Проклятый берег

1

Мать силы не жалела: коленки у Варюшки стали синие. Не беда, но вот правое плечико саднило так, что окно больше девичьим усилиям не поддавалось. Оттого Варя скреблась в иссохшую раму, словно загнанный зверь:

– Выпусти! Выпусти меня! Пропала! Пропала-а-а-а!.. – выла она в рукав, заливаясь горючими слезами и стараясь не смотреть на луну. А луна, как на грех, стояла полная, словно налитая молоком грудь. И свет из неё сочился – затягивал в тугие петли.

Сколько времени баба Нина вслушивалась в ночные шорохи, не счесть. От каждого скрипа Вариной кровати сердце её, как с обрыва, ухало в тёмную жижу страха, но как только из-за стенки донеслось знакомое шипение, она собралась – ощупью дошла до кровати, замахнулась, ударила. Один раз, второй, третий. «Не дам! – Не узнавая свой голос, орала, не помнила себя, и лупила, лупила, по чему придётся, иногда пустоту, но чаще по холодной коже. «Не пущу! Не пойдёшь!». Жалость к девчонке горела, придавала ладоням силу. Наконец тишина. К рассвету, как только Нина, просидевшая всю ночь на полу, почувствовала занемевшее тело, начала молиться: их обычно находили с петухами. Через окошко послышался вскрик, топот, потом женский вой; хлопанье соседских калиток, гул приближающихся к реке возбуждённых голосов, всё громче и громче; чавканье увязающих в речной тине сапог, дружное мужское «Взяли!», плеск воды, бормотанье и протяжное женское «О-о-о-о-о-ой!». Нина убрала волосы под платок и, шатаясь, встала.

– Я терпела как могла, мам!

– Простокваша на столе.

– Ну дай сказать…

– Шить на тебя! Молчи, проклятая! – Мачеха взрывалась бранью, еле держась за шершавый дверной косяк. – Как поешь, иди малину собирать, кусты ломятся! И ноги сейчас же вымой, поди опять грязь в дом нанесла!

Варя едва успела скрыться в предбаннике, как толпа деревенских мужиков с вскинутыми на плечи ружьями подошла к плетню. Нет, не слышали, ни голосов, ни драки. А откуда очередной утопленник рядом с её домом – так их каждые весну и лето в эту сторону течением сносит. Что ж теперь делать, чай не новый дом у старосты просить. Дом бабы Нины – на окраине деревни Низовки. По весне мутная зелёная вода разлившейся речки Шоши покрывала всё вокруг, но избу каким-то чудом не трогала, та стояла сухая. Крестьяне шептались, будто бабка с падчерицей̆ ворожат, и нелюдимых жительниц обходили стороной.

– Пусть так, – вздохнула баба Нина, вытирая мягкое козье вымя. Она вышла из хлева и проверила, заперта ли изба на сколоченный женской̆ рукой̆ дубовый̆ засов. – Лучше так, чем по миру наша тайна пойдёт.

Тайну эту не зря держали за семью печатями.

Вот уже пару лет в Низовке пропадали мужики. Только летом и только на полную луну, рыбаки находили в реке утопленников. Спины их были исполосованы рваными ранами, как будто кожу драли длинными звериными когтями. Замерший ужас на лицах, одежда грязная, а деньги если у утопленников и водились, то лежали нетронутые. Сразу стало ясно, что не воры промышляют у речки, а дикий зверь. Только облавы не помогали, как ни сторожили охотники тот берег реки. А к третьему мертвецу и вовсе заметили, что парней находят, как на подбор: буйных, горячих, пьющих, с тихими жёнами да битыми ребятишками. После похорон на людях вдовушки по таким выли белугой, а по ночам облегченно крестились за упокой. Ничто не помогало найти душегубца, и пошла по деревне молва, будто бесплотная неведомая сила сама наводит в деревне порядки. Прознав о том, земская полиция, ведавшая порядком в Низовке, усмехаясь, отправила разбираться с «неведомой силой» своего лучшего унтер-офицера.

2

Хороший был мужик Илья Богомолов. Добрый, смелый. В юности не в каждой избе мог в рост встать, да оглоблей звать боялись – силы в нём было немерено. Копну золотистых волос назад ручищей отбросит, а рукава у рубашки по швам идут, и глаза как небо в ясный день, голубые. Даже хромота на правую ногу после контузии при штурме Карса его не портила. Осиротев в пятнадцать, спустя два года Илья был забрит в рекруты по жеребьёвке, а оттуда прямиком на турецкий фронт Крымской кампании. Служил храбро, потом сам полковник Куколевский, командовавший кавалерийским полком, произвёл крестьянина в чин унтер-офицера. Правда, по ранению в ногу дорога в армию ему была закрыта: первое время по ночам бедро прошивало такой болью, что выть Илья научился, закусывая рукав рубашки, – почти беззвучно, чтобы никого не пугать. Хотел он того или нет, но жизненный путь попетлял-попетлял и вывел-таки Богомолова на борьбу с преступниками – в это время хорошо зарекомендовавших себя военных, не пригодных к службе, но знавших грамоту, забирали в полицию, едва те покидали госпитали.

Начальник полиции Бежецкого уездного Правления, куда распределили по Крымской Богомолова, перед отбытием в Низовку напутствовал недолго: не задерживаться, девиц обходить стороной, первого попавшегося пьяницу схватить, привезти, осудить и дело с концом. Дескать, не нравится ему вся эта затея, подчинённых мало, а тут не пойми куда. Ещё жениться надумает. На что унтер-офицер ухмыльнулся только и по привычке рапортовал с безупречной военной выправкой: «Разберёмся, ваше благородие!».

Расположил староста его у бездетного вдовца Дрожжина, и, едва улеглась пыль, вздыбленная унтер-офицерским конем, понеслась по Низовке молва – как всегда бывает. К концу дня матушки недовольно покрикивали на дочерей, а отцы, ругая городские порядки, сплевывали жеваные колосья и сбивались у поля в кучки: разве можно неженатого парня в деревню пускать, да кто б их слушал! Каждой девке в тот вечер нашлась работа по дому, вот и стоял вечер непривычно тих.

Выспавшись с дороги, унтер-офицер пошёл прямиком к злополучной избе у реки. Темнело. Земля, у берега после дождя ещё влажная, комьями летела из-под сапог. Илья остановился заправить потуже форму, а подняв глаза, увидел странную картину: спиной к нему, по тонкую щиколотку в воде стояла девчоночка. Мокрые чёрные волосы метал ветер, белое платье липло к бёдрышкам, будто в нём уже в воду ходили. Богомолов решил справиться о хозяевах дома.

– Не подходи, Илья Иванович, – неожиданно раздался у уха женский голос.

Офицер остановился, отмахнулся от голоса, как от мухи. Покрутил головой по сторонам: пусто. Почудилось – вокруг ни единой души, только девчонка в воде не то дурачится, не то танцует, раскачиваясь беззвучной музыке в такт. Богомолов шагнул к реке.

– Не подходи, говорю!

– Ишь ты, что такое? – крикнул Илья негромко куда-то вверх, вспоминая, где могло напечь голову. Отец воспитал его набожным, но не суеверным: «Баба пусть в домовых верит, коль заняться нечем, а мы – только в крест».

Илья чуть быстрей зашагал к реке, ругая Дрожжина, заколотившего окна после смерти жены так, что от духоты в доме было невозможно спать. Девчонка тем временем, перестав качаться, не оборачиваясь, медленно пошла под воду.

 «Вот тебе и утопленники! Сами топятся, черти!» – только и успел подумать Богомолов, увидев, как тоненькая фигурка скрылась из виду.

Вот-вот или голова, или белое платье должны были показаться из воды, но вокруг лишь едва колыхалась мутная гладь.

