФ смотрели настолько свысока, будто в глазах всей Америки ее не существовало вообще. И в зубоскальстве по адресу писателей-фантастов тоже веселого было мало: нам и без этого жилось – хуже некуда. Даже в Беркли – вернее, особенно в Беркли, – меня то и дело спрашивали: „Но серьезное вы что-нибудь пишете?“ Выбрать карьеру писателя-фантаста – это было все равно что поставить на себе крест: по сути, подавляющее большинство писателей, не говоря уж о подавляющем большинстве других людей, откровенно не понимали, как можно об этом всерьез размышлять. Единственным писателем-нефантастом, обошедшимся со мной уважительно, был Герберт Голд, с которым я познакомился на каком-то литературном вечере в Сан-Франциско. Дав мне автограф на каталожной карточке, он написал так: „Филипу К. Дику, коллеге“, – а я хранил эту карточку, пока чернила не выцвели, и до сих пор благодарен ему за такое милосердие… Так что в моей голове хранится память и о том дне 1977-го, когда мне на официальном городском мероприятии жал руку мэр Меца [тогда Дик, приглашенный во Францию на фестиваль научной фантастики, только что получил медаль, награду за вклад в литературу], и мытарства пятидесятых, когда мы с Клео жили на девяносто долларов в месяц, когда не могли даже выплатить штраф за не возвращенную в срок библиотечную книгу и питались, в буквальном смысле этого слова, собачьим кормом. Но думаю, вы сами прекрасно все это понимаете, особенно в том случае, если вам двадцать с чем-нибудь, достаток ваш невелик, а сердце полно отчаяния – неважно, писатель-фантаст вы или нет и чего хотите от жизни. В такое время человеку нередко становится страшно, и зачастую страхи его вполне справедливы: в Америке правда умирают с голоду. Я видел необразованных уличных девчонок, переживших ужасы, не поддающиеся описанию. Я видел лица людей, чей мозг выжжен наркотиками, людей, еще способных кое-как мыслить и понимать, что с ними произошло; я наблюдал их неуклюжие попытки справиться с тем, с чем справиться невозможно… В шестнадцатом веке суфийский поэт Кабир писал: „Нет правды в том, что ты сполна не испытал“. Я с этим согласен. Вот и вы переживите все это, переживите от начала и до конца, только тогда все и поймете, а мимоходом не понять ничего».

Параллели, проведенные в этом пассаже, безупречно типичны: писатель-фантаст и необразованная уличная девчонка, страдания Дика и ваши… Исполненное самоиронии преклонение перед «милосердием» Герберта Голда уравновешивается драгоценной каталожной карточкой с выцветшим автографом, уверенностью в ценности мельчайших жестов, ничтожных крох сочувствия. Дик как писатель был обречен всю жизнь оставаться самим собой, и темы самых глубоких, самых личных его произведений, созданных на протяжении 1970-х и на заре 1980-х – хрупкость связей, притягательность и опасность иллюзий, неожиданный смак рукотворных объектов, необходимость стойко держаться, оставаться собой перед лицом обескураживающей уязвимости мира – невольно, сами собой вырисовываются уже в его первых рассказах. В своем творчестве Дик неизменно задается двумя вопросами: «Что есть человек?» и «Что есть реальность?» – а затем ищет ответы на них в любых декорациях, какие сочтет подходящими. Ко дню смерти он успел испробовать и отвергнуть, по крайней мере, дюжину декораций… А вопросы остались прежними, и их абсурдная красота даже не думает увядать до сих пор.

Что касается лично меня, я пишу это предисловие с гордостью. Голос Дика для меня крайне важен и высоко мной ценим. Этот голос сопутствует мне всю жизнь. Как пел Боб Дилан о Ленни Брюсе: «Пускай он мертв, душа его жива». В том же духе и я оставлю здесь последнее слово за Филом, еще раз вспомнив то же эссе из сборника «Золотой человек».

«Помогают мне – если вообще хоть что-нибудь помогает – только горчичные зернышки смешного, отысканные в самом сердце ужаса и бессмыслицы. Вот уже пять лет я, работая над новым романом, вникаю в серьезные, тяжеловесные теологические материи и почерпнул с печатных страниц немало Мудрости Мира. Переработанное мозгом, все это облекается в новые слова – слова внутрь, слова наружу, а утомленный мозг посредине из последних сил старается отыскать во всем этом смысл. Так вот, накануне ночью я принялся за статью об индийской философии из Философской Энциклопедии. Времени – четыре утра, так что устал я изрядно… и вдруг натыкаюсь в недрах серьезной статьи на такое: „Идеалисты буддистского толка, пользуясь самыми разными аргументами, демонстрировали, что восприятие не приносит знания о внешних, отличных от воспринимающего, объектах… Да, предположительно, окружающий мир состоит из множества разных объектов, однако вся разница между ними заключается только в том, что воспринимающий воспринимает их по-разному. Таким образом, разница основана лишь на его впечатлениях. Однако если все дело только в различии впечатлений, какая-либо необходимость в избыточной гипотезе о существовании внешних объектов отпадает сама собой…“ Одним словом, спать я отправился, безудержно хохоча. Битый час перед сном смеялся и смеюсь до сих пор. Доведи философию и теологию до логического завершения, и что в итоге получишь? Ничего. Ничто не существует. И выход, как я уже говорил, только один: во всем находить смешное. Кабир, о котором я здесь уже вспоминал, тоже видел выход в танцах, радости и любви, и писал: „Вот мошка, пусть она мала, но если были бы надеты на лапках у нее браслеты, их звон дошел бы до творца…“[6]Хотелось бы и мне услышать их звон: быть может, он избавит меня от злости и страха, а заодно и давление в норму придет?»

