Привычка ненавидеть

Иллюстрация на обложке © KSENIA VERESHCHAK

© Катя Саммер, 2023

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

Глава 1

Мика

– Конкистадоры беспощадно расправлялись с индейцами, – на чистом испанском рассказываю я Каменскому тему из вытянутого билета. – Они обращали их в рабство, заживо сжигали в запертых домах, казнили детей на глазах у родителей. Они проверяли на коренных жителях заточку мечей, заковывали индейцев в цепи и травили собаками. Однажды они даже привязали королеву инков к столбу и принялись стрелять в нее бамбуковыми стрелами, а потом… – Я говорю без остановки, так что даже дыхание убыстряется, но…

– Vale, vale! – прерывает мою пламенную речь профессор, уже открыв и листая зачетку. – Хватит, Мишель. – Он всегда называет меня полным именем. – Достаточно было перечислить главные задачи и периодизацию конкисты, но вы, естественно, пошли дальше. Похвально, похвально… – Каменский задумчиво потирает свою бороду с проседью, а я не могу даже вежливо улыбнуться ему в ответ. – У вас отличный словарный запас для второго курса. Надеюсь, в следующем году вы продолжите в том же духе. И всем остальным…

Нет-нет-нет! Я внутренне сжимаюсь, пропускаю вдох, будто, если не дышать, время замрет и профессор заткнется. Но он подается вперед, так что до меня доносится резкий запах дешевого одеколона, облокачивается на стол и, строго оглядев студентов, открывает рот. Боже, да я готова умолять его, чтобы он не ставил меня в пример и не привлекал ко мне еще больше внимания. Но Каменский хвалит меня при всех, не понимая, что делает мне только хуже. Я вся сжимаюсь от его слов, еще сильнее горблюсь и даже зажмуриваюсь. Не хочу ничего видеть – и не вижу. Правда, это не спасает от колючих смешков и шепота, который бьет мне в спину. Во рту появляется горький привкус. Тело каменеет, но я чувствую, как пульсирует артерия на шее. Глаза печет, и, чтобы не разреветься перед всеми, я молча выхватываю зачетку из рук профессора, сгребаю конспекты и, закинув рюкзак на плечо, спешу убраться из аудитории.

За дверью по привычке останавливаюсь, чтобы натянуть на голову капюшон и, как щитом, отгородиться тетрадками от мира. Я опускаю глаза в пол и пытаюсь стать серой тенью, чтобы незаметно преодолеть коридор. Однако мне не спрятаться и не скрыться – как и индейцам от конкистадоров. В меня, как в королеву инков, под гнусный шелестящий шепот со всех сторон летят – нет, не бамбуковые стрелы, а всего лишь мятые бумажки. Однако дай этим дуракам вилы в руки – тут же загонят на костер с криками «Ведьма!». Ну или с еще худшими оскорблениями: в этот момент они как раз выливают на меня всю грязь обо мне и моем отце. Мне кажется, что я тону в ней, что меня засасывает болото, тянет на дно, но я упорно шагаю вперед. Не отвечаю. Пробовала. Не помогло.

На ватных ногах сворачиваю за угол в надежде, что в старом крыле никого не встречу. Еще пара недель – и я с чистой совестью смогу на два месяца запереться дома, а там, может, и легче станет. Всё ведь рано или поздно забывается, так? Вот только из головы совсем вылетает, что у выпускников-международников сегодня предзащита. Как раз там, куда я иду.

В результате я с ходу попадаю под артиллерийский огонь пары десятков глаз. Меня сразу берут в клещи цепные псы Бессонова: очень коротко, почти под ноль, стриженный Денис Книжник, чья фамилия является насмешкой судьбы: единственным печатным изданием, которое он когда-либо держал в руках, был «Плейбой» – и патлатый Савва Остроумов, любитель скользких шуточек ниже пояса. Они хором тянут протяжное «У-у-у» и преграждают мне путь – на радость всей «стае», как они любят себя называть.

Любой студент (кроме меня и ботаников, которых тоже задирают) скажет, что «стая» – это круто. В «стаю» попадают лишь избранные и только с одобрения их вожака Бессонова. В основном это игроки университетской команды по регби, но также там встречаются и профессорские детишки, мажоры со связями и – всегда – самые красивые девчонки. Последние обычно принимаются в «стаю» временно, а их изгнание проходит довольно (позорно) болезненно, но это не мешает всем остальным студенткам мечтать туда попасть.

Если говорить прямо, то я их всех ненавижу. Потому что все они – зацикленные на себе идиоты, которые самоутверждаются за счет физически более слабых объектов. Меня, например.

Один толчок прилетает мне в плечо, и я стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Второй – в спину, и я пропускаю вдох, чтобы не сорваться, не ответить. Знаю, что будет только хуже: проходили.

– Подруга, а тебе на людях не мерзко появляться? – плюет мне в лицо Книжник и ловит толстыми потными пальцами мой подбородок.

Я резко отшатываюсь от него. Кровь в ушах гудит, как высоковольтные провода, но я продолжаю молчать.

– Я б такого папашу сам ночью подушкой придушил, – точно ядовитая змея, шипит мне на ухо Остроумов из-за спины.

Сжав кулаки так сильно, что ногти больно впиваются в кожу, я кривлюсь от противного дружного смеха гиен, который режет слух, точно скрип мела по доске, и упорно смотрю ему в глаза. Бессонову по кличке Бес. Неужели это приносит ему какое-то удовольствие? Изо дня в день наблюдать одно и то же.

Его подруга Софа Лазарева с белокурыми, как у куклы Барби, волосами подключается по сценарию с нехитрыми оскорблениями, которые я уже выучила наизусть.

– Ты язык проглотила? – бьет по ушам ее грубый, будто прокуренный, голос, который плохо сочетается со смазливой внешностью. – Или сказать нечего?

А он по-прежнему смотрит не моргая. Не понимаю. Бессонов ведь начал первым, и я даже почти искренне считаю, что он имеет на это право. Но с тех пор он не сказал мне ни слова.

– Передай-ка папаше, чтобы оглядывался почаще, а то мало ли… – летит мне в спину от его дружка-амбала Книжника, когда я, изловчившись, ныряю тому под руку.

Фыркнув, уже поднимаю ногу, чтобы сбежать, и почти ощущаю вкус свободы, когда меня вдруг дергают за рюкзак назад, и я с размаху приземляюсь на копчик. Черт. Это больно и стыдно. Лицо горит; как я ни пытаюсь сдержаться, но кривлюсь от удара; во рту металлический привкус – кажется, случайно прикусила щеку. Мои тетради оказываются разбросанными по полу, и по одной из них демонстративно топчется Книжник, а меня едва не трясет от злости. Я обязательно пожалею об этом, но…

– Нравится? – почти рычу Бессонову сквозь стиснутые зубы, поймав его темный взгляд, прожигающий мой лоб. Тот самый взгляд, который снится мне почти каждую ночь.