– Вернись! – забежав по пояс в реку, заорал офицер.

– Уезжай, нельзя тебе оставаться, – задыхаясь, прошелестел у уха женский голос, и в ту же секунду рядом с офицером взметнулся огромный чешуйчатый рыбий хвост. Мгновение, и мириады брызг из-под его тяжести заслонили всё вокруг.

Искал ту девчонку Богомолов, пока окончательно не стемнело. Будто во сне метался он по берегу, нырял, в изнеможении садился на камни, скоро же вставал, звал её, сложив ладони у рта трубой, шарил по вонючей тине в прибрежных кустах палкой, изучал горизонт. Искал у воды, под водой. Пусто. Под конец, не сумев объяснить ничего из уведенного и услышанного, убедил себя, что с дороги всё привиделось, и растерянный вернулся в деревню, решив расспросить бабу Нину на следующий день.

«Почудилось, точно. Привиделось. Бес попутал, прости Господи», – убеждал самого себя Илья перед сном. Правда, вечером, смыв ледяной колодезной водой палящее солнце, он на секунду вспомнил раскинутые в стороны руки простоволосой девушки. Они так ясно рассекали в его памяти воздух, будто пытались вытащить и сделать явью давнее воспоминание. Как парили двуцветные ленты, вплетённые в косу любившей хороводы Глафиры – бывшей неверной невесты…воспоминание. Очнувшись, Илья вытер капли, бежавшие по подбородку, и от навязчивых мыслей отмахнулся: всё от лукавого. На следующее утро он толкнул калитку той странной избы на Низовской окраине, рядом с которой находили утопленников. Во дворе его будто ждали внимательные карие глаза.

3

– Чай, Илья Иванович к нам пожаловал? – Женщина лет пятидесяти перебирала во дворе туесок малины, но как только Богомолов зашёл во двор, её левая рука с красными кончиками пальцев застыла с горстью ягод. Мокрые светлые пряди волос, выбившиеся из-под набойчатого платка, надетого сразу, без берестянки, прилипли к вспотевшему лбу. Щёки – гладкие, но тусклые, больные. Фигура ладная, но будто сухая. В девичестве женщина явно слыла красавицей, но сейчас пышный цвет смывало с её лица и тела смертельной тоской.

– Здравствуйте, тогда я без представления к вам…

– Заходи, батюшка, заходи. – Женщина пошарила свободной рукой по лавке, проверяя, есть ли место, и знаком пригласила Богомолова сесть рядом с собой.

«Слепая, что ль?» – подумал он.

– Слепая, слепая. Дивиться нечему, отец мой, неужто тебе в деревне не сказали?

– Не сказали. – Богомолов удивлённо всмотрелся в глаза женщины. Первое впечатление обмануло: пустой, обращенный не к свету, а к звукам взгляд. Точно слепая. – Вы – Нина Ковалёва?

– Я.

– А муж ваш? – Богомолов огляделся: изба деревянная в три окна, сенца, двор, амбарчик с худой крышей. Издалека было видно запустение в хозяйстве, отчаянно латаемое женской рукой. Двор едва держался, в маленьком хлевишке от силы поместилось бы три овцы.

– Гей, ничего-то, я смотрю, тебе обо мне не сказывали. Муж мой, Иван Ковалёв, года два, как умер.

– А живёте с кем?

– И этого не знаешь? Иль выведываешь так? С Варюшкой. Хорошая девочка, хозяйственная, добрая, тихая. Семнадцать ей вот исполнилось, но не наша, сиротой круглой взяли.

Она замолчала. На серый подол холщового сарафана из сжатого кулака закапал алый ягодный сок. Богомолов хотел было сказать про сок, но под ногами женщины что-то блеснуло на солнце, привлекая внимание, – то ли монета, то ли пуговица.

– Ой, слепая, что натворила, а! – хлопнула себя по коленям Нина и принялась на ощупь вытирать рукой с подола ягодные струйки.

– Где падчерица ваша? Варвара? Вам бы руки вымыть помочь… – Богомолов решил воспользоваться случаем заодно расспросить и девушку, но не тут-то было.

– Варя моя в лесу. Далеко. Не надо никого звать, сама слажу, не впервой. Не серчай, Илья Иванович, но рассказывать мне нечего. Про тех утопленников ни сном ни духом. Сам видишь: хотела б видеть, да не могу. – Женщина кое-как обтёрла руки о тряпицу с плеча, отставила туесок и босыми ногами зашлёпала к избе.

Богомолов наблюдал за ней. Ещё утром он прошёл по соседним домам и собрал у словоохотливых баб все относящиеся к реке деревенские сплетни. Слушал истории об утопленниках: как жили, где были перед смертью, какими их находили и когда. Одно к одному шло, что все убийства случались летом на полную луну. Находили убиенных в одном и том же месте – на берегу Шоши чуть ниже по течению, точно, где офицер видел девчонку. Что до неё – никто из деревенских по описанию не смог назвать даже имя. Худых темноволосых девиц было предостаточно, только вот все они в тот вечер или сидели дома, или были под бдительным присмотром родителей на полях. В реку же с того берега уже года два никто не ходил, даже утром на стирку – страшно. Ковалёвы жили к воде близко, за домом можно было разглядеть вытоптанную дорожку. Могли не слышать или врут? Унтер-офицер осмотрелся. Здесь было тихо, тяжко и смирилось с положением слепой вдовы с падчерицей на руках. Только вот непростой быт Нина Ковалёва держала в маленьких кулачках уверенно и крепко, мужику тут места не было. Словно подтверждая его мысли, неожиданно поднявшийся холодный ветер хлестнул унтер-офицера по щеке. За околицей хрустнула ветка. Он опомнился, поковырял носком сапога землю там, где видел блеск. Из серой пыли показался медный бочок с орлом – такие пришивали на мужские шинели. Странно. Богомолов поднял бледно-розовую натёртую пуговицу и осмотрелся. Взяться с мужских одежд ей в этом женском царстве неоткуда. Вздохнул: «Значит, врёт».

Ветер усилился, сорвал с Богомолова шапку и вихрем унес за околицу. Он выбежал со двора; поймав шапку, оглянулся на избу, сощурился, закрывая глаза от солнца: пусто. Женщина не выйдет, разговор за тем был окончен. Возвращаться не хотелось, да и не за чем. Бабка хитра. Недаром её не любили в деревне. «Странная, бедовая!» – тянули на улице, едва услышав имя. А вот про падчерицу – ни слова. Обучалась ли грамоте, сватались ли к ней – никто не знал. Будто и не девица вовсе, а эдакий бесплотный дух. Только сёстры Дрожжина, которых с Богомоловым одних не оставляли, шептались, слушая мужские разговоры, будто падчерица и не родная дочь Ковалёвых вовсе.

– А чья? – бросал за братово плечо им Богомолов.

– Водяного! – разливались девушки в звонком хохоте. Вот и пойди пойми, где здесь правду искать.

«Укрывает, – рассуждал по дороге домой Богомолов. – Укрывает беглого преступника, который здесь промышлять взялся. Может, по доброй воле, может, боится. Только вот страху в ней ни на грош». Пройдя половину пути, Богомолов решил вернуться к реке. Брать преступника, и дело с концом. Он свернул с доброй дороги на кривую тропинку, ведущую к берегу. Утром перед зноем шёл дождь, и сейчас от полуденной земли до сих пор опьяняюще пахло крапивой и кашкой. Берег был непривычно тих. Так тих, что Илья с досады сел на влажную землю. Возьми любую другую деревню, любой уезд – мелкое место реки в это время будет усыпано ребятней. Мальчишки будут дразниться, шуметь, таскать у девчонок в кусты сарафаны. А тем со стиркой купаться и вовсе не велено, но уж больно хочется, и как домой идти, непонятно. Илья встал, осмотрел рябоватую тёмную гладь реки. Никого. Солнце начинало палить шибче, суконная шапка с мерлушковым околышком от зноя не спасала, наоборот. Илья лёг на мягкую прохладную траву и закрыл глаза.

