Лидерство

Оси лидерства

Любое общество, независимо от его политической системы, постоянно находится в транзите между прошлым, формирующим его память, и картиной будущего, направляющей его эволюцию. На этом пути невозможно обойтись без лидерских качеств – приходится принимать решения, зарабатывать доверие, сдерживать обещания, предлагать направление движения. В человеческих институтах – государстве, церкви, армии, компании, школе – лидерство необходимо для того, чтобы помочь людям перейти из пункта, где они сейчас находятся, в пункт, где они прежде никогда не бывали и о переходе в который подчас боятся даже помышлять. Без лидерства учреждения ложатся в дрейф, а страны скатываются в нерелевантность, заканчивая катастрофой.

Лидеры мыслят и действуют на пересечении двух осей: одна пролегает между прошлым и будущим, вторая – между традиционными ценностями и упованиями тех, кем они руководят. Первое, что требуется от лидеров, это анализ, начинающийся с реалистичной оценки своего общества на основании его истории, обычаев и потенциала. Затем они должны найти равновесие и связать то известное, что приходится черпать из прошлого, с интуитивным представлением о будущем, которое всегда гипотетично и непредсказуемо. Именно это интуитивное понимание направления движения позволяет лидерам ставить задачи и разрабатывать стратегию.

Чтобы стратегия побуждала нацию к действию, лидеры должны брать на себя роль учителей, объяснять задачи, развеивать сомнения, добиваться поддержки. Хотя государственное управление по определению предполагает монополию на насилие, ставка на принуждение является признаком неадекватного лидерства. Настоящий лидер вызывает в народе желание идти вместе с ним. Он также должен побуждать ближайшее окружение транслировать свои идеи, нацеленные на решение насущных практических вопросов. Динамичная команда вокруг лидера зрительно дополняет его внутреннюю энергию, поддерживает его в трудные минуты, облегчает тяжесть трудных решений. Качество окружения способно как увеличить, так и умалить образ лидера.

Жизненно важными качествами лидера, решающего подобные задачи, и мостиком между прошлым и будущим служат бесстрашие и твердость характера – бесстрашие при выборе направления из массы запутанных, трудных вариантов, требующее готовности преодолеть рутину, и твердость характера, чтобы продолжать движение намеченным курсом, выгоды и опасности которого невозможно полностью разглядеть в момент его выбора. Бесстрашие позволяет проявить доблесть в момент принятия решения, твердый характер помогает сохранить верность ценностям на продолжительном отрезке времени.

Лидерство наиболее востребовано в переходный период, когда ценности и институты теряют свою актуальность, а очертания достойного будущего вызывают споры. В такие времена от лидеров требуют творческого, диагностического мышления. Каковы источники благосостояния общества? А причины его упадка? Какое наследие прошлого следует сохранить, а какое видоизменить или отбросить? Какие задачи заслуживают самоотверженности и от каких перспектив необходимо отказаться, как бы соблазнительно они ни выглядели? Если коса найдет на камень, окажется ли общество достаточно жизнеспособным и уверенным в себе, чтобы перетерпеть жертвы промежуточного этапа движения к более достойному будущему?

Природа лидерских решений

Все лидеры неизбежно испытывают ограничения. Они работают в условиях дефицита ресурсов, потому что любое общество сталкивается с пределами возможностей и размаха действий, продиктованными демографической и экономической ситуацией. Они также действуют каждый в свое время, потому как каждая эпоха и культура отражают господствующие ценности, привычки и менталитет, все вместе задающие желательный исход. К тому же лидеры действуют в условиях конкуренции, ибо им приходится тягаться с другими игроками, будь то союзники, потенциальные партнеры или противники, которые не стоят на месте, но приспосабливаются, имеют свои отличные от других стремления и способы их достижения. Вдобавок события подчас происходят слишком быстро, чтобы сделать точный расчет. Лидерам приходится выносить свои суждения на основании интуиции и гипотез, которые невозможно доказать на момент принятия решения. Управление рисками для лидера не менее важно, чем навыки аналитика.