Я не жду ответа. Превозмогая боль, быстро сгребаю конспекты в охапку и, вскочив на ноги, бегу, бегу, бегу прочь…

Прихрамывать я начинаю лишь на улице, когда адреналин сходит на нет. Я перехожу на шаг, крепче прижимаю к себе тетради и в страхе оглядываюсь по сторонам. На остановку не иду, потому что туда заворачивает целая толпа моих однокурсников вместе с моей бывшей подругой Викой Медведевой, которая до сих пор пытается отмыться от общения со мной и вписаться в популярную компанию. Спойлер: безуспешно. Засунув наушники в уши, я перехожу дорогу и полтора часа «прогуливаюсь» до дома. Зато разгребла по плейлистам подборку новых песен – везде надо искать плюсы.

Весь позитивный настрой летит в пекло, когда я, сбросив кеды и устало передвигая ногами, захожу в гостиную, которая объединена у нас с кухней, и в очередной раз обнаруживаю отца спящим на диване. У его ног стоит початая бутылка коньяка, на полу разбросаны зачеркнутые-перечеркнутые листы рукописи, а из колонки тихо доносится его любимый Брамс, усиливающий чувство унылости и безысходности. Папа вот уже которую неделю пытается поймать вдохновение, заменив компьютер старой доброй бумагой. Он будто не понимает, что издательству не нужны его книги. Больше не нужны. Не после всего.

– Лиза? – сквозь полудрему произносит он, когда я, вздохнув, укрываю его пледом. Зовет – и снова погружается в глубокий сон с мечтательной улыбкой на лице.

Пусть хотя бы там ему будет хорошо.

– Нет, пап. Мама давно ушла от нас, – едва сдерживая слезы, шепчу я и сглатываю подступивший к горлу ком.

Я поднимаюсь к себе, думая о том, что все изменилось с тех пор, как папа убил своего главного героя, благодаря которому двадцать лет оставался одним из самых востребованных авторов детективного жанра в стране. Михаил Ланской создал следователя по кличке Барин примерно за год до моего рождения и с тех пор больше не вспоминал о своей специальности инженера-строителя. Папа убил Барина, потому что устал от него, как он сам сказал. Правда, он не подумал о том, что вместе с героем может уйти и успех.

Первая же книга о молодой журналистке с синдромом Туретта[1] провалилась еще на этапе предзаказа, и бо́льшая часть тиража застряла на складе издательства. Преданные читатели не простили папе плохой конец длинной саги, а новые попросту не появились: в эпоху слэша и драконов детективы Михаила Ланского оказались архаичны. Еще бы кто-то из них понимал, что это за синдром такой. Тогда прозвенели первые звоночки.

Плохие отзывы сильно задели папу. Он намертво засел перед монитором, чтобы написать новый хит. Спойлер: безуспешно. Скоро на его столе поселилась пузатая коньячная бутылка, но знаков в вордовском документе с рабочим названием «Бестселлер» не прибавилось. Потом бурные ссоры с мамой стали чередоваться с приступами папиной депрессии. В итоге он просрочил сдачу рукописи и влез в долги, а мама с вещами ушла к своему боссу и вместе с ним переехала в столицу. Она позвала меня с собой, пообещав, что мне всегда найдется место в ее новой жизни и доме, но я осталась. Только зачем, если папу от беды я так и не уберегла.

Переодевшись в пижаму, я выглядываю из окна спальни, откуда хорошо виден не только наш задний двор, но и соседский – двор Яна Бессонова, с которым мы с детства делим один таунхаус. Это такой двухэтажный дом европейского типа с общей стеной и крышей. В нашем живут две семьи, и у каждой есть отдельный вход с крыльцом, палисадник с подъездной дорожкой и небольшой земельный участок со стороны озера, обнесенный деревянным забором. По сути, мы все живем на одной территории, разделенной глухой перегородкой. У нас похожая планировка, и моя спальня по счастливой – или не очень – случайности находится как раз рядом со спальней Бессонова. Поэтому я всегда знаю, что у него на душе, благодаря громкой музыке, доносящейся сквозь стену.

Я знала, когда и под какие песни он готовится к лекциям, а когда тренируется, готовясь к очередным соревнованиям. Я знала, когда у него собираются придурки-друзья, когда он ссорится с очередной девушкой, которых устала считать еще года три назад. И когда у него появлялась новая, знала точно, потому что первый секс часто случался под аккомпанемент неизменной «Far away» от Nickelback. Я знала его так хорошо, что ненавидела, с четырнадцати лет. С того самого момента, когда наутро в день своего рождения я посчитала себя достаточно взрослой, чтобы признаться вечно хмурому соседскому мальчишке в любви, а тот на искреннее «люблю» ответил лишь короткое «знаю» и больше не взглянул в мою сторону. Даже здороваться перестал.

Я привыкла его ненавидеть – так я считала. Но что я знала о ненависти?

Сейчас смотрю сверху вниз на Бессонова, который поливает любимые розы своей матери. Он без майки, несмотря на прохладную погоду. И у меня сжимается сердце, когда я думаю о бедной тете Наташе, но это не мешает мне засматриваться на его загорелую спину и рельефные плечи – с тех пор как Ян стал капитаном университетской команды по регби, он заметно возмужал. Я едва успеваю подумать об этом, как он резко оборачивается, будто чувствуя, что за ним шпионят. Он ловит меня с поличным, и я с выдохом отступаю на шаг.

Сердце колотится, в груди жжет. Я даже на расстоянии, даже через стекло на одно мгновение ощущаю тяжесть его взгляда. Воздух как будто плавится. Перед глазами мелькают темно-красные вспышки. Уши закладывает от подскочившего давления, и я точно знаю, что это из-за Бессонова.

Трудно это признать, но вся моя ненависть сейчас кажется детской и глупой, потому что у его ненависти есть весомый мотив. И она бездонна, как черная дыра, судя по доносящейся из его мощных колонок композиции «Я ненавижу все в тебе» группы Three Days Grace.

Ян Бессонов ненавидит меня с тех самых пор, как из-за моего папы его мать оказалась прикована к больничной койке. А я соврала ради самого дорогого мне человека.

Глава 2

Ян

– Прикрой справа! – уходя вперед, командую салаге, который играет на позиции центрового.

Он пока явно не догоняет, куда попал: все время оставляет место для атаки соперника и лупит глазами по сторонам. Зато понтовался в раздевалке центнером веса и футбольным прошлым. Но здесь. Ему. Не футбол.

Регби – это не беготня качков по траве со странным мячиком в руках и не общая свалка мужиков, которые нюхают друг другу подмышки. Помимо силы и скорости здесь важна координация движений, видение поля, партнеров, соперников. Важно своевременно принимать решения, реагировать. Эта игра не так проста, как кажется, и в ней нет места тупицам. Здесь думать приходится не меньше, чем за шахматным или покерным столом.

Я люблю регби. Оно меня спасает. Особенно сейчас. Когда я выхожу на поле, моя злость хотя бы обретает смысл. Я могу использовать прожигающий ребра гнев, чтобы выиграть схватку или пробить с центра яростный дроп-гол[2]. Могу применить силу, чтобы взорвать защиту соперника и мчаться вперед, чем я сейчас и занят.

Тренировка в самом разгаре. Я передвигаюсь по полю короткими перебежками в ожидании шанса проткнуть заслон. Кажется, что даже воздух вокруг меня наэлектризован и из-под пяток вылетают искры. В ушах стоит гул десятка голосов; пахнет влажной травой: моросит дождь. Грудь распирает от эмоций, требующих выхода. Поэтому, окинув быстрым взглядом парней, я кричу Мирону, чтобы за уши крайнему бил[3], а сам топлю педаль газа в пол, чтобы успеть к мячу первым. И, подогретый боевым азартом, конечно же, успеваю.