«Место хорошее, а слава у него – брось. Да и не только слава», – успел подумать, как вдруг голос рядом пропел: «Вот и свидились».

4

– Батя!

– Чего?

– Вырежи свистульку!

– Да ну тебя.

– Ну, бать, ну вырежи, а! Ну, вырежи!

– Ишь ты, сейчас как возьму прут… – Иван Богомолов потряс громадным кулаком в сторону сына и пошёл за прутом. Восьмилетний Илюшка побежал за ним, шлёпая по мокрому песку босыми грязными пятками, чтобы подсмотреть, как батя небольшим топором будет обколачивать ивовый прут, снимать «чулком» нежную кору и затем протянет сыну свистульку.

Унтер-офицер открыл глаза, отодвинул с лица шапку, резко сел. В руках у него была детская свистулька. Но что удивительней – солнце загораживал старик.

– Батя?! Ты чего здесь?

Стариком отца Богомолов совсем не помнил. Тот ушёл сразу за женой, молодым, только Илья из детства вышел. Лихой удали, силы был мужик. В своём доме вникал в каждую мелочь, каждая овца имела у него имя. Вся деревня ходила к Богомолову просить совета да делиться страдой. Жена-красавица нальёт тебе из глиняного кувшина домашнего пива, посадит на лавку, уведёт маленького сына, а Иван, слегка ссутулясь, сядет рядом – слушать. За лучший янтарный мёд, дух от которого не выветривался целую зиму, да за душевность любила Богомоловых вся деревня, пока из них не остался один Илья. Тот, потеряв обоих родителей разом, горевал долгие годы. Только спустя пять лет наконец задышал, оклемался, а то даже ложка каши иной раз вставала поперёк горла.

И вот сейчас младший Богомолов сидел от знакомых сгорбленных плеч на расстоянии вытянутой руки. Отец состарился: будто он и не он одновременно. Ноги тощие, узловатые, обуты в ивовые грубые коверзни – лапти из мочала. С полов рубахи капают грязные капли. На руках отросли синие крючковатые ногти. Волосы длинные, седые спутались клоками. Только вот глаза такие же голубые и добрые, только будто водянистые и припухшие слегка.

– Ш-ш! – Старец, приложил палец к мёртвенно-белым губам. – Не шуми, чёртов конь, слышь, скачет?

– Сом? Бать, ты чего? Пусть себе плывёт. Ты как здесь? Неужто свидеться пришёл ко мне? – Илья встал, посмотрел сверху вниз на старика и тронул было его за плечо, но тут же одёрнул руку. Под белой рубахой была не человеческая плоть, а мягкая, булькающая жижа. Старец оскалил скверные зубы, сверкнул мутными глазами и, вмиг переменившись, произнёс глухим скрипучим голосом:

– Посули.

Илья хотел было осенить себя крестным знамением, но неведомая сила будто держала его за руки. Старец сделал шаг назад, и из рубахи вывалилось безобразное брюхо.

– Посули! – ребячливо протянул он.

Илья отступил. Вокруг было тихо, трава послушно гнулась от лёгкого ветра, птицы умолкли, только вода в реке перешёптывалась плесом.

– Что тебе, бесова тварь, от меня надо?

– Посули мне дар, Илья Иванович, тогда отпущу. Глянь-ка, куда тебя занесло!

Вмиг Илья почувствовал воду в сапогах. Странным делом вместо шёлковой поляны на берегу оказались они со старцем по щиколотку в реке среди тростников и осоки. Дед, ещё больше сгорбившись и пританцовывая, хлопал в ладоши: «Приходите на Илюшку смотреть!». Воду вокруг стало пучить, показались рыбьи головы.

– Посули! Посули! Посули! – слышалось со всех сторон.

Диво, но Илья начал уходить под воду, словно стоял не в резвой, впадающей в Волгу Шоше, а посреди болотной топи. Не чувствуя ног, унтер-офицер замолотил по воде руками. Край её уже доходил ему до груди. Сила, тянущая Богомолова вниз, не ослабевала, наоборот, сопротивляться ей было почти невозможно.

– Посули! – ехидно тянул старец, и всё рыбье стадо будто вторило ему: – Посули!

Всё это было похоже на дурной сон, и Илья вертел головой, силясь проснуться. Вода уже покрывала ворот. Старец уселся на воду, будто на невидимый трон, рыба, давя друг друга, сгрудилась от него по обе стороны. «Водяной!» – только и успел подумать Илья, как сила рывком утянула его под воду. Дышать стало нечем, глаза в мутной воде едва разбирали полоски пробивающегося солнца, ноги, намертво связанные, уже касались дна. Ждало его не пробуждение, а верная гибель. Звать на подмогу было поздно.

«Посули пуговицу!» – послышался где-то у уха женский голос. Уже обессилевший от сопротивления, Илья не понял, о чём он.

«Отдай ему пуговицу, которую во дворе нашёл!» – послышалось снова. Илья не сразу нащупал карман, но, поборовшись с мокрой тканью, вытащил-таки медную круглую пуговицу и рванул руку с ней из последних сил вверх, наружу. Путы мгновенно ослабли.

– То-то же! – довольно проскрипел водяной.

5

Где-то над головой громозвучно запела пустельга. Бледно-голубое небо стягивало облака к закату. Лучи остывающего солнца ласкали зеркало реки, оставляя за собой золотистую переливающуюся пыль. Ветер изредка покачивал кроны сосен и морщил водную гладь. Илья поднял тяжёлую голову, за ней плечи, собрал под себя локти, оттолкнулся и медленно сел. Голова и шея – будто раскаленный свинец заливали в темечко. Он пытался гнать от себя сон, стараясь дышать глубже, ровнее, но ничего не выходило. Дыхание сбивалось, застревало где-то в груди шерстяным клубком. Попытка встать разлила боль от затылка по шее к самой пояснице.

– Ишь тебя, друг мой, как шатает! Чего это ты здесь? – Дрожжин отодвинул доходивший ему до плеч зелёный рогоз, укрывавший полянку, где сидел Богомолов. Спиридон держал небольшой туесок, видно, собирал стрекоз на прикормку.

– Ба! Да ты, небось, из питейного идёшь?

– Не был я в питейном, – ответил Илья, растирая шею и стараясь меньше смотреть на солнце. – Уснул, видать.

Садиться рядом Дрожжин не стал, но протянул Илье руку и напряжённо всмотрелся в гладь реки.

– Вставай, Илья Иваныч, не дело тут засиживаться. Сумереки собираются.

– А что? Пусть себе собираются. – Илья схватил покрепче поданную руку и, охая, кое-как встал. Спиридон протянул ему бурак с домашним холодным квасом и, медленно отступая от реки к деревне, тихо продолжил:

– Водяной придёт позабавиться, луна полная сегодня.

– Какой водяной ещё? – крикнул ему в спину Богомолов, – Вы тут с ума посходили все, и меня в могилу сведёте! Видел я твоего водяного во дворе у Ковалёвой!

– Нины, что ль?

– Нины, Нины. Ковалёва, с падчерицей, которая, вон за изгородью дом. Бьюсь об заклад, знает, что тут творится. Ты посчитай!.. – Илья остановился и показал рукой в сторону дома Ковалёвых. – Ты посчитай: тут версты нет, а она ничего не слышала, не знает!.. Думает, небось, управы нет на неё. Так я найду!