«Стратегия» дает описание вывода, сделанного лидером в условиях дефицита ресурсов, непостоянства, конкуренции и изменчивой обстановки. Попытки стратегического лидерства нащупать верный путь можно сравнить с хождением по канату: акробат упадет, если он слишком боязлив или слишком беспечен, так и лидер обязан прокладывать курс в узком коридоре возможностей, балансируя между относительной надежностью прошлого и неоднозначностью будущего. За чрезмерное честолюбие – древние греки называли его «гибрис» – жизнь наказывает преждевременным износом, а за почивание на лаврах – прогрессирующей потерей известности и в итоге увяданием. Чтобы дойти до конечного пункта назначения, лидерам требуется на каждом этапе пути соизмерять цели и средства, задачи и обстоятельства.

Лидер как стратег сталкивается с имманентным парадоксом: в обстоятельствах, призывающих к действию, диапазон возможностей для принятия решений зачастую бывает наиболее широк, когда необходимая информация наиболее скудна. К тому времени, когда появляются дополнительные сведения, свобода маневра обычно сужается. Например, на раннем этапе наращивания стратегических вооружений враждебной державой или во время внезапного появления вируса нового ОРЗ возникает искушение полагать, что возникший феномен – временное явление или что с ним позволят справиться существующие подходы. К тому времени, когда угрозу больше нельзя отрицать или свести к минимуму, либо свобода действий становится ограниченной, либо решение проблемы требует непомерных средств. Упустишь время, и ограничения дадут о себе знать. Даже лучшие из оставшихся вариантов действий будут чересчур сложны в осуществлении, награда за успех будет все меньше, а риск неудачи – все выше.

Вот почему так важны интуиция и здравое суждение лидера. Уинстон Черчилль хорошо это понимал, когда писал в «Надвигающейся буре» (1948 г.): «От государственных людей требуется не только улаживать легкие вопросы. Такие часто улаживаются сами собой. Случай для принятия спасающих весь мир решений представляется тогда, когда весы судьбы колеблются и перспективы скрыты туманом»¹.

В мае 1953 года американский студент, прибывший по обмену, спросил Черчилля, как человеку лучше всего подготовить себя к испытаниям в роли лидера. «Изучайте историю, изучайте историю, – порывисто ответил Черчилль. – История заключает в себе все секреты искусства управления государством»². Черчилль был феноменальным знатоком и автором работ по истории и хорошо понимал пространство и время, в которых работал.

Однако знание истории хотя и важный, но еще недостаточный фактор. Некоторые вопросы навсегда остаются «скрытыми туманом», ускользая даже от наиболее эрудированных и опытных. История учит посредством аналогий и способности замечать сходство между ситуациями. Тем не менее ее «уроки» являются, по сути, лишь аппроксимацией, которую лидеры распознают, чтобы потом на свой страх и риск применить к обстоятельствам текущего момента. Философ истории Освальд Шпенглер в начале XX века хорошо уловил эту задачу, написав, что «прирожденный» лидер – это в первую очередь «знаток, знаток людей, ситуаций, вещей… [способный] делать то, что должно, того не “зная”»³.

Другими словами, лидеры-стратеги должны обладать качествами художника, ощущающего, как вылепить будущее из имеющегося под рукой материала. Как заметил Шарль де Голль, размышляя о лидерстве в своей книге «На острие шпаги» (1932), художник «не перестает использовать свой ум», из которого, собственно, извлекает «опыт, приемы, знания». Но художник, кроме того, добавляет к этим основам некую «инстинктивную способность» под названием «вдохновение», и «лишь оно одно позволяет войти в прямой контакт с природой, откуда должна появиться искра»⁴.

Ввиду колоссальной сложности действительности историческая истина отличается от истины научной. Ученый ищет доказуемый результат; подкованный в истории лидер-стратег стремится выжать из имманентной неоднозначности практические выводы. Научные эксперименты либо подкрепляют, либо ставят под сомнение предыдущие результаты, что позволяет ученым внести поправку в свои данные и повторить опыт. Стратегам второго шанса обычно не предоставляется, их решения, как правило, окончательны. То есть ученый познает истину эмпирическим или математическим путем; стратег – по крайней мере отчасти – судит по аналогии с прошлым, в первую очередь устанавливая, какие события поддаются сравнению и какие прежде сделанные выводы все еще следует учитывать. Но и в этом случае стратег должен подходить к выбору аналогии с осторожностью, потому что никому не дано по-настоящему воссоздать картину прошлого. Его, по выражению голландского историка Йохана Хёйзинги, можно лишь вообразить «при лунном свете памяти»⁵.