Отдаю пас назад с криком «Верни!», прохожу вперед. Действую на инстинктах: поле знаю наизусть, не смогу здесь потеряться даже с закрытыми глазами. Ловлю мяч, двигаюсь мимо зевак, которые курят бамбук, вместо того чтобы следить за игрой. Сшибаю плечом одного защитника, продавливаю второго. До зачетной линии остается каких-то жалких пять метров. Нужно просто занести попытку и слать всех на…

– Твою мать! – взвываю я, почувствовав резкую боль в груди и животе.

На пару мгновений ощущаю себя в невесомости и, только повалившись на землю, вижу над собой вместо голубого неба недовольную рожу Дэна, а после понимаю, что произошло: он перехватил меня у самых ворот.

– Ты себя че, Ричи Маккоу[4] возомнил? – брызжет тот слюной.

– Да ты мне ребра сломал, – сквозь стиснутые зубы рычу я.

– Футбольное поле в пятистах метрах отсюда, – доносится до меня недовольный голос тренера, – с этим нытьем туда.

Да уж, сколько бы я ни испарял из себя злобу, а стоит остановиться – и заполняет по новой.

Отпихиваю Книжника ногами и, перекатившись через бок, – искры в глазах – поднимаюсь с газона. Поймав в фокус салагу, я взглядом обещаю ему мучительную смерть, а сам разминаю шею и пытаюсь продышаться, потому что при каждом вдохе легкие будто сводит. Не могу нормально вдохнуть.

– Бессонов, за мной, – командует тренер. – А вам останавливаться никто не разрешал! – орет на остальных в привычной манере. Мне иногда кажется, что он давно разучился говорить нормальным тоном. Брови седые, вес сошел, голова лысая, а в плане децибелов любому из нас фору даст. – Остроумов, давай командуй парадом! Отработать дальний пас и мол[5].

Тренер едва мажет по мне взглядом, но я все равно послушно иду следом за ним по коридорам, мимо закрытых дверей раздевалок, пока мы не оказываемся у него в каморке – по-другому этот пыльный подвал не назовешь. Я подпираю плечом дверной косяк и всем видом демонстрирую, что не заинтересован в его нравоучениях. Уже знаю, что услышу: «Твоя агрессия неуместна», «Прибереги ее до матча» и все в таком духе. Ага, я уяснил и за прошлые пару десятков раз.

– Как ты? – разбивает мою уверенность простой вопрос.

Как я? Я теряюсь, потому что давно никто не спрашивал у меня, как я. Именно я. Как состояние мамы, как буду бороться с несправедливостью, как собираюсь оплачивать счета – это я слышу едва ли не каждый день. Но уже давненько никто не утруждал себя вопросами, что происходит со мной.

– Нормально, – бросаю, поджав губы, так как попросту не нахожу, что еще ответить.

Васильич не лезет в душу, но как будто все читает между строк. Кивает и садится за стол с важной миной, а я даже злиться на него не могу. Потому что он, в отличие от моего настоящего отца, хотя бы делает вид, что его волнует моя участь. И всегда волновала. Это ведь тренер подтянул меня в регби. Благодаря ему я поступил в универ на бюджет и сумел отказаться от отцовских денег, которые воняли ложью и ледяным безразличием.

В школе я играл в волейбол. Довольно неплохо играл, кстати. Поэтому, когда Алексей Васильевич Краснов пришел искать юные таланты, наш физрук предложил посмотреть меня в деле. Я был только за: знал, что в волейболе особых высот не достигну – просто потому, что не вырасту выше ста девяноста сантиметров. Не в кого. А там перед выходом в профессионалы обычно конкретный такой отбор идет по физическим показателям. В регби, как мне доходчиво объяснили, важно другое.

Я попробовал, и мне понравилось. Стало даже получаться. К выпускным экзаменам я набрал хорошую форму и мог уже попытаться надрать задницу парням из универа. Не всем, конечно, но мог. Потом последовало несколько лет укрощения собственного эго, драк, бесконечной физподготовки и ожесточенных споров с тренером, чтобы в прошлом сезоне стать-таки капитаном и вывести команду в финал студенческого чемпионата России. Для «Южных волков» это серьезное достижение и хорошая заявка на будущее. Только уже без меня: финальные матчи регионального кубка станут моим последним вкладом в «Волков» после выпуска.

– Ты же знаешь, что английские скауты и агенты просматривают команды со всего мира? – как ни в чем не бывало спрашивает тренер.

– Ага.

Не понимаю, к чему он ведет.

– В том числе из России.

– И че?

– Ниче, – передразнивает Васильич. – Тобой заинтересовался один из английских клубов. Обещают посмотреть тебя на финале в Сочи.

Если мы попадем на финал в Сочи.

– Зачем?

– Твою налево, Бессонов! Ты у Книжника слабоумием заразился или как?

– Я не принял предложение пензенского «Локомотива», говорил же вам, что сейчас меня это не интересует и…

– Пенза не такой приятный город, как Манчестер, – настаивает он.

Я хмурю брови и пытаюсь переварить его слова. После всех событий перестал планировать дальше, чем на день вперед. Сейчас меня мало интересует спортивная карьера или будущее дипломата. Лишь бы мама очнулась – другого ничего не надо.

– Ладно, отдыхай. Толку от тебя все равно никакого сегодня.

– Я могу вернуться на тренировку? – злюсь непонятно за что на самого себя.

– Нет. Русским языком говорю: домой езжай и выспись как следует. На зомби похож, народ мне пугаешь. Еще капитан называется.

Спорить с тренером бесполезно, но я все же спорю. Довожу его до белого каления, особо и не стараясь, но и у самого пригорает, потому что тот правду рубит жестко. В раздевалку я влетаю, как гребаный торнадо: сношу скамейку и с психом отыгрываюсь на дверце личного шкафчика. И холодный душ мне не помог. Лишь по дороге в больницу я выдыхаю – вынужденно. Просто не хочу, чтобы мама видела меня таким. Даже если она вообще ни хрена не видит.

Я прошу сиделку оставить нас и осматриваюсь в палате. За те сорок восемь часов, что я не был здесь, ничего, конечно же, не изменилось. Мама по-прежнему не открывает глаза, не улыбается, не треплет меня по волосам, будто мне снова шесть лет. Не шелохнется. Трубок, торчащих из ее тела, меньше не стало. А мониторы все так же издают монотонный писк, который и без черепно-мозговых травм вводит в коматозный ступор. И я бы даже лег рядом. Забил на всех большой и толстый и остался здесь, с ней, если бы не слышал в голове ее голос:

«Сынок, ты у меня самый сильный».

«Ты справишься, малыш».

«Подумай, что еще ты можешь сделать, если тебе кажется, что уже сделал все, что мог».