– Слышь, Илюша. Ты б это… с Нинкой не связывался. – Дрожжин, не останавливаясь и не поднимая глаз от выжженной солнцем травы под ногами, сплюнул в сторону, куда указывал попутчик.

– С чего это?

– А с того, что хорошая она баба, но бедовая.

– Заладили!

– А я тебе говорю – бедовая. Кого хошь спроси: любой скажет. – Дрожжин ускорил шаг, так что Илья еле поспевал. – Сама она с верхней Шоши. Село Воскресенское, что через мост, знаешь? Дворов пятьдесят, наверное, в нём.

– Знаю, знаю, и?

– Так вот Нину к нам лет двадцать назад привез её брат и оставил здесь у Остафьевых на попечение. Вроде как у господ в доме работать. Было ей уже лет тридцать, красивая баба – кровь с молоком, волосы чёрные, как уголь, ресницы такие, ух! – Дрожжин сжал кулак и потряс им у лица. – Не замужем. Остафьев Григорий, барин, глаз на неё сразу положил, не успели с телеги снять. Ну и к зиме понесла Нина ребятёнка, чьего не говорила, но и без того ясно. Брат её больше к нам не являлся, других родственников никто не видел. Дворовые девчонки помогали ей понемножку, зная Григорьев характер. Жалели дуру.

– И?

– Ты мотай на ус, Илья. Поспрашивай про Гребнёва Сашку, про Ваньку Косматого. Все из наших, пропали в тот же год, что её привезли. Да что далеко ходить – муж её, Иван, как, думаешь, умер?

– Утопился поди, – усмехнулся Богомолов.

– Верно. И жена его первая – тоже.

– От которой дочь осталась?

– Какая дочь?

– Падчерица Нины. Варвара, что ль… С кем сейчас Нина живёт. – Илья остановился, нащупывая неизвестно откуда всплывшие воспоминания о сне про водяного и пуговицу. Воспоминания были неясные, Илья пытался уловить, что именно видел, но бродил как в тумане и помнил лишь ощущения. На кончиках пальцев осталась только гладкость пуговицы и холод плеча старика, под кожей которого булькала жидкость. Больше ничего.

Дрожжин, приняв растерянность офицера за озарение, остановился, поправил шапку, отхлебнул квасу, утёр рыжую бороду и протянул бурак.

– Будешь? Варвара-то не дочь им обоим. Сиротой забрали, когда той было годков шесть. Отец ейный, Серафим, покойный. Ох и лютый был мужик – гонял семейство по всей деревне, что зимой, что летом. Никого не боялся. Да никто и не пытался супротив него идти. Огромный был, как медведь. Вот в один из дней дом и поджёг, хотел семью спалить, да только сам и не выбрался. Никто не выбрался, одна девчонка осталась. Ковалёвы, бездетные, её к себе и забрали.

– Как это бездетные? Она же понесла, сам говоришь, от барина.

– А не донесла. До срока разродилась – не выжил мальчишка. Остафьев её в ту же ночь велел из дома гнать. Так она тут и оказалась. Ковалёв вдовый ходил, ему к лету хозяйка нужна была, так и поженились.

– Умер он у реки?

– У реки, у реки.

Дальше до деревни шли молча.

Илья встал на рассвете. Сёстры Дрожжина у бабьего кута рядом с печкой уже рубили капусту на пироги. Стараясь никого не беспокоить, он вышел во двор, плеснул себе в ковш студеной воды, посмотрел в прозрачную воду, но не успел поднести ковш к губам, как откуда-то издалека сначала тихо, а потом всё пронзительней стал разноситься по деревне женский крик. Крик затих всего на секунду, и Илье почудилось будто туманное утро с его росой на кончиках листьев и жужжанием пчел в яблоневых ветках остановилось. Но крик послышался снова, и уже не один, а несколько голосов приближались к дому Дрожжина и тянули страшное: «Утопи-и-и-и-или!».

6

Гул нарастал. Во двор начали выскакивать девки, на ходу вытирая руки. Расталкивая их, появился заспанный Спиридон в зипуне и портках. К дому первыми подбежали полуголые, согнанные с печей ранним известием ребятишки. За ним неслись сосед-охотник и рыжие братья Ивановы, стерёгшие по ночам табун. Следом во двор ворвались кое-как одетые Ефросинья Маклакова с мужем.

– Отец наш!.. – задыхаясь проревела Ефросинья, падая перед Богомоловым на колени. – Спаси, отец наш, Илья Иванович! – проорала она из последних сил и упала в руки едва подоспевшему мужу. Тот растерянно схватил бесчувственную Ефросинью и поднял на Илью враз выцветшие глаза:

– Феденьку утопили!

Тут же во дворе Дрожжиных началась суматоха. Бабы вскрикнули, похватали снующих ребятишек, потащили в дом. Девки тоненько одна за одной завыли, мужики принялись ругаться, сплевывая на дёрен. Кто-то стоял молча, закрыв глаза. Кто-то, наоборот, всенародно обращаясь к небу, кричал, воздевая руки. На таких вышедший в поддёвке Дрожжин шипел: «Цыть!» и велел убираться с глаз долой. Несмотря на это, Богомолов заметил, что люди стали прибывать. Он стоял рядом с Маклаковыми, отцу успели поднести водки, Ефросинью кое-как привели в чувство, и тщетно пытался выспросить у них про сына. Родители безжизненно смотрели перед собой. Но ни один из них так и не смог толком объяснить, что случилось. Худо-бедно выяснилось, что нашли старшего из детей Маклаковых, семнадцатилетнего Федю, охотник и шедшие за ним с ночного выпаса Ивановы рано утром, едва принялась заря. Старый седой охотник так отчаянно звал на помощь, что братья ринулись к злополучному берегу, хоть раньше и обходили его другой стороной. Младший из Ивановых, что побойчее, рассказал, мол, Федька лежал в камыше ничком. Рубаха на нем изорвана, спина и руки в длинных царапинах, голова мокрая, неестественно свёрнута набок. Охотник велел Ивановым на тело не смотреть, а звать бегом на помощь. Сам он, ругаясь беспрестанно, добавил, что рот у парня был открыт, будто мальчишка пытался хватать им воздух, и из него торчит жухлая чёрная трава. На этих словах Ефросинья снова упала на колени перед Богомоловым и затянула своё: «Батюшка, найди! Найди душегубца! Всё отдам, батюшка, только найди!». Не сговариваясь, Дрожжин с офицером молча зашагали к реке. Люди со двора двинулись было за ними, но Илья, резко обернувшись, разрешил идти только отцу и нашедшему тело охотнику. В дороге красный от слёз отец Феди рассказывал, что-де мальчик его был тихим, спокойным, в драки не ввязывался, иногда оставался работать в городе. Невесты у него не было, рябоват был, да и телом хил. Из друзей – братья да сёстры.

– Как он мог оказаться ночью у реки? – Илья понимал, что спрашивать Маклакова за взрослого сына бесполезно, но решил попробовать.

– Ума не приложу! – воскликнул в ответ тот.

«Ну конечно, все они у вас дороже золота, а как случились что – видеть не видели, знать не знали…» – сердился Богомолов. «От реки до деревни версты три, – рассуждал он про себя, – добежать, может, и быстро получится, а вот дойти… Хотя дорога наезженная, хорошая».

– А конь есть у вас? Ездил Федя? Может, вы его скотину пасти в ту ночь отпустили?

– Да какая скотина, один у нас, батюшка, конь, старый, гнедой! Мы его только на работы по весне запрягаем…

– Как же это он, получается, пешком сюда ночью добрался? Темно же, хоть глаз выколи!

Показалось злополучная поляна, Илья прибавил шагу, и первым добрался до накрытого сукном тела Феди. Всё, как рассказывали: рубаха – в мелкой ряске, изодрана на спине и рукавах, глаза выпучены, изо рта торчит не то трава, не то водоросли. На берегу крови нет. Значит, утопили.