Джонатан Летем

Вторая модель

Все примечания, выделенные курсивом, написаны Филипом К. Диком. Годы их написания указаны в скобках в конце каждого раздела. Большая часть этих примечаний предназначалась для сборников «Лучшие рассказы и повести Филипа К. Дика» (год издания – 1977) и «Золотой человек» (год издания – 1980). Остальные написаны по просьбе редакторов, публиковавших либо переиздававших отдельные рассказы в антологиях или журналах.

Дата, следующая непосредственно за названием произведения, – это дата получения рукописи данного произведения агентом Дика, согласно данным литературного агентства Скотта Мередита. Отсутствие даты означает, что таких данных нет (с агентством Мередита Дик начал сотрудничать в середине 1952 г.). Название журнала с указанием месяца и года выпуска номера указывает, где и когда произведение впервые появилось в печати. В скобках после названий произведений приведены изначальные авторские варианты названия согласно данным литературного агентства.

В этом четырехтомнике собраны все рассказы и повести Филипа К. Дика, за исключением повестей, впоследствии опубликованных как романы либо включенных в романы, произведений, написанных им в детские годы, и неопубликованных произведений, рукописи которых не удалось отыскать. Включенные в издание рассказы и повести приведены в хронологический порядок согласно времени написания, насколько это представлялось возможным. Хронологические исследования выполнены Грегом Рикманом и Полом Уильямсом.

Стабильность[7]

Неспешно расправив крылья, Роберт Бентон взмахнул ими с полудюжины раз, величаво, плавно взмыл с крыши и полетел в темноту.

Ночь поглотила его немедля. Сотни крохотных огоньков, светлых точек внизу указывали на крыши, с которых взлетали другие. Что-то фиолетовое пронеслось рядом, исчезая во мраке, однако Бентон пребывал не в том настроении: ночные гонки нисколько его не прельщали. Фиолетовый силуэт, вновь приблизившись, призывно махнул ему, но Бентон отказался от приглашения и устремился вверх, набирая высоту.

Спустя какое-то время он выровнял лёт и отдался на волю токов теплого воздуха, восходящих к небу от великого города – Воздушного Града, раскинувшегося внизу. Вне себя от восторга, захлестнувшего его с головой, Бентон сложил за спиной огромные белые крылья и в отчаянной, бесшабашной радости нырнул в проплывавшие мимо тучи, устремился к незримому дну бескрайней темной чаши, окружавшей его со всех сторон, и наконец снова взял курс на огни города. Время отдыха приближалось к концу.

Издали, снизу, ему подмигивал огонек, сиявший заметно ярче других, – маячок Пункта Контрольной Службы. Нацелившись на него, словно безупречное, безукоризненно прямое древко стрелы, сложив за спиной белые крылья, Бентон помчался к мигающему огоньку. В какой-то сотне футов от цели он распростер крылья в стороны, наполнив их упругим, вмиг затвердевшим воздухом, и мягко приземлился на ровную крышу.

Стоило ему сойти с места, над нужной дверью ожил, засиял указатель, и Бентон, ведомый его лучом, без труда нашел путь ко входу. Повинуясь нажатию кончиков пальцев, дверь отодвинулась внутрь, и Бентон, переступив порог, с нарастающей скоростью, пулей помчался вниз. Вскоре крохотный лифт остановился. Покинув кабину, Бентон вошел в приемную Контролера.

– Хелло, – приветствовал его Контролер. – Снимайте крылья, присаживайтесь.

Послушавшись, Бентон аккуратно сложил крылья, повесил их на один из множества крючков, рядком тянувшихся вдоль стены, отыскал взглядом самое удобное кресло и направился к нему.

– А-а, – заулыбался Контролер, – вижу, комфорт вы цените.

– Мне, э-э… просто не хочется, чтоб он пропадал впустую, – ответил Бентон.

Контролер перевел взгляд за спину посетителя – там, за прозрачной пластиковой стеной, располагались самые просторные во всем Воздушном Граде одноместные комнаты. Простирались они, насколько хватало глаз, и еще дальше, и в каждой…

– По какому же поводу вы хотели меня видеть? – нарушил молчание Бентон.

Контролер, кашлянув, зашуршал листами писчей фольги.