Мой взгляд скользит по ее безмятежному лицу, по тонким рукам, лежащим поверх больничного одеяла, по потускневшим волосам, за которыми она так трепетно следила. В глубине души я радуюсь тому, что Краснов выгнал меня с тренировки, потому что я все чаще стал пропускать эти поездки. Потому что я заблудился в своих мыслях и в собственном доме, где мамины вещи, никогда не лежавшие на местах, еще не успели покрыться толстым слоем пыли, а для меня это время оказалось похоже на бесконечный бег в темном туннеле, в конце которого вот-вот погаснет свет.

Три месяца – чуть больше, чем девяносто дней. Как рассказал мне интернет, принято считать, что люди выбираются из коматоза за срок до пяти недель. Все остальное – сценарии для фантастических фильмов. Мама без сознания уже тринадцать, хотя ее недовязанный свитер все еще валяется на кровати в ее комнате. Будто дожидается ее. Зачем мне в лето был нужен теплый свитер? Хотел бы я знать ответ, но… Кома четвертой степени и три остановки сердца. Самый вероятный для мамы прогноз – смерть, если без заумных терминов.

Сейчас ее жизнь, если это можно так назвать, напрямую зависит от медицинской аппаратуры. Ее пичкают лекарствами, чтобы поддерживать работу организма. С ней делают упражнения, над ней проводят эксперименты, как над лабораторной крысой. И все из-за одного ублюдка. Ланского. Который не ответил за дерьмо, которое сотворил. И не ответит, судя по тому, что всем наплевать.

Со злости ломаю стебли ее любимых роз, царапая руки шипами. И зачем я вообще таскаю в больницу цветы? Кстати, о них. Скосив глаза к окну, за которым сгущаются тучи, я замечаю очередной букет цветущей травы, которая даже не пахнет – я уже проверял. В прошлый раз ни сиделка, ни медсестра так и не признались, кто передал веник, хотя я им откровенно и безрассудно угрожал. Их толстокорую совесть оказалось не пронять, хотя вообще-то я имею право знать, так ведь? Не папашка же заказывает из Израиля?

Сжав кулаки, чтобы снова не начать с ходу на всех орать, я как раз направляюсь в сестринскую, когда в конце коридора замечаю знакомого лечащего врача и…

Ланская? Какого?.. Наши взгляды скрещиваются. Секунда-две на осознание, и она пугается – издалека замечаю, как округляются у нее глаза, как она пятится и пятится назад. Струсила?

Я будто в замедленной съемке наблюдаю, как она разворачивается, прячется в худи и топит в сторону лестницы, а меня резко бросает вперед. Я не обращаю внимания на слова медсестер, не здороваюсь с врачом. Бегу, мчусь за ней. Через дверь. Вниз два пролета. Ловлю тень. Силуэт. Торможу за руку, сдергиваю капюшон и смотрю в бесстыжие глаза. Серые, как грязный асфальт.

– Отпусти, иначе буду кричать, – выдает тихо, сквозь зубы.

– Кричи сколько влезет.

И желательно изо всех сил.

Глава 3

Ян

– Отпусти, – повторяет, дерзко вскинув подбородок. Скалится, рычит, как дикий зверек, которого поймали в капкан, и выдыхает с отчаянием.

И вот разве это девчонка? Раньше хотя бы в платьях бегала, а теперь, в этих широких, безразмерных балахонах, от пацана не отличишь. Ни прически на голове, не накрашена вообще, и я отчетливо вижу дурацкие бледные веснушки, рассыпанные по ее лицу. Еще и губы искусанные, сухие. Она ловит мой взгляд, когда я как раз на них смотрю. Что-то бормочет, двигая ими, а я злюсь и сильнее стискиваю ее запястье. Желание сломать Ланскую, оставить на ней отметины растет до одурения – я его не контролирую. Кожа под моими пальцами белеет, чтобы потом покраснеть.

– Больно, – бормочет так тихо, что я почти читаю это по ее губам, которые она снова кусает.

– Да ладно? – закипаю я.

Она дергается, пытается вырваться и, свирепо глядя на меня, замахивается свободной рукой.

– Совсем страх потеряла? – Я заламываю обе ее руки за спину, и Ланская врезается в меня грудью, которую, как мне кажется, она все же где-то посеяла.

Девчонка оказывается слишком близко, и я с удивлением отмечаю, что от нее не пахнет. Совсем ничем. Ни модными вонючими духами с феромонами, ни всякой косметикой с отдушкой, ни по́том, ни едой, ни фруктовой жвачкой. Разве что чистой одеждой и свежестью, и это кажется странным. Я пальцами ощущаю, как под тонкой кожей бешено бьется пульс, хоть Ланская и старается изображать вселенское спокойствие. Я, черт возьми, с наслаждением наблюдаю, как у нее от боли дергаются уголки рта, как она пытается сдержать шипение и раздувает ноздри, а на лбу выступает вена. Но молчит. Почему она молчит? Обещала ведь кричать!

– МНЕ. БОЛЬНО. ТУПОЙ ТЫ ПРИДУРОК! – слетает с ее губ негромко, но каждый слог как пощечина.

– Врешь, – ухмыляюсь я в ответ легко, будто мы здесь шутим, а сам лишь сильнее сжимаю пальцы. Я ненавижу ее всей душой, особенно сейчас, когда она не сдается, хоть и проигрывает. – Но ты в этом профи, да?

Вспышка в колючем взгляде и вмиг расширившиеся зрачки говорят о том, что все она понимает, пусть и продолжает, нахмурившись, делать вид, что нет.

– Если у тебя есть какие-то претензии, то можешь изложить их официально в заявлении в полицию. – Она трепыхается, словно агонизирующий кролик, вокруг тельца которого одно за другим сжимаются кольца удава, ломая ему кости.

– Смотрю, язык у тебя на месте, – сощурившись и склонив голову набок, произношу я. – В универе не совала бы его в задницу, может, и не казалась бы такой жалкой.

Это контрольный, после которого срабатывает детонатор, и ее рвет на части. Ланская краснеет, надувает щеки, рычит не своим голосом, а я, ведомый какой-то черной магией, отвлекаюсь и пропускаю запрещенный лоу-кик.

Адская боль в один миг сводит все ниже пояса. До скрипа стиснув зубы, я с рваным выдохом складываюсь пополам и упираюсь ладонями в колени, чтобы тупо не сдохнуть. Челюсть сводит – так сильно сжимаю зубы, сердце бьется навылет, будто ставил рекорд на стометровке, а это всего-навсего зарядивший мне между ног красный «конверс». Быть слабым я, правда, позволяю себе не дольше пары секунд. И стерву, что пытается проскользнуть мимо, не упускаю – перехватываю под локоть на две ступени ниже меня.

– Не смей больше появляться здесь. Увижу – убью.

Уверен, мой взгляд напрямую транслирует кипящую ненависть, которая распирает грудь. И Ланская вроде бы даже пугается, но это не мешает ей плюнуть в меня – в прямом, мать ее, смысле – и пуститься наутек. Чтобы потом, на безопасном, по ее мнению, расстоянии длиною в лестничный пролет, остановиться, задрать кудрявую голову и крикнуть:

– Я Наташу тоже люблю! Она, в отличие от тебя, потрясающий человек. – А затем добавляет тише, будто бы для себя: – Она пекла мне черничные пироги, когда мама ушла.