– На полную всё видно, – вдруг вмешался в разговор брат погибшего, увязавшийся и молча меленько семенивший за отцом брат убитого. – Они и выходят на полную только.

– Кто выходит? – изумились одновременно Маклаков и унтер-офицер.

Мальчишка лет пятнадцати был так же худ, как брат, тот же нос, те же волосы и глаза, только лицом чист. Его узенький подбородочек дёргался, видно было: не хотелось выдавать тайну. Волосы кудрявые и светлые спутались, он принялся разбирать их пальцами, переживая за то, что собирался сказать.

– Так русалки.

– Какие русалки?! – заорал Маклаков. Он попытался было замахнуться на сына, да сил было только что тащить тяжёлые ноги.

– Ясно всё, – вздохнул Богомолов.

Мальчишка поравнялся с офицером.

– Я не вру! Он к русалкам с весны каждую полную луну ходил! Пели они ему, хорошо с ними было… Он на одной жениться летом собирался! – выпалил горячо он, но, увидев взгляд отца, не отрывавшийся от мёртвого сына, опустил подбородочек к груди и тихо-тихо, морщась, совсем как ребёнок, заплакал.

Илья накрыл тело обратно и принялся ходить по берегу, посматривая в сторону дома Ковалёвых. «Конечно, она ничего не слышала, не видела, а если падчерица?» – подумал он, отодвигая руками рогоз. Высокая трава пришла в движение, где-то у кромки река гулко зашлась плёсом.

– Кто здесь? – крикнул Богомолов.

Дрожжин и охотник обернулись, Маклаков продолжал стоять над сыном не шелохнувшись. Тишина. Илья шагнул за рогоз, и высокая трава сомкнулась за его спиной. Налетела мошкара и слепни, жужжа, вмиг облепили одежду, пытаясь добраться до плоти. Офицер чертыхнулся, замахал руками и вернулся к реке. К берегу другой дороги не было: тропинка к дому Ковалёвых – вон до него рукой подать, и вторая – наезженная колея в деревню.

За это время отец, никого не слушая, взял тело сына на руки и медленно понёс, не накрывая, как есть, домой. На робкие предложения телеги наотрез отказался, и всматриваясь в его спину и странную поступь, даже Богомолов человеку в таком горе перечить не посмел. Успел только кое-как обернуть на ходу сукном тело, рука парня из-под него всё равно выпала и болталась при каждом шаге. Пальцы на той руке были синюшные, запястья грязные, а в ране будто отсвечивало что-то. Илья заорал, поднимая облака гнуса:

– Стойте!

– Батюшка, дай Христа ради, сына отнести оплакать! – Отец, заходясь в рыдании, обернулся на Богомолова и присел на одно колено, чтобы отдохнуть. Он обезумевше разглядывал накрытую голову мальчика, не замечая ничего вокруг. За это мгновение Илья успел схватить и рассмотреть рану на руке Феди. Издалека Богомолову почудилось, будто из неё что-то торчит: с первого взгляда – чешуя, но аккуратно вытащив из тела и присмотревшись, понял: не чешуя, а чешуйка. Одна, огромная, как монета пяти рублей, с ровными острыми краями и толстой серебристой серединкой. Как её могли не заметить ни Маклаков, ни Ивановы с охотником? Чешуйка блестела на солнце, отбрасывая паутинки лучиков, ярко, не по настроению игриво. Размышления Ильи прервали грохот подъехавшей телеги и страшные крики Ефросиньи, увидевшей, как мёртвого сына несёт отец… Илья помог погрузить тело, и наконец показал находку Дрожжину, хлопнувшего запряжённую лошадь по крупу.

– Эка… – Тот утёр рукавом проступивший пот от набирающей ход июльской жары и вернул чешую Илье. – Точно не рыбья: толстая. У нас таких не водится, не водилось до сей поры. А рыбу я здесь всю наперечёт знаю. Эта точно не ейная. Сам же видишь.

– А чья? Только ты, Спиридон Захарыч, мне про нечистую силу не затягивай!

– И не собирался. Идти пора, полдня потеряли.

Богомолов осуждающе цокнул в спину пешком удаляющегося за телегой Дрожжина, сунул чешую в зепь и снова раздвинул рогоз.

7

Едва сомкнулись за спиной Богомолова стеною зеленые стебли, послышались возня и шёпот.

– Переста-а-ань! – тянул женский.

– Не перестану! – отвечал ему мужской.

– Ну хва-а-атит!

– Иди-ка сюда!

Отмахиваясь от мошкары, Илья вслушался в разговор. Голоса раздавались справа, почти от берега, но в этом месте тот обрывался скоро, был заросшим и непроходимым, спуститься к воде – а её плеск был ясно различим – не было никакой возможности. Илья вертел головой, привставая на носки сапог. Вдруг у берега, где трава росла чуть реже, показалась чёрная мужская голова. Богомолов вытащил успевший увязть в грязной жиже сапог и устремился к ней. Голоса стихли. В траве замелькали цветастые концы платка, видимо, сидевшая у реки наскоро повязывала им голову. Через пару мгновений выросли и явились Илье парень и девушка. Е      й – лет двадцать от роду, на полном лице – румянец во всю щёку, веснушки и игривый прищур зелёных глаз. Она, наклонив голову, заправляла мягкой ладонью последние рыжие прядки в платок. Парень – вернее, уже мужчина – был старше девушки, но ниже её почти на две головы, коренаст, в свежей рубахе, перехваченной пояском. Он едва успел отнять руку от дородной талии крестьянки и сейчас трусливо заглядывал за спину надвигающемуся Богомолову. Сапоги с низкими голенищами и новенький армяк, который мужичок прежде успел подхватить с примятой травы, выдавали человека богатого и, судя по всему, неместного.

– Чего, сударь, изволите, – начал он первым, шагая Илье навстречу, – а? – Судя по всему, крестьянка не успела шепнуть ему, что человек, потревоживших их в интимные минуты утреннего часа – служивый.

Илья отвечать не спешил. Он рассматривал укрывшийся в зарослях кукушкиного цвета наскоро сколоченный спуск к воде. Тут было всего несколько досок на бревне, а рядом нечто вроде скамеечки. Оказывается, и эта часть берега, несмотря на ходившие по деревне страшилки, давно обжита. Богомолов ухмыльнулся. Он видел, что низовские ребята не ходили с девчонками к реке, а после гуляний миловались у старой ветряной мельницы, стоявшей на невысоком холме в трёх верстах от раскинувшегося пшеничного поля. Сюда ночью, видимо, ходили самые отчаянные.

– Изволю искать убийцу старшего сына Маклаковых, – без церемоний ответил Богомолов. – Слышали или видели чего? Давно тут сидите? – обратился он к девушке.

– Кого убийцу? – выдохнул мужчина. Его красивое лицо переменилось из надменного в озадаченное. Девушка при этом налилась краской, опустила глаза и оправила запачкавшийся землей сарафан. От Ильи не укрылось, что новость крестьянку не удивила.

– Феди Маклакова. Знаешь такого? – Он встал между мужчиной и крестьянкой. – Как звать тебя?

– Зина.

– А чьих ты, Зина?

– Городецких. Отец – барский извозчик.

Поняв, в какой переплёт попала, Зина опустила глаза, прижала подбородок к груди и отвечала тихо. Мужчина смотрел на обоих нетерпеливо, видно было, как в нём росло желание поскорей убраться от реки.

– А вы?

– Григорий Тепляков, прибыл на лето и проживаю в усадьбе Киреевых. Кого говорите убили? Где? Здесь?

Илья прищурился и показал в сторону места, где нашли Федю.