– Как вам известно, – начал он, – девиз наш – Стабильность. Цивилизация многие сотни лет, особенно начиная с двадцать пятого века, шла на подъем. Однако закон природы, закон бытия гласит: в развитии цивилизация либо идет вперед, либо скатывается назад. Стоять на месте она не может.

– Да, я это знаю, – озадаченно подтвердил Бентон. – И таблицу умножения знаю тоже. Ее вы мне цитировать не собираетесь?

Но Контролер его словно бы не расслышал.

– Однако, – продолжал он, – нам поневоле пришлось нарушить этот закон. Сто лет тому назад…

Сто лет тому назад! Просто не верилось, что с тех пор, с того памятного выступления Эрика Фрайденбурга, представителя Свободных Германских Штатов, в Зале Международного Совета, прошло так много времени. Взяв слово, Эрик Фрайденбург объявил собравшимся делегатам, что человечество наконец достигло пика развития. Дальнейший прогресс невозможен. За последние несколько лет в мире зарегистрировано лишь два крупных изобретения. После этого собравшиеся долго рассматривали огромные графики и диаграммы, вглядывались в кривые, неуклонно, с каждым шагом координатной оси спускающиеся ниже и ниже, к нулевой метке, обращаясь в ничто. Все они демонстрировали одно и то же: титанический кладезь человеческого гения иссяк. Затем Эрик снова взял слово и заговорил о том, что понимали, но боялись высказать вслух все до единого. Разумеется, поскольку обо всем этом было объявлено в официальной манере, Совету пришлось взяться за работу над возникшей проблемой.

Решений было предложено три. Одно из них выглядело куда гуманнее двух остальных – его в конце концов и одобрили. Состояло оно…

В чем?

В стабилизации!

Поначалу, как только обо всем узнали широкие массы, случилось немало бед. В крупнейших городах начались беспорядки, фондовый рынок рухнул, экономика многих стран пошла вразнос. Цены на продовольствие взлетели до небес, что повлекло за собой массовый голод, затем – впервые за три с лишним сотни лет! – разразилась война… Однако Стабилизация началась. Оппозиционеров уничтожили, радикалов навсегда увезли Фургоны. Да, нелегко, да, жестоко, но это решение казалось единственно верным. В итоге бури утихли, а мир застыл без движения, в состоянии, не допускающем никаких перемен – ни шагу вперед, ни полшага назад.

Каждый год все обыватели до единого сдавали нелегкий, в неделю длиной, экзамен, подвергались проверке, не отклонился ли кто от установленных норм. Молодежь интенсивно училась на протяжении пятнадцати лет; не поспевающие за остальными попросту исчезали. Все изобретения рассматривались Контрольными Службами на предмет возможного нарушения Стабильности, и если ее нарушение казалось возможным…

– Вот почему мы не вправе дать вашему изобретению ход, – пояснил Бентону Контролер. – О чем я весьма сожалею.

Под взглядом чиновника Бентон вздрогнул, кровь разом отхлынула от его щек, руки безудержно задрожали.

– Ну-ну, полноте, – мягко сказал Контролер, – не принимайте этого так близко к сердцу: на свете и других дел найдется немало. В конце концов, Фургон ведь вам не грозит!

Но Бентон лишь молча таращился на него.

– Должно быть, тут какое-то недоразумение, – наконец сказал он. – Я ничего не изобретал и понятия не имею, о чем вы.

– «Ничего не изобретали»? – воскликнул Контролер. – Однако я дежурил в тот самый день, когда вы принесли материалы на рассмотрение! Я сам видел, как вы подписывали заявку на право собственности! И своими руками принял у вас прототип!

Смерив Бентона недоуменным взглядом, он нажал кнопку с края стола и сказал в небольшой кружок света:

– Пришлите мне информацию по номеру 34500-Дэ, будьте любезны.

Не прошло и пары секунд, как из кружка света выскользнул цилиндрический тубус. Подхватив тубус, Контролер протянул его Бентону.

– Внутри заявка за вашей подписью, – пояснил он, – заверенная отпечатками пальцев в соответствующих графах. Уж их-то, кроме вас, оставить не мог никто.

Лишившийся дара речи, Бентон свинтил с тубуса крышку, вынул бумаги, внимательно оглядел их, а после неторопливо убрал на место и вернул тубус Контролеру.

– Да, – подтвердил он, – почерк действительно мой и отпечатки мои. И все-таки непонятно мне… я ведь в жизни ничего не изобретал и здесь никогда прежде не был! Что же это за изобретение?

– «Что за изобретение»? – в изумлении переспросил Контролер. – А вы, можно подумать, не знаете?

– Понятия не имею, – проговорил Бентон, неторопливо покачав головой.

– Ну что ж, если хотите выяснить, придется спуститься вниз, к другим служащим. Я могу сообщить только одно: Наблюдательный Комитет в правах на изобретение вам отказал. Мое дело – донести до вас их решение, а с остальным нужно обращаться к ним, не ко мне.