И сбегает трусливо, пока я, корчась, стою, точно оглушенный. И не потому, что знаю теперь, куда откочевывала мамина кондитерка, которую та готовила якобы для коллег из детского сада, где работала няней, а потому, что Ланская, наверное, единственная, кто в последнее время говорил о маме в настоящем времени.

«Тетя Наташа была клевой. Жаль, что с ней такое дерьмо произошло», – сказал недавно Дэн.

«Печально, что я не успела ближе познакомиться с твоей мамой», – несколько недель подряд болтала Софа без остановки.

«И че, дом-то теперь весь тебе достанется? Или папаша объявится?» – перед тем как отхватить по морде, спросил Остроумов.

Меня от их слов выворачивает наизнанку. Все ее будто заживо похоронили, хотя ее сердце по-прежнему стучит!

И все из-за этого жалкого урода, великого писаки Ланского, который после случившегося едва ли не рыдал у скорой с криками, как ему жаль. Зато, когда примчался его адвокатишка, сразу заткнулся и по итогу не подписал ни одного признания. Он заявил, что, выпив коньяка, крепко спал дома, в то время как его тачка, которую он забыл поставить на ручной тормоз, медленно скатилась по склону и сотворила весь этот ад. И не нашлось ни одной годной записи с камер, чтобы опровергнуть его слова! Черт бы его… И без ста граммов понятно, что тема с машиной-убийцей – это хрень на постном масле, но я ничего не сумел доказать. Пробовал. Не раз. Ни денег, ни сил жалко не было. Не вышло.

Как итог: мать в коме, урод на свободе. И он, и его дочурка, которая каждый вечер лет с тринадцати моталась по району на роликах, – знаю, потому что часто в это время возвращался домой после тренировок, – а конкретно в момент икс, блин, охраняла папочкин сон.

Ложь. Ложь. И еще раз ложь.

С размаху вписав кулак в бетонную стену, я матерюсь себе под нос. Слышу, как звонит телефон в заднем кармане. Отец. Что ему надо? Приходится выдохнуть несколько раз, чтобы с ходу не послать его на хрен.

– Чем ты занят таким, что ответить не можешь? – вместо того чтобы спросить, как дела, он нападает на меня. По-другому и не бывает.

Разговор выходит коротким, впрочем, как и всегда. Я уже даже не огрызаюсь – просто не трачу силы на это. Деньги, выплаченные Ланским по постановлению суда, закончились слишком быстро. Хорошую палату для мамы, сменных сиделок и круглосуточный уход я не потянул, поэтому пришлось просить о помощи отца, который перевел ее в другую больницу, к какому-то знакомому именитому врачу.

И я ненавижу это.

Я уже очень давно не притрагиваюсь к его подачкам, перебиваясь разными шабашками. На машину, пусть и не новую, сам накопил, хотя все вокруг считают, что с таким отцом, как у меня, не нужно напрягаться. Я ни с кем не спорю. Они могут думать что хотят, но изменять своим принципам я не буду. Отец ушел от нас десять лет назад, и с тех пор я его не видел. Мама в коме – все еще недостаточный повод, чтобы приехать.

Когда я ловлю в коридоре врача и слышу от него очередной набор сухих терминов, желание убиться в хлам становится нестерпимым. Спустившись на парковку, я несколько минут смотрю на стесанный бампер с вмятиной, которую придется выдувать и полировать. Звоню Виталику, двоюродному брату Саввы, в детейлинг-центр, где частенько пропадаю в последнее время: за пару ночных выходов в неделю там можно поиметь тысяч двадцать-тридцать. Беру заказ на сегодня и прошу помочь с моей тачкой, а то негоже светить таким видом. Лишь после этого сажусь за руль, правда, все еще выпав из реальности: подвисаю и не завожу мотор. Адски хочется курить, но я обещал матери, что брошу. Открываю окно, терплю, дышу. И лишь тянусь к ключам, как слышу знакомый писк:

– Да отвали ты!

Дьявол! Ланская! Опять она!

Меня едва ли не выворачивает от одной ее тени, и все же я не могу развидеть то, что уже маячит перед глазами. Из ушей вот-вот повалит пар, но я поджимаю губы, глядя, как ее задирает какой-то левый тип. Как он толкает ее, бодается с ней, а Ланская верещит, будто ее ревностно хранимой девственности сейчас что-то угрожает. По-любому же у нее никого не было. Уверен, что, при всей ее мнимой храбрости, она краснеет от слова «секс».

Я моргаю, но Ланская никуда не исчезает, как бы я этого ни желал. И, черт возьми, я ненавижу ее всей душой, но всеобщая одержимость сделать ей больно уже до дрожи меня раздражает. Почему всем вообще есть до нее дело?

Да, у нас небольшой город, и новости разлетаются быстро. Да, многим тупо заняться нечем, кроме сплетен, вот и плодят дерьмо без остановки. Но это, блин, моя мать и моя ненависть. И меня жутко бесят даже мои друзья, которые считают, что имеют право ненавидеть Ланскую.

Не имеют. Как и этот урод, который откровенно домогается ее. Хотя тут ненавистью и не пахнет, тупая похоть.

Злость заполняет легкие, и я выдыхаю ее паром на лобовое. Башню рвет. До сих пор не могу забыть, как еле успел отбить маму, которая ждала меня после работы в парке, когда к ней те ублюдки прикопались. За малым не проехался по ним. Пару раз. Но ногу одному все-таки отдавил.

– Отвали от нее. – Еще на полпути я повышаю голос, потому что ладони мудака лежат на здоровой заднице Ланской в мешковатых джинсах, а от дерзости, с которой она плевалась в меня, не осталось и следа.

Тип лениво оборачивается и смотрит на меня как на мусор, но грабли свои убирает:

– А тебе какое дело? Иди куда шел, чувак.

– Села в машину! – не глядя на него, рявкаю нарывающейся на неприятности дуре, и та куда-то мигом испаряется. Хорошо, повторять дважды не приходится, потому что она явно путает берега. Не понимает, с кем можно шутить, а с кем нет, и если я по-серьезному не трону, то другие… хотя мне порой кажется, что она своей тупостью и меня до греха доведет.

– Слушай, чувак, – вмазать бы ему за это его «чувак», – я знаю тебя. – Он шагает ко мне, понижает голос, будто собирается по-дружески шепнуть какой-то секрет. – И знаю, что натворил ее папаша. Я могу поиграть, – он выделяет это слово особенно липко и противно, и я почти чувствую запах гнили, – с ней, но, если ты хотел бы сам… – Он подмигивает. Он мне, блин, подмигивает! – Я постою на стреме.

– Правильно я понимаю, – сжимая кулаки в карманах, я пытаюсь хотя бы внешне оставаться спокойным, – что ты предлагаешь мне поиметь девчонку?

В ожидании ответа напрягается каждый мускул в теле. Нервы звенят, виски пульсируют, кожа зудит. Я способен на многое в этой жизни, но есть разумные – и не очень – пределы. А это за гранью. Далеко, очень далеко за чертовыми границами.

– Да ну. – Он тихо ржет, поворачивает бейсболку козырьком вперед, потому что начинается дождь. – Вариантов много, чтобы она не смогла ничего доказать.