Разумный политический выбор редко рассматривает лишь одну переменную величину. Мудрые решения требуют делать выводы совокупно – с учетом политики, экономики, географии, технологии и психологии, основываясь при этом на исторической интуиции. В конце ХХ века Исайя Берлин обосновал невозможность применения научного мышления вне сферы науки и описал вытекающие из этого трудности для ремесла стратега. Он утверждал, что лидер подобно романисту или художнику-пейзажисту должен впитывать жизнь во всей ее ошеломляющей сложности: «И все-таки глупым или мудрым, прозорливым или слепым, а не ученым или знающим делает человека восприятие этих уникальных привкусов каждой ситуации, ее неповторимых отличий, словом – тех свойств, из-за которых она не поддается ни научному анализу, ни обобщению»⁶.

Историю создает сочетание характера и обстоятельств. Шесть лидеров, чей портрет представлен на этих страницах, Конрад Аденауэр, Шарль де Голль, Ричард Никсон, Анвар Садат, Ли Куан Ю и Маргарет Тэтчер, сформировались под влиянием обстоятельств полной драматизма политической эпохи. Все они стали архитекторами послевоенной эволюции общества своих стран и международного порядка. Мне повезло лично встретиться со всеми шестью на пике их влияния и близко поработать с Ричардом Никсоном. Унаследовав мир, стабильность которого разрушила война, они заново определили национальную идею, открыли новые горизонты и заложили новый фундамент мира переходного периода.

Каждый из этих шести лидеров по-своему прошел через горнило «второй тридцатилетней войны», череду опустошительных конфликтов от начала Первой мировой войны в августе 1914 года и до окончания Второй мировой войны в сентябре 1945 года. Как и первая тридцатилетняя война, вторая разразилась в Европе, но перекинулась на весь мир. Первая трансформировала Европу из региона, в котором легитимность обеспечивали религия и династическая преемственность, в международный порядок, основанный на суверенном равенстве светских государств, помешанный на распространении своих норм по всему миру. Через три столетия вторая тридцатилетняя война вынудила всю систему международных отношений преодолеть крах иллюзий в Европе и нищету в остальных частях мира с помощью порядка, основанного на новых принципах.

Европа вступила в ХХ век на пике своего глобального влияния в уверенности, что прогресс предыдущих столетий гарантирован и даже будет длиться вечно. Население и экономика стран континента росли беспрецедентными темпами. Индустриализация и растущая свобода торговли стали повитухами невиданного в истории процветания. Демократические институты существовали почти в каждой европейской стране: господствуя в Великобритании и Франции, они не достигли зрелости, однако приобрели большой вес в Германской империи и Австрии, пускали ростки в дореволюционной России. Образованные классы Европы начала ХХ века разделяли с Лодовико Сеттембрини, либеральным гуманистом, героем романа Томаса Манна «Волшебная гора», веру в «силы, которые окончательно освободят человека и поведут его по пути прогресса и цивилизации»⁷.

Этот утопический взгляд достиг высшей точки в популярном трактате 1910 года английского журналиста Нормана Энджелла «Великое заблуждение», в котором утверждалось, что растущая экономическая независимость европейских держав превратила войну в непозволительно дорогое занятие. Энджелл провозгласил «непреодолимое стремление человека от конфликтов – к кооперации»⁸. Это и многие другие сравнимые предсказания вскоре будут развеяны в пух и прах, особенно заключение Энджелла, что «правительству в наши дни совершенно невозможно приказать истребить целое население с женщинами и детьми, следуя древнему библейскому примеру»⁹.

Первая мировая война истощила государственные финансы, покончила со многими монархиями, погубила много людей. От этой катастрофы Европа так до конца и не оправилась. К моменту подписания договора о перемирии 11 ноября 1918 года погибли почти десять миллионов солдат и семь миллионов гражданских¹⁰. С войны не вернулся каждый седьмой призывник¹¹. Война опустошила два поколения европейцев: юноши были убиты, девушки овдовели или не смогли выйти замуж, осиротели бесчисленные дети.