Бентон, поднявшись с кресла, направился к двери. Эта дверь, как и прежняя, распахнулась перед ним, стоило только коснуться створки, и Бентон шагнул за порог, в недра Пункта Контрольной Службы.

– Не знаю, что у вас на уме, – возмущенно крикнул ему вслед Контролер из-за закрывающейся двери, – но чем карается нарушение Стабильности, вам известно!

– Боюсь, Стабильность уже нарушена, – ответил Бентон, не замедлив шага.

Помещение Пункт Контрольной Службы занимал просто гигантское. Остановившись на галерее, Бентон взглянул вниз. Под ногами, скармливая безотказно жужжащим счетным машинам огромные кипы перфокарт, трудилась не одна тысяча человек. Еще столько же работали за столами, печатая информационные сводки, заполняя таблицы, разбирая карточки, расшифровывая сообщения; на стенах извивались, постоянно меняясь, кривые графиков умопомрачительной величины – одним словом, работа в огромном зале кипела вовсю. Несмолкающее гудение счетных машин, пулеметный – тап-тап-тап – стук клавиш, невнятный ропот множества голосов сливались в негромкий умиротворяющий гул, гул исполинского механизма, бесперебойная работа которого ежедневно обходилась в неисчислимые суммы денег, а посвящалась одной-единственной великой цели, имя коей – Стабильность.

Здесь обитала та сила, что связует мир воедино. Весь этот зал, все эти люди, трудившиеся не покладая рук, вплоть до сурового, неумолимого человека, сортирующего карточки в кучу, помеченную «к уничтожению», работали со слаженностью колоссального симфонического оркестра. Одна фальшивая нота, одна нота не в такт, и вся конструкция содрогнется до основания… Но нет, никто не фальшивил, никто не мешкал, никто не сбивался с общего ритма.

Спустившись пролетом ниже, Бентон подошел к столу клерка информационной службы.

– Дайте мне полную информацию по заявке на регистрацию изобретения, поданной Робертом Бентоном, номер 34500-Дэ, – сказал он.

Клерк, кивнув, отошел от стола и через пару минут вернулся с металлическим ящиком.

– Здесь чертежи и небольшая действующая модель изобретения, – пояснил он, водрузив ящик на стол и откинув крышку.

Бентон изумленно воззрился на содержимое. В ящике, поверх толстой стопки писчей фольги с чертежами, мирно лежало какое-то затейливое устройство непонятного назначения.

– Могу я забрать все это? – спросил Бентон.

– Да, если владелец – вы, – ответил клерк.

Бентон предъявил ему удостоверение личности. Внимательно изучив документ и сравнив с данными заявки, чиновник согласно кивнул, а Бентон, закрыв ящик, подхватил его под мышку и поспешно покинул здание через боковой выход.

Боковой выход вывел его на одну из широких подземных улиц, навстречу буйству огней и шуму мчащихся мимо машин. Разобравшись, где находится, Бентон принялся высматривать линейное такси, чтоб добраться домой. Вскоре подходящий автомобиль отыскался, и Бентон уселся в кабину. Спустя две-три минуты он осторожно приподнял крышку ящика и заглянул внутрь. Увы, назначение странной модели по-прежнему оставалось для него загадкой.

– Что у вас там, сэр? – спросил робот-водитель.

– Хотел бы я знать, – с горечью проворчал в ответ Бентон.

Пара крылатых летунов, спикировав сверху, помахали ему руками, заплясали в воздухе перед машиной и секунду спустя исчезли из виду.

– А-а, птица-курица, – ругнулся Бентон себе под нос. – Крылья забыл, раззява.

Что ж, возвращаться за крыльями было поздно: автомобиль как раз замедлял ход перед его домом. Расплатившись с водителем, Бентон вошел к себе и запер за собой дверь, что проделывал крайне редко. Лучшим местом для изучения содержимого ящика казалась «комната для раздумий», где он проводил время отдыха, когда не летал. Здесь, в окружении книг и журналов, Бентон мог разглядеть изобретение, никуда не спеша.

Набор чертежей оказался для него сущей китайской грамотой, а уж само устройство – тем более. Сколько он ни разглядывал ее со всех сторон, и сверху, и снизу, сколько ни искал смысл в технических символах чертежей – все без толку. Что ж, путь оставался только один. Отыскав на устройстве тумблер «вкл./выкл.», Бентон щелкнул им, и…

Около минуты все оставалось по-прежнему. Затем пол, потолок, стены комнаты дрогнули, всколыхнулись, подернулись рябью, будто огромная студенистая масса, на миг замерли и исчезли.

Падая вниз, в пустоту наподобие нескончаемого темного туннеля, Бентон забарахтался в воздухе, судорожно замахал руками в попытках нащупать опору, уцепиться хоть за что-нибудь. Беспомощный, охваченный ужасом, он даже не мог понять, долго ли длится падение. Казалось, полету не будет конца… Но вот наконец он приземлился, целый и невредимый: очевидно, падение продолжалось не так уж долго. Даже металлизированная ткань одежды ничуть не помялась. Поднявшись, Бентон огляделся вокруг.