Прямой ему в челюсть летит вместе с последним слогом, сорвавшимся с его языка. Один удар, второй, третий, и кровь – не знаю, моя или чужая, – смешивается с усиливающимся дождем. Ее железный запах проникает мне в ноздри и разносится с адреналином по венам, заводя и одновременно успокаивая меня. С недавних пор я нахожу покой в хаосе.

После пятой встречи с моим кулаком чувак перестает сопротивляться и заваливается на мокрый асфальт. Только меня это не останавливает. Вспышка. Уроды, толкающие мою мать. Вспышка. Отец, который вместо встреч присылал маме деньги на мой шмот. Вспышка. Пацаны, что каждым тупорылым словом или действием делают только хуже. Вспышка. Софа, от нытья и тупых проблем которой уже тошнит. Вспышка. Перед глазами опять намертво застыла сцена из той самой темной ночи, когда я теряю единственного человека, которого люблю.

Яблоки, зеленые яблоки по всей дороге.

Она была похожа на мертвую. Там, на земле, в луже крови, мама была похожа на мертвую как никогда. Мне снится это каждый день: она умирает, лежа в палате, а никто этого даже не замечает. Потому что она уже…

Мысль прерывается, я внезапно падаю, больно приложившись спиной об асфальт, и затем перекатываюсь на бок. Вспышка. И я оказываюсь на больничной парковке – лежу в луже, а надо мной стоит нечто с глазами по пять копеек. Как у совенка.

Когда я понимаю, что это Ланская смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в бока и хмуря брови, мне становится смешно. Я впечатываюсь затылком в бетон и хохочу изо всех сил.

– Откуда ты вообще взялась? Больная, что ли? Зачем ты полезла, а?

В мыслях я трясу ее за плечи, чтобы выбить душу вместе с трухой, которой у нее забита башка, но…

– Когда бык разъярен и теряет контроль, на арену выпускают специально обученных коров, которые уводят неадекватного быка в стойло.

Чего? Я даже не моргаю, пытаясь понять, что она несет.

– Ты вообще о чем?

– Это коррида. – Она пожимает плечами так просто, будто ничего необычного и не сказала. – Правила корриды.

Я пытаюсь найти на ее лице хотя бы какие-то намеки на сарказм или юмор, но тщетно. Она точно поехавшая на всю голову.

– Ты до жути странная.

Но ей, кажется, плевать, что я думаю о ней. По крайней мере, вместо того чтобы слушать меня, она толкает ногой валяющееся рядом тело и шумно выдыхает, когда оно подает признаки жизни. Я же поднимаюсь и тщетно пытаюсь отряхнуть промокшие джинсы от грязи. На мудака даже не смотрю, он заслужил каждый удар, и плевал я, если он вдруг обратится в ментовку. Хотя не обратится. После того, что предлагал, – нет.

– Эй, больная. – Я не знаю, зачем зову ее. Просто она поднимает на меня взгляд, и я вновь подвисаю на одну лишнюю секунду. Глаза у нее бешеные. Раньше не замечал, наверное.

– У вас все в порядке? – раздается за спиной.

– Ян, ты, что ли? – Я узнаю голос знакомого парня из универа.

И пока отвлекаюсь на миг, Ланская накидывает капюшон на голову и, как Черный Плащ, исчезает в сумерках.

Глава 4

Мика

Капли остервенело бьют меня по лицу. Капюшон уже не спасает, я промокла насквозь, но продолжаю идти. Хочу убраться подальше от Бессонова и его дружков. Хочу сбежать от проклятого чувства дежавю, которое преследует меня в такую погоду.

Тогда тоже лил дождь…

– От пяти до двенадцати! – слышу я в голове крик дяди Саши, папиного друга, юриста, который жил по соседству и занимался их с мамой разводом, хозяина милого лабрадора по кличке Жека, что облизывал мне руки в тот миг, когда все произошло. – От пяти до двенадцати лет тюрьмы, потому что он пьяный!

День, разделивший мою жизнь на до и после, день, когда мне пришлось сделать взрослый выбор, был совершенно обычным. Я возвращалась со спортивной площадки, где часто каталась по вечерам на роликах. Небо затянуло тучами, рано стемнело, заморосил дождь, и я ускорилась, но не смогла пройти мимо Жеки, с которым мы и поспешили к месту происшествия.

Я никогда не забуду ту картину: тело Наташи целиком из ломаных линий, черные как ночь пятна крови на асфальте, машина, ревущая сигнализацией, и обнимающий в приступе истерики бутылку отец, стоящий на коленях. Помню, что первой мыслью, как ни странно, был совсем не страх. Я подумала о том, что папа мне соврал. Снова. Два дня назад он пообещал бросить пить и на моих глазах вылил все спиртное в унитаз. Даже из самых укромных тайников, о которых я прекрасно знала. И вот спустя сорок восемь часов он нарушил свое слово. Очнулась я, когда дядя Саша закричал про тюремный срок, а затем спросил, есть ли у меня права. Но их у меня не было.

– Уводи его! И сделай все что угодно, лишь бы он мог связать два слова к приезду полиции!

– Но…

– Все. Что. Угодно!

– А скорая?

– Я сделаю все! Уведи его, пока никто вас не увидел!

В следующую секунду дядя Саша уже полез в открытый автомобиль осматривать салон, а я, подгоняемая паническим страхом, дотащила отца до дома, не снимая роликов.

Наверное, я уже тогда понимала, что в действительности произошло, но мозг с таким рвением зацепился за версию дяди Саши, будто машина скатилась сама. Я так хотела в это поверить, что солгать оказалось очень легко. Ложь, которая потребовалась от меня, состояла из четырех букв: короткое «дома» на вопрос, где находились мы с отцом, когда его автомобиль самопроизвольно скатился по склону и сбил пешехода.

Для папы все закончилось быстро и безболезненно: не без помощи дяди Саши суд приговорил его к условному сроку в год и шесть месяцев в силу ряда смягчающих обстоятельств. Хотя до этого случая я и подумать не могла, что водитель, не находясь за рулем, может нести такую серьезную ответственность за свой автомобиль. Такую же, какую он нес бы, соверши он все собственными руками. Учитывая, что затворничество для папы давно стало привычным, его жизнь практически не изменилась, за исключением обязательных отметок в каждый первый вторник месяца в уголовно-исполнительной инспекции.

Его жизнь не изменилась. В отличие от моей.

Я никогда не забуду горящий взгляд Бессонова, накинувшегося на меня посреди университетского коридора. На глазах у всех. Я слишком хорошо помню его ладонь на моем горле, перекрывшую кислород. И синяки, что не сходили еще неделю: мне пришлось носить водолазки, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания.

Внимание, о котором я, как и любая второкурсница, так сильно мечтала, стало ненавистным. Я старалась превратиться в тень, чтобы слиться с серыми стенами. Я горячо желала, чтобы меня попросту никто не замечал. Но Бессонов запустил необратимый процесс, и теперь каждый считал нужным ткнуть меня носом в случившееся.

– Я знаю, что это сделал он, – белым шумом шелестел в ушах его злющий голос. – Я знаю, что ты соврала. – Вкупе с болью это звучало как обещание бесконечной ненависти, которое он сдержал.

Кажется, что с того момента прошла целая жизнь, на деле же – каких-то жалких три месяца. И, несмотря на все, я по-прежнему ни о чем не жалею. Это был мой выбор. Ради папы я соврала бы снова.