Победители, Франция и Британия, истощили силы и утратили политическую стабильность. Побежденную Германию, потерявшую колонии и погрязшую в долгах, бросало из крайности в крайность: от обиды на победителей к внутренним распрям между враждующими политическими партиями. Австро-Венгерская и Оттоманская империи рухнули, а Россия пережила одну из самых радикальных революций в истории и выпала изо всех международных систем.

В межвоенные годы демократия хромала, тоталитаризм был на марше, континент захлестнула нужда. Боевой пафос 1914 года давно улетучился, и начало Второй мировой войны в сентябре 1939 года Европа встретила с предчувствием беды, смешанным с чувством обреченности. На этот раз страдания Европы разделил весь мир. Англо-американский поэт У.Х. Оден писал в Нью-Йорке:

Слова Одена оказались провидческими. Вторая мировая война унесла жизни не менее 60 миллионов человек, наибольшие потери понесли Советский Союз, Китай, Германия и Польша¹³. К августу 1945 года после артобстрелов, бомбардировок, пожаров и гражданских войн города от Кёльна до Ковентри, от Нанкина до Нагасаки лежали в руинах. Разрушенная экономика, повсеместный голод, военные потери населения делали дорогостоящую задачу национального восстановления пугающе сложной. Адольф Гитлер практически уничтожил национальный статус Германии и легитимность этого государства. Во Франции Третья республика рухнула в 1940 году под напором нацистов и к 1944 году только-только начала оправляться от морального падения. Среди всех крупных европейских держав одна Великобритания сохранила довоенные политические институты, но практически обанкротилась и вскоре столкнулась с постепенной утратой колоний и непреходящими экономическими трудностями.

Эти потрясения оставили неизгладимый отпечаток на шести лидерах, которым посвящена моя книга. Политическая карьера Конрада Аденауэра (1876 г. р.), мэра Кёльна с 1917 по 1933 год, включает в себя межвоенный конфликт с Францией из-за Рейнской области и приход к власти Гитлера. Во время Второй мировой войны нацисты дважды сажали Аденауэра в тюрьму. Начиная с 1949 года он постепенно вывел Германию из худшего положения за всю ее историю, отказавшись от стремления прошлых десятилетий к господству в Европе, примкнув к Североатлантическому альянсу и восстановив страну на моральном фундаменте, отражавшем его собственные христианские ценности и демократические убеждения.

Шарль де Голль (1890 г. р.) во время Первой мировой войны провел два с половиной года в качестве военнопленного в кайзеровской Германии. Во время Второй мировой войны он сначала командовал танковым полком. Затем, после поражения Франции, дважды перестроил политическую структуру своей страны; первый раз в 1944 году, чтобы восстановить Францию как государство, а второй раз – в 1958 году, чтобы оживить ее дух и предотвратить гражданскую войну. Де Голль стоял во главе исторической трансформации Франции из побитой, расколотой и выдохшейся империи в устойчивое, процветающее национальное государство с разумной конституцией. На этой базе он вернул Франции роль важного, самодостаточного партнера в международных отношениях.

Ричарду Никсону (1913 г. р.) опыт участия во Второй мировой войне преподал урок: его страна должна играть в нарождающемся мировом порядке передовую роль. Будучи единственным президентом в истории США, досрочно сложившим с себя полномочия, он сумел умерить напряженность между сверхдержавами на пике холодной войны в 1969–1974 годы и вывел Соединенные Штаты из вьетнамского конфликта. По ходу дела Никсон перевел американскую внешнюю политику на конструктивные глобальные рельсы, установил отношения с Китаем, запустил мирный процесс, преобразивший Ближний Восток, и отстаивал концепцию мирового порядка, основанного на равновесии.