Место, где завершился полет, оказалось незнакомым и крайне странным. Вокруг простиралось поле… из тех, которых, как полагал Бентон, давным-давно не существовало. Увесистые колосья пшеницы колыхались на ветру золотистыми волнами, тянулись к самому горизонту, однако он был уверен, он твердо знал: настоящий хлеб больше не выращивают ни в одном уголке земли. Прикрыв ладонью глаза, Бентон взглянул на солнце, но оно выглядело точно таким же, как всегда. Еще раз оглядевшись, Бентон пошел вперед.

Спустя около часа пшеничные поля кончились, вместо них впереди стеной поднялся лес. Между тем из всего прочитанного Бентоном следовало, что лесов на земле не осталось тоже, все лесные массивы погибли много лет назад. В таком случае где же он?

Бентон двинулся дальше, ускорив шаги, а когда и этого показалось мало, перешел на бег. В скором времени впереди замаячил невысокий холм. Взбежав на его вершину, Бентон взглянул вперед… и остолбенел. За взгорком начинались бескрайние пустоши, безукоризненно ровная голая земля: ни травинки, ни деревца, ни единого признака жизни – лишь мертвая, выжженная солнцем пустыня до самого горизонта.

Поразмыслив, Бентон продолжил путь вниз по склону, к равнине. От иссохшей земли под ногами веяло жаром, однако он не сдавался, шел вперед и вперед. Со временем каждый шаг начал отзываться болью в натруженных, непривычных к долгой ходьбе ступнях, да и вообще устал он изрядно, однако твердо решил одолеть путь до конца. Чей-то негромкий шепот в голове гнал вперед, подстегивал, призывал не сбавлять шага.

– Оставь эту штуку. Не подбирай, – остерег его чей-то голос.

– А вот и подберу, – проскрежетал Бентон, скорее себе самому, чем кому-либо еще, и наклонился, но тут же опомнился.

Голос… откуда?! Бентон поспешил оглянуться, но никого не обнаружил вокруг. Однако голос ему не почудился, и мало этого, поначалу у Бентона, хоть и ненадолго, создалось впечатление, будто голоса из воздуха – дело совершенно естественное. Вновь наклонившись, он пригляделся к штуковине, которую собирался поднять. Штуковина оказалась стеклянным шаром величиной примерно с кулак.

– Не тронь, не то от твоей драгоценной Стабильности не останется камня на камне, – пригрозил голос.

– Стабильность не уничтожить никому и ничему, – машинально откликнулся Бентон.

Прохладный на ощупь стеклянный шар приятно, увесисто лег в ладонь. Внутри, за стеклом, что-то темнело, но на жаре, излучаемой огненной сферой над головой, перед глазами все расплывалось, и что там такое, Бентон не разглядел.

– Ты отдаешь собственный разум во власть очень скверной вещи. Во власть средоточия зла, – предупредил голос. – Положи шар на место и уходи.

– Средоточия зла? – в удивлении переспросил Бентон.

Под палящим солнцем ему жутко хотелось пить. Рука словно сама собой сунула шар под рубашку.

– Не вздумай! – повелительно рявкнул голос. – Ему только это и нужно!

Уложенный за пазуху, угнездившийся возле самого сердца шар приятно холодил грудь, словно спасая Бентона от нещадной жары. Что там такое несет этот голос?

– Это он призвал тебя сюда сквозь время, – объяснил голос. – Теперь ты повинуешься ему во всем без сомнений и колебаний. Я – его страж, я стерегу его с момента создания этого мира-времени. Уходи поскорее, а шар оставь, где нашел.

Действительно, жара на равнине стояла ужасная. Бентону самому хотелось поскорее убраться отсюда – тем более что и шар побуждал его немедля отправиться в обратный путь, напоминая о жгучем солнце, о пересохшем горле, о звоне в голове. Развернувшись, прижав к груди шар, Бентон зашагал восвояси. Бесплотный голос отчаянно, яростно взвыл за его спиной.

Больше в памяти не отложилось почти ничего. Запомнилось только, что, миновав равнину, он снова увидел перед собою поля пшеницы, спотыкаясь, пошатываясь на ходу, пересек их и наконец оказался на том же месте, где очутился после падения сквозь темноту. Здесь шар велел ему подобрать крохотную машину времени, оставленную в траве, и зашептал, подсказывая, какой верньер куда повернуть, какой ползунок передвинуть, какую кнопку нажать, каким тумблером щелкнуть. Не прошло и минуты, как Бентон вновь рухнул вниз, вновь полетел вдоль коридора сквозь время – назад, назад, в седую дымку тумана, туда, откуда упал в первый раз, обратно в собственный мир.

Вдруг шар велел ему притормозить. Нет, путешествие во времени еще не завершилось, однако по пути Бентону предстояло сделать еще кое-что.

– Как, вы сказали, ваша фамилия? Бентон? Чем могу вам помочь? – спросил тот самый, уже знакомый ему Контролер. – Прежде вы у нас, если не ошибаюсь, не были?