– Крестьянского сына. Смотрите, и полверсты нет. Я вас слышал хорошо, должно быть, вы тоже что-то слышали.

– Я? Ничего, Ваше высокоблагородие! – поспешно и обезоруживающе поднял руки Тепляков, подвирая Богомолову в чине. – Мы сейчас же покинем это место, чтобы не мешать вам служить нашему Отечеству, а вы сделайте милость… – Он наморщил лоб. – Не рассказывайте никому, что видели нас.

Илья хотел было возразить, но блестящие пуговицы на новеньком армяке Теплякова, холеная кожа и начищенные слугой сапоги его остановили. Господа в летних домах принимают гостей, ездят на приемы в город, а значит, начальство уже к завтрашнему утру будет бить кулаком по дубовому столу и орать, прояви он сейчас неучтивость…

– Зина, а ты знала Федю Маклакова?

– Знала, батюшка.

– Зачем он сюда ходил, скажешь?

– Нет. Знать не знаю, вот тебе крест! – Вскинулась Городецких, делая шаг вперёд. Барин тут же юркнул за её спину.

– Была у него может любовь? Сватался к кому?

– Сватался, было дело. К Таньке, сестре моей.

– И?

– Отказала она ему. Влюблена наша Танька в фабричного одного.

– Тю! И отец позволил?

– «То добро и свято, еже бы оба из воли и из любви сошлися». – Она глянула за плечо на переминающегося с ноги на ногу Теплякова. – Так папенька и сказал ему. Папенька у нас добрый.

– И, видно, слепой, – не сдержался Илья.

«Эк я б тебя! – злился он на себя и грозил кулаком в спешно удаляющиеся спины. – А наши-то, хороши! Хороши девки! У! Все как одна: лишь бы из деревни сбежать. Лишь бы к лёгкой жизни пристроиться! Ума нет. Пустят козла в огород, а потом бегают вон, за кукушкиным цветом, да маменькам плачутся. Тьфу!». Илья ругался, утирая пот со лба, и вспоминал, как Глафира, невеста, вот так же по его возвращении со службы, потупив бесстыжие глаза, прикрывала руками огромный живот.

Солнце стояло высоко и пекло нещадно. Во дворе дома бабы Нины не было ни души, только в тени плетня спала разморенная серая кошка. Илья крикнул хозяев, потоптался на месте и, напугав кур, пошёл проверять амбар и хлев: скотины в хозяйстве Ковалёвых, видно, почти не водилось. Ступая как можно громче, он снова обошёл двор, постучал, заглядывая, в окна.

– Ищите кого? – раздалось за спиной.

8

Богомолов обернулся. У плетня стоял босой мальчишка лет семи с тростинкой во рту.

– Хозяев ищу, Ковалёвых. Не видал?

– Варю видал. Она на поле обед бабе Нине понесла. Ты иди скорей по энтой дороге, – мальчик показал на колею, ведущую к полю, – точно встретишь.

Ребёнок скрылся из виду, и Богомолов во весь дух припустил за девушкой – одна маленькая фигурка и правда медленно двигалась вдоль дороги, крепко удерживая поклажу в руках. Она выросла перед ним в тот момент, когда Илья обогнул небольшой пригорок. На бегу он впечатался в худенькую спину, от неожиданности схватил девушку за плечи и резко остановился. Девушка сжалась и, выпустив прикрытый крышкой бурак, расплескала по траве, земле и переднику парное молоко. Илья одёрнул руки. Варя обернулась, закрывая рот ладошкой, а потом стряхнула с пальцев капли и сердито шлепнула ладонью прямо во вздымающуюся грудь не успевшего отдышаться Богомолова.

– Ты что?! Это наше последнее молоко! Была ли нужда так торопиться?!

На ней были белая холщовая рубаха с рукавами, широкими от плеча и перехваченными у запястья расшитыми манжетами – брыжалью, простой сарафан, чистенький передник из пестряди, тоже расшитый по подолу, и лапти с глубоким носом – привычный для Низовки наряд. Волосы сплетены туго, их скрывал красный платок. Личико у девушки было миловидное, но немного отрешенное, будто замершее, от того по-особенному красивое. Хоть высокий лоб, тонкие брови и бледные губы оставались спокойны, говорила она сердито, Богомолов даже испытал странное чувство стыда.

– Простите меня, Христа ради, я боялся вас упустить.

– По-моему, вы хотели меня напугать.

Она осмотрелась, Илья от неловкости, стоявшей между ними, тоже. Он поднял деревянную крышку от бурака: вокруг основания ручки та была искусно украшена тиснением в виде волн и маленьких рыбок.

– Красивая резьба. Ты – Варвара? Ковалёва?

– Я.

– Слышала про Федю Маклакова?

– Слышать слышала, а знать ничего не знаю. – Девушка бросила взгляд на поле. – Что прикажете делать с обедом? У меня были только молоко и хлеб. Маменька злиться будет.

– Я могу купить вам молока. Тут в любом доме продадут с радостью. Давайте только дом с коровником найдём, – неожиданно смирно ответил заробевший Богомолов.

– Что ж, пойдемте тогда до Кривошеевых, близёхонько здесь.

Варя успокоилась и пошла очень споро первой, показывая дорогу. Подниматься пришлось в горку. Девушка едва доходила унтер-офицеру до плеча, но шла проворней, ловко поднимая руками подолы юбок, когда нужно было сделать широкий шаг. Илья же чуть отстал, и в мыслях не сразу заметил, что любуется открывающимися тонкими девчачьими щиколотками.

– Поскорей, Илья Иваныч, обед ждут, – обернулась она, усмехаясь уголками губ.

– Откуда ты меня знаешь?

– А вас все тут знают. – Она помолчала. – Красивый ты, вот девчонки и шепчутся. Привык поди?

– К чему это?

– К толкам. – И Варя тихонько рассмеялась, закусывая концы платка.

«Играть вздумала» – пронеслось у Ильи в мыслях, когда они подошли к добротному сосновому срубу с небольшим навесом, видимо, принадлежавшему Кривошеевым. Крестьянки обычно робели перед ним, юлили, пытались понравиться или вовсе сбегали, но эта вела себя как равная, шутит и тыкает вон.

Услышав просьбу служивого человека, хозяин сразу окрикнул жену, и та вынесла во двор молока, хорошего квасу, несколько ломтей пшеничного хлеба и миску квашеной капусты.

– Чем богаты, Ваше благородие! – улыбалась женщина, помогая Варе уложить провизию.

Обидевшись на предлагаемые офицером деньги, Кривошеевы ушли в дом, и Богомолов с Варей зашагали обратно. Все Ковалёвы оказались не робкого десятку. На вопросы о Фёдоре, реке, убийствах и прошедшей ночи Варя отвечала прямо и глядя в глаза: ничего не слышала, ничего не видела. Невыносимый полуденный зной путал мысли. Богомолов, не понимая, отчего краснеет, пытался не ловить выглядывающие из-под сарафана, вышитого по подолу красной бумагой, щиколотки. Ножки-веточки, угольно-чёрные глаза, капельки веснушек на носу – «Была б красота!» – злился на себя офицер. Он переменил тон, стал задавать вопросы чаще и резче. Варя ему не уступала и не смутившись, продолжила говорить ровно и без всякой осторожности, с достоинством невиновного человека.

– А ты часто к реке ходишь?

– Часто. Стираю, там и скамеечка есть.

– Говорят, там и русалки есть. – Илья заглянул Варе в голубые почти прозрачные глаза.

– Бог с тобой. – Она улыбнулась. – Никого там нет. До свидания, Илья Иванович.