Двое лидеров, чье описание дано в этой книге, пережили Вторую мировую войну в качестве субъектов колониальной политики. Анвар Садат (1918 г. р.), будучи офицером армии Египта, отсидел два года в тюрьме за сотрудничество с германским фельдмаршалом Эрвином Роммелем в попытке вытеснить англичан из Египта, и еще три года – по большей части в одиночной камере – после заговора с целью убийства пробританского министра финансов Амина Османа. Внезапная смерть Гамаля Абделя Насера в 1970 году нежданно выдвинула черпавшего вдохновение в революционных и панарабских идеях Садата в президенты Египта, страны, деморализованной и шокированной военным поражением от Израиля в 1967 году. Ловко сочетая военную стратегию и дипломатию, Садат сумел вернуть потерянные египетские территории, восстановить уверенность нации в себе и с помощью передовой доктрины заключить так долго ускользавшее перемирие с Израилем.

Ли Куан Ю (1923 г. р.) был в 1942 году на волосок от казни японскими оккупантами. Ли определил эволюцию обедневшего, многонационального, окруженного враждебными соседями портового города на окраине Тихоокеанского бассейна. Под его началом Сингапур превратился в безопасный, хорошо управляемый, зажиточный город-государство с общей национальной идентичностью и культурным разнообразием.

Маргарет Тэтчер (1925 г. р.) во время Битвы за Британию вместе с семьей сидела у радиоприемника и слушала выступления премьер-министра Уинстона Черчилля. В 1979 году Тэтчер приняла в наследие бывшую империю, пропитанную духом усталости и смирения с утратой своего глобального могущества и закатом международного влияния. Она обновила страну путем экономических реформ и внешней политики, сочетавшей смелость с рассудительностью.

Из второй тридцатилетней войны каждый из этих шести сделал свой вывод о причинах, толкнувших мир на ложный путь, и остро ощутил нужду мира в смелых, амбициозных политических лидерах. Историк Эндрю Робертс напоминает: при том, что наиболее общее понимание «лидерства» ассоциируется с неизменным благородством, «лидерство, по сути, совершенно нейтрально в плане морали и способно привести человечество как в пропасть, так и к солнечным вершинам. Это – многообразная и чрезвычайно мощная сила, которую мы должны стремиться направлять на достижение моральных целей»¹⁴.

Образчики лидерства: государственный деятель и пророк

Большинство лидеров не визионеры, а управляющие. Приказчики, изо дня в день управляющие вверенными им конторами, нужны в любом обществе и на любом уровне ответственности. Однако во время кризиса, будь то война, стремительный технологический переворот, болезненный разлад экономики или столкновение идей, управление текущим состоянием может стать самым рискованным участком работы. Если обществу везет, эпоха выдвигает лидера-реформатора. По отличительным чертам лидеров можно разделить на два типа – государственников и пророков¹⁵.

Дальновидные государственные деятели понимают, что перед ними стоят две главных задачи. Первая – сохранить общество, управляя обстоятельствами, а не подчиняясь их диктату. Такие лидеры приветствуют изменения и прогресс, обеспечивая сохранение обществом в процессе инициированной ими эволюции своего глубинного самоощущения. Вторая задача – сдерживать воображение осмотрительностью, не терять из виду границы возможного. Такие лидеры принимают на себя ответственность как за победы, так и за провалы. Они редко забывают о множестве великих, но не сбывшихся надежд, бесчисленных, так и не исполнившихся добрых намерениях, упрямой живучести эгоизма, жажды власти и насилия в мирских делах. Лидеры такого типа склонны хеджировать риски, исходя из того, что отказываться иногда приходится даже от наиболее тщательно составленных планов и что даже самая убедительная формулировка может таить в себе корыстную подоплеку. Они имеют тенденцию не доверять тем, кто считает политику олицетворением собственной персоны, ибо история учит, что структуры, в основном зависящие от одного лица, непрочны. Честолюбивые, но не настроенные революционно, они предпочитают подстраиваться под ход истории и продвигать свое общество вперед постепенно, потому что считают политические институты и основные ценности наследием, заслуживающим передачи будущим поколениям (пусть и с не изменяющими сути поправками). Мудрые лидеры-государственники способны различать, когда новые обстоятельства требуют преобразования существующих институтов и ценностей. Однако они понимают, что ради общественного блага перемены не должны выходить за рамки того, что общество способно выдержать. К таким государственным деятелям относились лидеры, создавшие в XVII веке Вестфальскую систему международных отношений[1], а также такие европейские лидеры XIX века, как Пальмерстон, Гладстон, Дизраэли и Бисмарк. В XX веке такими лидерами-государственниками были Теодор и Франклин Рузвельты, Мустафа Кемаль Ататюрк и Джавахарлал Неру.