Бентон озадаченно поднял брови. Как это? Что значит «не были»? Он ведь, можно сказать, только-только отсюда ушел! Или нет? Что за день-то сейчас? Куда его занесло? Устало потерев лоб, он грузно опустился в то же самое покойное кресло. Во взгляде Контролера мелькнула тревога.

– Что с вами? – спросил он. – Помощь не требуется?

– Со мной все в порядке, – заверил чиновника Бентон, только сейчас заметив, что держит что-то в руках. – Я хочу зарегистрировать вот это изобретение. Представить его на рассмотрение Наблюдательного Комитета.

С этими словами он вручил Контролеру машину времени.

– А чертежи его у вас есть? – спросил Контролер.

Покопавшись в кармане, Бентон отыскал чертежи, небрежно швырнул их на стол перед Контролером, а прототип положил с ними рядом.

– Что это такое, Комитет разберется без труда, – сказал он.

Голова его просто-таки раскалывалась. Охваченный желанием поскорее уйти, Бентон поднялся на ноги.

– Пойду, – пробормотал он и двинулся к той самой боковой двери, через которую вошел внутрь.

Контролер проводил его немигающим взглядом.

– Очевидно, – сказал Первый Член Наблюдательного Комитета, – этим устройством он и воспользовался. Стало быть, вы говорите, в первый раз он вел себя так, будто никогда прежде здесь не бывал, а во время второго визита не помнил ни о подаче заявки, ни об изобретении, ни даже о том, что когда-либо был у нас?

– Совершенно верно, – подтвердил Контролер. – Мне он еще в первый раз показался подозрительным, но что все это значит, мне удалось понять только после второго его появления. Вне всяких сомнений, устройством он пользовался.

– Согласно медианной кривой, в скором времени нас ожидает появление дестабилизирующего элемента, – заметил Второй Член Комитета. – Чем угодно ручаюсь, это наш мистер Бентон и есть.

– Машина времени, надо же! – воскликнул Первый Член Комитета. – Такая вещь может оказаться крайне опасной. Когда он явился сюда в… э-э… в первый раз, при нем что-нибудь было?

– Я ничего особенного не заметил, – откликнулся Контролер, – вот только шел он, как будто держит что-то за пазухой.

– Тогда нужно действовать без промедления. К этому времени он уже мог положить начало череде событий, которую Стабилизаторам будет затруднительно прервать. Пожалуй, настала наша очередь заглянуть к мистеру Бентону в гости.

Тем временем Бентон, сидя в гостиной, глядел и глядел в пустоту. Казалось, глаза его остекленели, да и все тело словно сковало льдом. Шар говорил с ним, рассказывал о своих замыслах и надеждах, но вдруг ни с того ни с сего замолчал.

– Идут. Сюда идут, – сказал шар.

Все это время находка лежала возле Бентона, на диване, и ее тихий, едва уловимый шепот сочился в голову, будто дымок, вьющийся над огнем. Разумеется, на самом деле шар не проронил ни слова, разговаривал лишь языком мысли, однако Бентон прекрасно слышал все.

– Что же мне делать? – спросил он.

– Ничего, – ответил шар. – Сиди спокойно. Сами уйдут.

В прихожей задребезжал звонок, но Бентон не сдвинулся с места. Снова звонок. На сей раз Бентон беспокойно заерзал. Спустя какое-то время незваные гости спустились на тротуар и вроде бы отправились восвояси.

– И что теперь? – спросил Бентон.

Казалось, шар призадумался.

– По-моему, наш час вот-вот наступит, – после долгой паузы откликнулся он. – До сих пор я ни в чем не ошибся, и самое трудное уже позади. Труднее всего оказалось устроить тебе путешествие во времени. На это ушли многие годы. Страж был изрядно хитер, а ты все никак не отзывался, но после того как я нашел способ передать машину тебе в руки, успех был гарантирован. Вскоре ты выпустишь нас из этого шара, и после целой вечности в…

Со стороны задней двери дома донесся скрежет и негромкие голоса, заставившие Бентона вздрогнуть.

– С черного хода пробрались! – воскликнул он.

Шар зло зашуршал.

Неторопливо, с опаской переступив порог, в гостиную вошли Контролер и Члены Комитета. Увидев Бентона, они остановились как вкопанные.

– Мы полагали, вас нет дома, – заметил Первый Член Комитета.

Бентон повернулся к нему.

– Хелло, – сказал он. – Прошу прощения, что на звонок не ответил: я тут слегка задремал. Чем могу вам служить?

С этим он осторожно протянул руку к шару, и шар словно бы сам покатился навстречу, под защиту его ладони.

– Что это у вас там? – разом насторожившись, спросил Контролер.

Бентон перевел взгляд на него. В голове снова зазвучал шепот шара.

– Ничего особенного. Всего-навсего пресс-папье, – с улыбкой ответил он. – Прошу, присаживайтесь.