Резко отскочив от летящих в меня брызг, которые поднял обогнавший меня черный автомобиль, я успеваю мысленно произнести пару десятков неласковых слов и от обиды показываю ему вслед средний палец. Но тут же прячу: у машины загораются стоп-огни. Даже пячусь при виде видавшего виды «мерина», который сдает назад, потому что знаю его хозяина. У какого еще придурка в городе на заднем стекле наклеен страшный зубастый волк?

– Далеко, смотрю, не уплыла, – раздается из опущенного окна автомобиля, и оттуда выглядывает самодовольная (и совершенно, блин, сухая) морда Бессонова.

– Отвянь, – отмираю я и, наплевав на лужи по щиколотку, иду дальше, но меня снова подрезают.

– Сядь, есть разговор.

– Мне не о чем с тобой говорить.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, как перепрыгнуть озеро, посреди которого я оказалась, но не тут-то было. Внезапно раздается автомобильный гудок, который сильно бьет по барабанным перепонкам, и я подпрыгиваю на месте.

– Ты в своем уме? – яростно шиплю я на Бессонова.

– С утра был. Садись.

Он тянется к двери и толкает ее, а мне становится еще страшнее сделать один-единственный шаг.

– Я мокрая.

– Я очень рад, что нравлюсь тебе, но…

Идиот.

Я уже собираюсь отступить, только бы избавиться от неприятной компании, когда у меня от затылка и до самых пяток разбегаются мурашки.

– Мика!

Во всем виноват голос Бессонова, когда он произносит мое имя.

Он вообще звал меня когда-либо по имени?

Я вроде бы и взвешиваю в голове варианты, как избавиться от него, но, по правде говоря… разве у меня есть другой выход? Вокруг стремительно темнеет, дождь усиливается с каждой минутой, а промокшие ноги грозят насморком и температурой. В машине Бессонова хотя бы сухо и тепло.

С этой мыслью я падаю на переднее кожаное сиденье, и в нос бьет приторный запах ароматизатора из пузырька, свисающего с зеркала заднего вида. Но напрягаюсь и дышу через раз я потому, что обивка салона напоминает те самые жуткие офисные диваны, на которых не шелохнешься без громкого непристойного звука. Каждая клеточка в моем теле кричит мне бежать подальше от Бессонова. Но я остаюсь.

Машина трогается с места, а Ян по-прежнему молчит. Тишину нарушают лишь гневный стук дождя по лобовому и приглушенная песня группы Bring Me The Horizon, которую я часто слышала через стену. Но я не возражаю, пусть Ян и дальше пялится на дорогу: она скользкая, лишним не будет. Я слишком напряжена для диалогов. И имею право!

Сколько раз мы с вожаком «стаи» находились так близко друг к другу? Один, когда он включил Отелло? Но и там была целая толпа зрителей. Второй раз, в четырнадцать, тоже вряд ли считается: он разбил мне сердце за жалкие три минуты, а потом я уже изо всех сил улыбалась ему с Наташей, которая привела сына с собой, чтобы поздравить меня с днем рождения. Она даже не догадывалась, как сильно я не хочу видеть того, кто хладнокровно убил мою детскую симпатию. И вот сейчас я сижу рядом с ним так близко, что могу разглядеть выведенное курсивом слово fate[6] у него за ухом. Таких мелких татушек на его теле много. Я насчитала семь на пляжной фотографии, которая случайно попалась мне в интернете: sport на голени, family под сердцем, freedom на тыльной стороне кисти между большим и указательным пальцем. Еще была power на плече, brotherhood на шее, life[7] на запястье и эта самая fate. Но, по-моему, их определенно больше. Я так думаю.

Сейчас каждая черта Бессонова кажется мне острее, чем раньше, а сам он – злее и жестче. Он мало похож на приукрашенный мной в фантазиях образ немногословного соседа из детства, но и того, кого я часто видела из окна, не напоминает. Может, потому что не светит голым торсом с кирпичным прессом? Он одет в тонкий черный свитер под горло, а его неприлично длинная челка, которую он на игре часто закалывает невидимками, свободно падает на лоб и на сливающиеся с темнотой глаза.

– Не пялься, – бьет по натянутым нервам его резкий голос. Он даже не смотрит в мою сторону, но я вжимаюсь в сиденье с ужасным скрипом.

– Думаешь, я не знаю, как ты помял бампер? – отбиваю я, используя единственный доступный в моем арсенале козырь. Надеялась, не придется или останется на финал, но не прошло и пяти минут, как я вынуждена использовать тяжелую артиллерию.

Ну, в общем, его задний бампер соотносится в моей голове со снесенной оградой у нас на подъездной дорожке и раздавленными пионами, которые остались от мамы, любившей ухаживать за цветами, и которые зацвели безо всякого ухода, чтобы окончательно свести папу с ума.

– Туше, – ухмыляется Бессонов поистине кровожадной ухмылкой, задрав брови так высоко, что те должны бы вылезти на затылок.

А я не могу перестать сравнивать его с тем, кто так долго жил в моей голове. Я осознаю одну простую вещь: у них нет ничего общего. Даже запах другой: раньше Ян пах литром The One и сигаретами, но я уже давно не видела его курящим. Вокруг него теперь витает лишь аромат порочности и раздражающей наглости, смешавшийся в гремучий коктейль с запахом леденцов, которые Ян с недавних пор жует пачками. Сегодня, кстати, они точно мятные, а в тот день, когда он чуть не свернул мне шею, были вишневые. Смешно, да, что я помню все эти мелочи?

– Могу я узнать, зачем ты таскаешься в больницу? – спрашивает он подозрительно спокойным голосом, который обещает мне ураган. У него резко обозначаются скулы, раздуваются ноздри, и я понимаю, что все его спокойствие – одна сплошная фальшь. – Это чувство вины?

Да.

– Что?

– Вопрос простой, – разрезает жалкий метр между нами его низкий голос.

– Я тебя не понимаю, – вру слишком откровенно.

– Что непонятного? Зачем твой пьяный отец сбил мою маму, а ты соврала? Причин я тоже не пойму, но фактов это не меняет.

– Я не…

Тело охватывает дрожь, пальцы трясутся. В воздухе повисает отчаяние. Оно пахнет опасностью и скользкой дорожкой, куда меня затягивает.

– Ты лет с двенадцати, наплевав на тусовки, каталась в это время на своих дурацких роликах. Да я чуть ли не каждый божий день видел тебя после тренировки! А в тот единственный вечер ты вдруг решила себе изменить? – Он продолжает вести машину уверенно, не отвлекается, поворачивает на сложном перекрестке, но меня кроет.

– А ты следишь за мной?

Он слишком близко подбирается к истине.

– Давай не будем о том, кто и за кем следит. Ты не устала наблюдать, как я тренируюсь, из своего окна?

Звучит как вызов, и я против воли краснею – точно знаю по горящим щекам. Значит, мое укрытие совсем не такое безопасное, как я полагала? Но даже если так, то что?

Что ему надо?