Лидеры второго типа – визионеры или пророки – смотрят на существующие институты не столько с точки зрения возможностей, сколько на основании своего представления о необходимости. Лидеры-пророки представляют свое видение будущего как доказательство собственной праведности. Жаждая начертать эскиз будущего на чистом листе, они считают своей главной задачей стирание прошлого вместе как с его сокровищами, так и с его ловушками. Заслуга пророков состоит в том, что они заново определяют границы возможного. Они и есть те «неразумные люди», которым Джордж Бернард Шоу ставит в заслугу «прогресс»[2]. Веря в конечный результат, лидеры-пророки чураются постепенности как необходимой уступки времени и обстоятельствам, их цель состоит не в управлении статус-кво, а в его преодолении. К историческим лидерам-пророкам относятся Эхнатон, Жанна д’Арк, Робеспьер, Ленин и Ганди.

Линия, разделяющая эти два типа, может показаться абсолютной, однако она едва ли непреодолима. Лидеры могут переходить из одного стана в другой или что-то брать на вооружение от одного типа, сохраняя приверженность другому типу. Черчилль в «дикие годы» и де Голль, когда он стоял во главе «свободных французов», принадлежали к категории пророков. Пророком был и Садат после 1973 года. На практике каждый из шести лидеров, чей портрет приведен в этой книге, умел соединять в себе обе тенденции, хотя и тяготел к государственности.

В древности оба стиля оптимально сочетало в себе лидерство Фемистокла, афинского правителя, спасшего древнегреческие города-государства от поглощения Персидской империей. Фемистокл, по словам Фукидида, «был величайшим мастером быстро разбираться и принимать решения в непредвиденных обстоятельствах текущего момента и, кроме того, обладал исключительной способностью предвидеть события даже отдаленного будущего»¹⁶.

Сочетание этих двух подходов нередко выглядит несостоятельным и обескураживающим, потому что каждый из них имеет отличное от другого мерило успеха: доказательством успеха для государственника служит устойчивость политической структуры во время кризиса, в то время как пророк измеряет свои достижения идеалистическими стандартами. Если государственник оценивает возможный образ действий на основании их полезности, а не «истинности», то пророк считает такой подход святотатством, победой оппортунизма над универсальными принципами. Для государственника переговоры являются механизмом поддержания стабильности, для пророка – средством обращения оппонентов в свою веру либо подрыва их морального духа. И если для государственников превыше любых споров стоит сохранение международного порядка, пророки руководствуются своей целью и стремлением опрокинуть существующий порядок.

Оба подхода к лидерству служат преобразованию общества, особенно во время кризисов, однако стиль пророка, для которого характерны моменты экзальтации, как правило, приносит больше разброда и страданий. У каждого из двух подходов есть свой заклятый враг. Враг государственника – неспособность равновесия, как условия стабильности и долговременного прогресса, воспроизводить самое себя. Враг пророка – риск того, что его горячечный образ будущего отодвинет людей на второй план, превратив человека в винтик.

Личность в истории

Какими бы ни были личные характеристики или образ действия лидеров, они неизбежно сталкиваются с безжалостным требованием: не допустить, чтобы настоящее с его нуждами затмило будущее. Заурядные лидеры стремятся управлять сиюминутными делами, великие лидеры пытаются подвести общество к своему идеалу. По вопросу, как реагировать на это требование, дебаты идут с того момента, когда люди задумались об отношении между желаемым и неизбежным. В западном мире, начиная с XIX века, решение все больше приписывают истории, как если бы бескрайний поток событий довлел над людьми и люди были не творцами истории, а ее орудиями. В XX веке многие ученые, например знаменитый французский историк Фернан Бродель, требовали рассматривать личности и события, которые они формируют, как не более чем «поверхностные волнения» и «пену» в широком океане бескрайних, неотвратимых течений¹⁷. Ведущие мыслители – историки-обществоведы, политические философы, теоретики международных отношений – приписывали рудиментарным силам судьбоносное влияние. Утверждается, что «движения», «структуры» и «соотношения сил» лишают человека какого-либо выбора и заодно снимают с него всю ответственность. Такие концепции, конечно, уместны для исторического анализа, и любой руководитель должен помнить об их силе. Однако они неизбежно применяются самим человеком и пропускаются через восприятие человека. Ирония состоит в том, что до сих пор лучшего инструмента для оправдания злоупотребления властью, чем неотвратимость законов истории, не придумано.