Правда, от Ильи не укрылось, как при упоминании русалок она украдкой осенила себя двупалой перуницей на старый лад. Он дождался, пока Варя найдёт сгорбленную спину бабы Нины, вязавшей на ощупь тугие охапки трав, и только потом зашагал в сторону деревни. Как только офицер скрылся из виду, девушка бросила корзинку и побежала к реке.

9

Время несло низовских к середине лета. Июль стоял душный, воздух с самого утра наливался зноем так, что к полудню и до самого заката полной грудью было не вздохнуть. Бабы зря ждали дождя на Макошину пятницу, не услышала их Праматерь, не вылила на землю ни капли. Теперь к работе приступали засветло, пока марево не начинало жечь придорожные камни. Мужики в те дни стягивались к полю невесело. Похоронили Федю Маклакова, и, словно мелкая пыль из-под колес повозки, траурного поезда, – скорбь лежала не смахнутой на плечах односельчан.

На поминки, как водится, собиралась вся деревня, но Богомолов до последней минуты идти не хотел. Ни покойного, ни скорбящих отца и мать он не знал, траурные шествия с толпой неутешных плакальщиц, уже розовеньких после первой, от души ненавидел. А ещё тяжёлым камнем легла на душу вина. Но потом услышал, как зовёт его, слабо держась за плетень, бесцветная, высохшая враз после смерти сына Маклакова, и прийти согласился.

Проводив Федю в последний путь, гости рассаживались на лавки вокруг накрытого стола, пропуская вперёд дьячка, крутящего в руках красные нитки. У Ильи от их вида неприятно свело живот. Свои, снятые с родителей – покойнику по традиции перевязывали ноги-руки, а перед погребением – развязывали и забирали, он никогда не носил. Хранил, правда. Но от болезней и неудач, как в деревнях было принято, не использовал, своей головой обходился. Растерянную молодёжь сажали рядом, только девчонок с распухшими от слёз лицами оттеснили вглубь – была среди них и Зина Городецких, – там же накрыли и на пустой прибор. Богомолов сидел локоть к локтю с Дрожжиным во взрослом углу и смотрел, как медленно от кутьи рассеивается горячий пар.

В середине трапезы дверь скрипнула, в избу вошли баба Нина под руку с Варей и маленький сухонький старичок, одетый в подпоясанную длинную белую рубаху и серые помочи. Старик снял шапку и, выказав уважение к родителям покойного, получил разрешение пройти с дороги к столу. Варя тем временем усадила мачеху и понесла принесённую корзинку со съестным на ссыпчину хозяйке. Поравнявшись с сидящим спиной к ней Богомоловым, она тихонечко тронула его за плечо. Её маленькая ладошка была теплой, как у ребёнка. Мгновения, пока кожа не отпустила эту необычную теплоту, Илья сидел не шелохнувшись. Он смотрел, как Варя раздаёт гостям по указанию Маклаковой завёрнутый в тряпицу горячий пирог, и боролся с желанием встать, помочь, найти повод заговорить. Она почти ничего не ела, лишь иногда поднимая глаза на редкие к середине поминок всхлипывания. Федины отец и мать сидели молча, смотрели перед собой, в пустоту. Старичок, как оказалось – путник, напротив, ел много, с аппетитом, часто утирая от пива густую седую бороду. Он бойко расспрашивал о Феде и уже скоро сам себе черпал медовухи из выдолбленного в виде плавающей утицы настольного скобкаря. Его умные маленькие чёрные глаза бродили по гостям и чаще всего задерживались на унтер-офицере. Богомолов несколько раз пытался заглянуть Варе в лицо, но тщетно – она сидела, словно заслонившись старичком, и в сторону Ильи даже не поворачивала головы.

Часом позже, раскланявшись с родителями почившего, гости стали выходить из душной горницы на улицу. Илья выбрался вслед за захмелевшим Дрожжиным, шумно вдыхая ещё горячий предзакатный воздух. Семеро мужиков стояли поодаль и тихонько о чём-то спорили. Старичок тут же во дворе разминал узловатыми пальцами, видимо, добытый у гостей табак. Богомолов вернулся в избу, быстро обошёл двор, даже заглянул в коровник: Вари нигде не было.

– Кого ищешь, Илюша? – вдруг пробормотало нечто у него за спиной и выросло в старичка, едва Богомолов обернулся. Они стояли одни в закутке между дровником и амбаром, рядом с жухлым смородиновым кустом. Илья втянул полную грудь аромата слегка прелого свежесрубленного дерева.

– Вы зашли с Ковалёвыми, Ниной и Варварой. Вот их ищу, не видели?

– А-а-а… – Старичок растерянно поднёс к носу табак, но тут же убрал руку и болезненно сморщился. – Не знаю, не знаю. А пошто они тебе?

Илья не ответил, разглядывая дедовы ивовые коверзни, которые, несмотря на сухую безветренную погоду, будто были только что из воды. Старик, должно быть, угодил по пути в лужу и оттого сейчас переступал с ноги на ногу, оставляя серую скомканную пыль. Неожиданно он повторил вопрос чуть громче:

– Зачем ходишь за ней, Илья Иванович?

– Я? Ты чего, старик? Ни за кем я не хожу, меня прислали убийцу найти… Откуда меня по имени знаешь?

– Так жалуются на тебя. Извёл их своими расспросами, ходишь к ним, ищешь всё, высматриваешь, будто виноваты они в чём. А они добрые. – Старик приблизил лицо к Богомоловой груди и грозно выдохнул табачным духом, смотря прямо перед собой: – Не тронь их!

Илья отшатнулся. «Видно, юродивец». Эта мысль успокоила, зарождающееся волнение отступило. Старик продолжал бормотать и уже подался вперёд, занося кулаки, но офицер развернулся и торопливо, не желая вступать в перебранку пошёл обратно во двор.

10

Там царило необычное для поминок оживление. Пока раскрасневшиеся родители теряли бдительность, молодёжь разошлась парами по укромным местечкам. В хохочущей за амбаром девушке Илья узнал Зину, дочь кучера Городецких, ту самую, что встретил с барчуком на берегу Шоши. Она сидела рядом с двумя мальчишками лет шестнадцати, широко расставив ноги под натянутым коленками сарафаном. От спора на улице становилось громче, в какой-то момент один из мужиков даже сорвал с себя шапку и бросил под ноги. Дрожжин стоял у дороги, и из-за его широкой спины почти не было видно худенькую фигурку Вари. Они разговаривали, не обращая внимания на спор. Илья поспешил к ним, но толпа, как назло, стала смыкаться вокруг: то тут, то там его пытались отвлечь, спросить что-то, рассказать, поприветствовать. Наперебой просили поскорей найти Фединых убийц, видно, страх за собственных детей крестьянам не давал покоя. Добравшись наконец до Дрожжина, Вари он уже не застал.

– Чего это ты, Спиридон? – раздосадовано кивнул Богомолов куда-то в сторону.

– Ай?

– Зачем тебе Ковалёва?

– А тебе-то что? – отозвался Дрожжин, подняв брови, а потом добавил уже мягче, будто извиняясь: – Ох, ехал бы ты обратно в город, Илюша. Изведут они тебя. Ох, изведут.

– Изведут? Кто?

Дрожжин не ответил, только посмотрел в сторону реки.

– Я просил Варю за вандами присмотреть.

Илья оправил рукав и нахмурился.

– Ты же, Спиридон, на тот берег за рыбой не ходишь?

– Как же не ходить, хожу. Просто порядок знать надо.

– Какой порядок?

– А такой. Варя меня научила. Приходить надобно только с рассветом, сначала шуметь немножечко на берегу и только потом идти. А как ванды ставить, у воды надлежит на рыбу разрешение попросить: «Синь-вода, дай мне рыбки деткам на пироги» – как-то так. И кинуть в реку гостинец какой, женский. Я тут зеркальце у старьёвщика купил, а на той неделе шёлковый платочек был. Клёв сам идёт, только успевай снимать.