– Слушай, – продолжает он, видимо догадавшись, что ответа не последует, – весь район знает, как бухает твой отец. И что он творит в последнее время – тоже: и про разбитых гномов Романовых, и про снесенный шлагбаум на въезде. Неужели ты полагаешь, что кто-то верит в его невиновность? – Он тормозит на светофоре и, повернув голову, впивается в меня взглядом. – Неужели ты думаешь, в это поверю я?

– Неужели ты считаешь, что мне есть до этого дело? – копирую я его едкий тон. – Если у тебя есть претензии к судебной системе…

Я вытираю стекающие с волос капли и хлюпаю носом. Меня слегка трясет, но я не понимаю, от холода это или из-за испепеляющего взгляда Бессонова.

– Жизнь показала, что есть лишь один честный суд. И мы все там рано или поздно окажемся.

Мне приходится крепко обнять себя за плечи, чтобы хоть как-то унять нарастающую дрожь. Ян делает музыку громче и больше не заговаривает со мной, и это очень хорошо. Но я все равно до самого дома гадаю, как так вышло, что, несмотря ни на что, еду с ним в машине. Кто бы увидел из университетских, не поверил.

Оставшуюся часть пути я мысленно прикидываю, что сегодня меня вряд ли хватит на главу, которую задолжала девочкам, – я уже много лет перевожу зарубежные книги и фанфики и сейчас участвую в народном переводе крутой серии про одноногого частного детектива, которую у нас выпускают с большой задержкой. Тяга к расследованиям, привитая мне с детства папой, который вместо сказок про принцев читал мне Конан Дойла, неумолима и с возрастом становится только сильнее.

Увидев знакомый указатель, который означает, что через пять минут мы будем на месте, я бросаю взгляд на недовольного Бессонова и судорожно пытаюсь придумать, что скажу ему на прощание. И скажу ли что-то вообще. Вроде бы и нащупываю нечто, граничащее с сарказмом и прямым пожеланием идти на три веселых буквы, но все не то. Уверена, что самый крутой ответ я придумаю, когда буду лежать у себя в спальне одна.

Правда, я обо всем этом забываю, когда мы сворачиваем к нашему дому. В свете тусклого фонаря и под проливным дождем я издалека замечаю фигуру отца, который по колено в грязи топчет выжившие пионы. И все бы ничего, не будь в его руках очередной бутылки.

Едва Бессонов тормозит у своего крыльца, я, не прощаясь, выскакиваю из машины и спешу подхватить папу под плечо, когда тот шатается и кренится в сторону, чтобы вот-вот распластаться в луже на подъездной дорожке. Я не поднимаю глаз, но чувствую, что Ян смотрит. Смотрит не отрываясь на нас, а у меня от испанского стыда сводит желудок. Тошнит, и к горлу подступает желчь. Что я вообще ела сегодня?

– Папа, папуль! Пошли, пожалуйста! Тебя не должны видеть таким, – бесполезно умоляю я, потому что он снова не в адеквате, бродит на границе реальности и фантазий.

– Лизочка, она вернется ко мне… Она обязательно…

Он спотыкается на ступеньке, падает на колени, и его выворачивает прямо перед дверью, а я изо всех сил стискиваю челюсти, чтобы не последовать его примеру. Слезы стекают по щекам и смешиваются с каплями дождя, делая их такими же солеными. Запах чистого влажного воздуха – единственное, что спасает от тошноты. Он и уверенность в том, что за мной наблюдают. Поэтому я собираю волю в кулак и помогаю папе подняться. Сначала нужно спрятать его дома, потом уже все остальное. Бессонову ничего не стоит нажаловаться инспектору, и тогда отцу продлят испытательный срок. Или того хуже – заменят условный на тюремное заключение.

Папа вскоре засыпает на коврике в ванной, куда у меня получилось его дотащить, а я утыкаюсь затылком в стену и позволяю себе громко, с надрывом разрыдаться. Я не справляюсь. Понимаю, к чему все идет, но каждый раз верю ему. Каждый раз надеюсь всем сердцем, что завтра все будет по-другому. И снова горячо ошибаюсь.

Ему нужно лечение. Я знаю, не дура. Но мне так жаль его! Я ведь помню папу совсем другим – любящим, щедрым, счастливым. Тем, кто всегда был со мной и за меня. Я так боюсь его предать, сделать ему хуже. Что, если это повлияет на условный срок? Я знаю, что в рамках исправления он даже должен лечиться от зависимости, но что, если он не справится? Что, если он окончательно сдастся?

Спустя пять минут душевных терзаний я кусаю губы и молча беру тряпку в руки, чтобы смыть с пола всю грязь, которую мы за собой оставили. Поднимаюсь на второй этаж и откисаю под горячим душем чуть ли не полчаса. Стекаю без сил вместе с водой вниз и, усевшись на плитку, крепко-крепко обнимаю себя за плечи. Мне даже голову держать тяжело, поэтому я утыкаюсь лбом в колени.

Я уже говорила, что выбор свой не изменю. Но как порой невыносимо сложно с ним жить! Сложно и больно.

Ненавидела бы я Бессонова, сотвори Наташа что-то подобное с моим папой? Без сомнения. Я ненавидела его много лет подряд за гораздо меньшее. И теперь мне тошно от несправедливо растраченной на такие мелочи злобы.

Глава 5

Ян

Я тру лицо и пытаюсь продрать глаза: ночка в салоне выдалась бессонной. Целиком покрыть «Хаммер» антигравийной пленкой оказалось задачей не из простых, зато пачка нала согрела пустой карман. Плюс подправили мою малышку, машина сразу помолодела лет на пять. Еще бы суметь поспать днем – и счастью не было бы предела, но у Софы на меня имелись совсем другие планы.

Когда я спускаюсь из душа, она, напевая про солнце в Монако, уже вовсю хозяйничает на кухне в одних трусах. Любит она разгуливать по дому полуголой – провоцировать и напрашиваться на комплименты. Для нее это самая настоящая сцена, где она прима-балерина, а я покорный зритель, но, стоит признать, фигура у нее и правда зачетная.

Услышав мои шаги, Софа поднимает на меня взгляд, молча впивается им в кожу, словно пиранья, выжидает. Раньше глаз от нее оторвать не мог, а сейчас, спокойно моргнув, бросаю ей платье, которое подбираю рядом с диваном, где все началось.

– Оденься, скоро парни придут.

Она закатывает глаза почти до белков и, цокнув языком, полностью меня игнорирует.

– Омлет будешь?

– На соевом молоке, без желтков, соли и бекона? Нет, пиццы поем.

Софа перекладывает готовое блюдо на тарелку и обдает раскаленную сковороду водой.

– Я не виновата, что пухну от любой лишней калории, – под шипение охлаждающейся нержавейки причитает она, – а у тебя тело от Бога такое.

Преувеличивает, как всегда. Софа не растолстеет, даже если месяц будет давиться пончиками: уже проходили, когда ей не дали ведущую партию в новой шоу-программе. Ее тогда жестко накрыло. Сейчас же она просто откровенно клянчит похвалу, кажется совсем позабыв, что на меня эти приемы давно не действуют. Я не привык повторять одно и то же по десять раз на дню, как ей того хотелось бы. И она не права. Бог к моему телу не имеет никакого отношения: когда надо, я по полдня гоняю себя через мясорубку в зале, чтобы быть в форме.

Обойдя ее, я складываю грязные миски в посудом