Пришедшие расселись по креслам, и Первый Член Комитета заговорил:

– Вы приходили к нам дважды: вначале – подать заявку на рассмотрение изобретения, а после – по нашему вызову, поскольку мы не сочли возможным дать вашему изобретению ход.

– И? – напружинился Бентон. – С этим что-то не так?

– О нет, – заверил его Первый Член Комитета, – вот только ваш первый – для нас первый – визит для вас был не первым, вторым. Доказательств этому не одно и не два, но углубляться в подробности я в данный момент не стану. Главное вот в чем: машина до сих пор у вас. Вот это действительно проблема проблем. Где она? Должна быть где-то здесь. Да, заставить вас отдать ее мы не можем, но в конце концов своего – так ли, иначе – добьемся.

– Что да, то да, – согласился Бентон. – Добьетесь, это уж точно…

Вот только где же машина? Казалось бы, он совсем недавно оставил ее в приемной Контрольной Службы… однако уже забрал ее, перенесся с нею сквозь время, а после, по пути в настоящее, вернул ее Контролеру!

– Ее больше не существует, – шепнул шар, прочитав его мысли. – Вернее, существует она только в пределах замкнутой петли времени, а замкнулась петля в тот момент, когда ты передал машину в Контрольную Службу. Пускай эти люди поскорее уйдут, и мы с тобой завершим начатое.

Поднявшись на ноги, Бентон спрятал шар за спиной.

– Боюсь, машины времени у меня нет, – сказал он, – и я даже не знаю, где она, но если угодно – пожалуйста, можете поискать.

– Вообще-то вы совершили тяжкое преступление. Преступление, достойное Фургона, – заметил Контролер. – Однако мы не усматриваем в ваших действиях злого умысла и не хотим карать кого-либо, не имея на то веской причины. Желаем мы одного: сохранения Стабильности. Нарушишь Стабильность – все, все пойдет прахом.

– Пожалуйста, ищите, – повторил Бентон, – только ничего не найдете.

Члены Комитета с Контролером взялись за поиски. Перевернули кресла, подняли ковры, искали и за картинами, и в стенах, но не нашли ничего.

– Вот видите, я даже не думал обманывать вас, – с улыбкой сказал им Бентон, когда все они вернулись в гостиную.

– Вы могли спрятать ее где-то вне дома, – пожав плечами, откликнулся Первый Член Комитета, – однако это неважно.

Тут вперед выступил Контролер.

– Стабильность, – заговорил он, – подобна гироскопу. Сбить ее с курса непросто, но как только пойдет не туда, ничем уже не остановишь. На наш взгляд, вам самому сил повернуть гироскоп не хватит, но что, если это по плечу кому-либо из ваших сообщников? Сейчас мы уйдем, а вам будет позволено покончить с собой самому либо дождаться Фургона. Выбор за вами. Разумеется, без присмотра вы не останетесь и, я уверен, от попыток к бегству воздержитесь. В противном случае вас ждет немедленное уничтожение. Стабильность необходимо блюсти, чего бы это ни стоило.

Смерив гостей взглядом, Бентон опустил шар на стол. Члены Комитета взглянули на него с интересом.

– Пресс-папье, – напомнил им Бентон. – Занятная вещица, не правда ли?

Утратив к шару весь интерес, Члены Комитета приготовились уходить. Однако Контролер, глянув на шар внимательнее, поднял его повыше, поближе к свету.

– Миниатюрный город, а? – сказал он. – И ведь во всех подробностях… тонкая, однако, работа!

Бентон замер на месте, не сводя с него глаз.

– Просто диву даешься, каких высот некоторые достигают в искусстве резьбы, – продолжал Контролер. – Однако что же это за город? Похоже, из древних, вроде Тира или Вавилона, а может, наоборот, город далекого будущего. И знаете, он напоминает мне об одной старинной легенде.

Все это время чиновник тоже не сводил с Бентона испытующего взгляда.

– Легенда, – продолжал он, – гласит: некогда был на свете очень злой, скверный город. Такой скверный, что Господь сделал его совсем крохотным, упрятал в стеклянный шар и приставил к нему какого-то стража, приглядывать, чтобы случайный прохожий, разбив стекло, не выпустил город на волю. Так он якобы и лежит уже целую вечность, ждет случая освободиться… ну, а это, вероятно, его макет.

– Идемте! – окликнул Контролера с порога Первый Член Комитета. – Время не ждет: сегодня вечером у нас еще куча дел.

Контролер резко обернулся к спутникам.

– Постойте! – сказал он. – Не торопитесь.

С этим чиновник, не выпуская шара из рук, двинулся к Членам Комитета.

– Уходить рано. Преступно рано, – пояснил он, и Бентон отметил, что лицо его побледнело как полотно, однако челюсти твердо, решительно сжаты.

Подойдя к двери, Контролер вдруг развернулся к Бентону.

– Путешествие во времени, город внутри стеклянного шара! Вам ни о чем это не говорит?

Во взглядах Членов Наблюдательного Комитета отразилось только недоумение.