– Да ты, Спиридон, шутишь! – Богомолов ждал, что тот наконец рассмеётся, хлопнет по плечу и в обычной манере кивнет в сторону дома, мол, пошли уже. И идти будет всю дорогу молча. Рыбы у воды просить, ну-ну. Дрожжин, однако, стоял, не шелохнувшись, и в сказанном ни минуты не сомневался.

Домой шли порознь. Добравшись уже в сумерках, Илья постоял у избы, прежде чем войти. Уже у двери за плечом ему почудилось шевеление. Обернулся – никого. Он снова постоял в нерешительности, держась за ручку и вглядываясь в сероватое небо, раскрашенное полосками янтаря. Последние птицы спешили укрыться от темноты. Из приоткрытой двери тянуло сыростью и теплом подгнивающей у земли соломы. Возвращаться в комнату с заколоченными окнами не хотелось.

– Илья… – тихо позвал женский голос.

У дороги в ярко-красном кокошнике, сороке, как его здесь называли, похожем на полумесяц, обращенным вниз концами, и унизанным жемчугом, стояла девушка. Вместо скромного наряда с поминок теперь на ней была белая рубаха с обшитой воротушкой у шеи, в рукавах которой отливали шёлковые полосы. Синий сарафан украшен тесьмой —вьюнчиком красно-оранжевого ситца, – широкий расшитый пояс обхватывал узкую талию. От нарядной Вари Илья не мог отвести глаз.

– Илья, подойди.

Рядом с ней пахло мёдом – Богомолову было будто снова семь, и он выбежал собирать липу за родительским домом. Глаза почти не видели её – мысли от стянувшего грудь чувства опасности путались.

– …уходи, пожалуйста. Я прошу, уезжай.

– Что случилось?

– Ничего. Жизнь тут такая, Илья Иванович, опасно, я прошу – уходи.

– Варя, я помогу! Только скажи, кто их убивает. Я найду его, будем судить, и вам больше бояться нечего! – Где-то в груди под рубахой от жалости разрывалось сердце, а рядом, с другой стороны, к ней же прикасались маленькие женские ладони. От них шёл огонь, которому Илья сопротивляться был не в силах. Сердце рвалось укрыть собой хрупкую девушку. Он совершенно естественно прижал к себе Варю будто свою: сначала запястья, потом локти, плечи, как будто между ними уже было всё ясно и всё сказано вслух.

– Кого ты боишься? – спросил он, когда в ладонях оказалось её лицо. По бледной коже скользнули последние блики света.

– Его. – И дальше торопливо, сбиваясь, скороговоркой: – Не ходи больше к реке, не ищи никого, здесь всё по-прежнему останется, несмотря ни на что. Такой порядок. Слышишь, неясыть кричит? Она за тобой наблюдает и всё-всё ему докладывает. Ты шагу не ступишь – он всё знает. Найдёт и убьёт тебя. Уезжай!

Она закончила, отнялась от груди:

– Закрой глаза, Илья. Это твоя защита.

Послушался. А через мгновение – мгновение ли? – открыв глаза, увидел в руках расшитый тяжёлым жемчугом и красной нитью пояс. И как только это случилось, исчезли, будто то был сон: и красивая Варя в нарядной кике, и её большие испуганные глаза. Испарилась, словно липов цвет.

А на другом конце деревни медленно и почти бесшумно в сторону реки брёл старик в мокрых коверзнях. На его плече, когтями впиваясь в складки одежды, сидела неясыть.

11

Богомолов искал Варю всю ночь. Снова бегал в ухающей темноте до реки и обратно. Колотил в задвинутое доской на ночь в волоковое на старый лад окно. Вглядывался в яркие звёзды, не разжимая кулаков – боялся, что тепло мягкой кожи навсегда испарится с ладоней.

Обессилевшего, нашёл его Дрожжин в утренних сумерках. Илья сидел на земле, прислонившись к клети – дворовой постройке, стоящей против входа в избу, положив руки на колени. Услышав, как скрипнула дверь, он поднялся, измученно развёл руками, словно оправдываясь за всё, что случилось в Низовке разом, и, хромая пуще обычного, молча пошёл в дом.

На покос он вызвался сам: опросив всех, исходив весь берег вдоль и поперёк, Богомолов не мог больше ничего другого, как ждать. Оставаться в пустой деревне, где даже мальчишки при деле, казалось ему немыслимым. До следующей полной луны было жить и жить. Работали, как водится, все вместе, споро, торопясь убрать сено, пока не начался дождь – иначе пришлось бы очень быстро собирать в копны непросушенное и после дождя снова его разваливать, перебирать и расстилать на солнце, – лишние руки не мешали. По утрам, пока шли до лугов, он всматривался в лица идущих рядом девушек. Вари не было ни когда бабы растрёпывали граблями скошенную траву для сушки, ни когда сгребали просушенное в длинные гряды, ни когда метали стога. О Ковалёвых заговорили лишь однажды, вспоминая, что ловчее Нининой падчерицы никто из баб не цеплял на вилы и не перебрасывал через себя огромные копны сена. Мол, ставили Варюшку всегда со старшими детьми, а выходило, что заканчивала она раньше всех. Крестьянки, держа ладони у груди на небольшом расстоянии, смеялись, мол, откуда в ней что взялось, и офицер, хмурясь, соглашался, и правда ведь, откуда.

Дрожжин с сёстрами добрались до табора, где деревенские обычно живут в сенокос и прячутся от дождя, одними из последних. Поставили в ряд с остальными времянку из тонкого тёса, влились в работу. Дни утекали, словно вода с колеса водяной мельницы – разбивая внезапные любовь и нежность о деревянные лопасти и унося стремительно в запруженную речку. Откуда они взялись, он не знал, да и не хотел знать, чувствовал только, что должен найти испуганную девчонку, и защитить деревню, которая скоро успокоилась, зашумела привычно. Низовские пропадали в полях, спешили заготовить, просушить и убрать сено до дождей. В домах появлялись только матери, чтобы проверить в деревне стариков и вверенных в их попечение ребятишек. Богомолов вспоминал, как и его отец, стоя в окутанном горькой прелостью сарае, любовался вовремя связанными снопами: «До Ильина дня в сене пуд меду, а после – пуд навозу». Никто не понимал, что это значит, но дома, где сено стоговали поздно, мальчишки обходили стороной. У Богомоловых, как писано, было не сено, а деревенская перинка, густое и свежее, оно и зимой отдавало солнечный дух лета. Сквозь тревогу Илья невольно любовался всем вокруг. Даже переехав в город, он продолжал любить покосное время: женщины в лучших платьях, купания, в обед солёное сало с пышной наваристой кашей в тени деревьев, а по вечерам – песни под гармонику и жалейку. Будучи молодым, он тоже бежал перед ужином по ягоды. Там, в лесу, опьянённый весельем, играл в горелки и гонялся за девчонками, выпрашивая поцелуи. Почти не спал, даже несмотря на тяжкий монотонный труд, и упивался свободой.

По вечерам и теперь было принято собираться вместе, слушая, как под общую «Дубинушку» молодые катят к месту, где будет стоять копна, собранное в валы сено. Девчата вздыхали, глядя, как лихо офицер взмахивает косой-литовкой и как ладно стелется скошенная им трава по покосу, – правда, заигрывать на глазах родни не решались. А Богомолов хоть и делал работу хорошо, но ходил хмурый, по вечерам прятался в таборе, выбирался изредка купаться, и то один. На работах Илья осторожно поглядывал на расшитые подолы сарафанов, напряжённо ожидая, не промелькнут ли вслед тонкие щиколотки. Но на сенокосе Ковалёвы