– Дремучий невежда отправляется странствовать сквозь время и возвращается с какой-то необычной стекляшкой, – пояснил Контролер. – Вот с такой вот занятной, однако малополезной диковинкой. Вы здесь ничего странного не видите?

Первый Член Комитета тоже вмиг побледнел.

– Господи, спаси и помилуй! – еле слышно выдохнул он. – Проклятый город… там, в этом шаре?!

Теперь он глядел на стеклянный кругляш, точно не веря собственным же глазам. Тем временем Контролер воззрился на Бентона с легкой усмешкой.

– Ну, не забавно ли, насколько мы порой глупы? – заметил он. – Однако со временем это проходит. В конце концов мы прозреваем. А ну, назад! Не трогать!

Бентон медленно отступил в глубину комнаты. Пальцы его тряслись мелкой дрожью.

– Ну, и? – зло выпалил он.

Шар тоже злился: оставаться в руке Контролера ему не хотелось. Еще миг, и он разразился негромким жужжанием, но Контролер, почувствовав волны вибрации, ползущей от кисти к локтю, только крепче стиснул шар в кулаке.

– По-моему, этой пакости хочется, чтоб я разбил шар. Чтоб я хватил шаром об пол и выпустил на волю то, что заключено внутри, – сказал чиновник, не сводя глаз с миниатюрных шпилей и крыш домов в туманной мгле за выпуклым стеклом, с крохотного города, который легко мог бы накрыть ладонью.

Тут Бентон и прыгнул к нему – прямой, как стрела, уверенно, подобно тому, как много раз взмывал в небеса. Казалось, сейчас каждая минута, каждый миг полетов в теплой, черной как смоль атмосфере Воздушного Града пришел ему на подмогу. Вечно занятый важной работой, заваленный грудами накопившихся дел, разумеется, не оставляющих времени для наслаждения авиаспортом, предметом особой гордости Воздушного Града, Контролер рухнул с ног как подкошенный. Шар, выбитый из его рук, поскакал, покатился по комнате. Оттолкнув Контролера, Бентон поспешно вскочил и со всех ног бросился следом за крохотной блестящей сферой. Перед глазами его промелькнули физиономии перепуганных, остолбеневших Членов Наблюдательного Комитета и лицо с трудом поднимающегося на ноги Контролера, искаженное болью и ужасом.

Шар тихо, вкрадчиво звал Бентона за собой. Подбежав к шару, он уловил в его шепоте триумфальные нотки, переросшие в радостный вопль, как только каблук Бентона сокрушил стекло, удерживавшее крохотный город в неволе.

С громким, резким хлопком шар разлетелся на части. Спустя секунду-другую над осколками заклубился туман. Вернувшись к дивану, Бентон присел и замер, не сводя с него глаз. Вскоре туман заволок комнату от стены до стены. Разрастающаяся серая дымка казалась почти живой – уж очень странно дрожали, вились в воздухе ее пряди.

Мало-помалу Бентона начало клонить в сон. Туман сомкнулся вокруг него, окутал ноги, поднялся к груди и наконец заклубился прямо перед глазами. Обмякший, Бентон устроился поудобнее, откинулся на спинку дивана, смежил веки, и незнакомый, невероятной древности аромат накрыл его с головой.

Вскоре до него донеслись голоса. Началось все с едва слышного, далекого шепота вроде шепота стеклянного шара, повторяемого бессчетное множество раз. Но вот хор шепчущих голосов из разбитого шара набрал силу, заполонил все вокруг, преисполнился восторга, перерос в радостную триумфальную песнь – в гимн победе! Заключенный в шаре миниатюрный город задрожал, померк, на глазах меняя размеры и формы. Теперь Бентон не только видел, но и слышал его – мерный, словно бой исполинского барабана, грохот и лязг механизмов, тряские волны вибрации приземистых стальных созданий.

Создания эти требовали заботы, и, разумеется, заботились о них на славу. Рабы – потные, сгорбленные, бледнолицые люди – из кожи вон лезли, лишь бы ревущие топки, средоточия стали и мощи, оставались довольны. Вся эта картина росла, росла на глазах, пока не заполнила комнату снизу доверху, а взмокшие от пота рабочие не засуетились вокруг, под самым носом, едва не задевая Бентона локтями. Неукротимый рев пламени, скрежет шестерен, лязг шатунов и клапанов заглушил все прочие звуки. Что-то мягко толкнуло в плечо, призывая его вперед, вперед, в объятия Великого Города, и туман радостно, самозабвенно вторил новой победной песне обретших свободу.

Проснулся Бентон еще до восхода солнца и к тому времени, как колокол зазвонил побудку, уже покинул тесную спальную комнату. Влившись в ряды марширующих на работу товарищей, он мельком заметил вокруг несколько знакомых лиц: людей, с которыми вроде бы где-то когда-то встречался, однако воспоминания тут же померкли. Пока все они колонной шли к ожидающим их машинам, нестройно горланя тот самый напев, что многие сотни лет вел на работу их предко�

Продолжить чтение