Встает вопрос, являются ли эти силы системными или подвержены общественно-политическому воздействию? Физики установили, что сам факт наблюдения изменяет реальность. История одинаково учит, что люди формируют свою среду обитания путем ее интерпретации.

Насколько велика роль личности в истории? Современники Цезаря или Магомета, Лютера или Ганди, Черчилля или Франклина Рузвельта вряд ли бы стали задавать такой вопрос. На этих страницах я рассказываю о лидерах, которые, ведя нескончаемую борьбу между желаемым и неизбежным, понимали: то, что видится неизбежным, становится таковым благодаря человеческому выбору. Они вошли в историю, потому что превозмогли доставшиеся им в наследие обстоятельства и тем самым вывели свои общества на передовые рубежи возможного.

Необходимость обновления

В январе 1943 года на Касабланкской конференции союзники декларировали, что примут от держав «оси» только «безоговорочную капитуляцию». Президент США Франклин Делано Рузвельт, который был движущей силой этой декларации, желал лишить любое правительство, пришедшее к власти после Гитлера, возможности заявить, что Германию побудили сдаться обманом, не выполнив данного им обещания. Окончательное военное поражение Германии вкупе с полной утратой моральной и международной легитимности неизбежно означало бы прогрессирующий распад структуры государственного управления.

Я наблюдал этот процесс как военнослужащий 84-й пехотной дивизии сухопутных войск США, продвигавшейся от границы Германии в Рурской области к реке Эльбе под Магдебургом. От ожесточенной битвы за Берлин город отделяли всего 100 миль. Когда дивизия пересекла немецкую границу, меня перевели в часть, отвечавшую за недопущение партизанской войны, которую приказал начать Гитлер.

Такому человеку, как я, чья семья шесть лет тому назад бежала от расового преследования из маленького баварского города Фюрта, трудно было вообразить больший контраст с Германией моей юности. В то время Гитлер только что аннексировал Австрию и приступил к расчленению Чехословакии. Среди немцев преобладали настроения, граничащие с чванливостью.

Теперь из многих окон свисали белые простыни – знак капитуляции. Немцы, всего несколько лет назад упивавшиеся предвкушением господства над Европой от Ламанша до Волги, были напуганы и растеряны. Тысячи людей, угнанные во время войны из Восточной Европы на принудительные работы, заполонили улицы в поисках еды, крова и, если улыбнется удача, возможности возвращения на родину.

В истории Германии наступил отчаянный период. Остро не хватало продуктов питания. Многие голодали, детская смертность была в два раза выше, чем в остальных странах Европы¹⁸. Оборот товаров и услуг рухнул, его место занял черный рынок. Почтовая служба местами работала с перебоями, а местами не работала вообще. Поезда ходили редко, автодорожный транспорт испытывал огромные трудности из-за вызванных войной опустошения и дефицита бензина.

Весной 1945 года перед оккупационными войсками была поставлена задача наладить некое подобие гражданского порядка, прежде чем на смену боевым частям придут подготовленные военными властями государственные администраторы. Решение этой задачи пришлось на период Потсдамской конференции, то есть июль и август (в ней участвовали Черчилль/Эттли, Трумэн и Сталин). На этой встрече союзники поделили Германию на оккупационные зоны: Соединенным Штатам отошла южная часть с Баварией, Великобритании – промышленные север Рейнской области и долина Рура, Франции – юг Рейнской области и территории вдоль границы Эльзаса, а Советам – зона, простиравшаяся от Эльбы до линии Одер – Нейсе, по которой пролегла новая граница Польши, урезавшая довоенную территорию Германии почти на четверть. Каждая из трех западных зон была передана в юрисдикцию старших чиновников оккупационных держав, носивших титул верховного комиссара.

Государственное управление Германии, служившее некогда примером эффективности и незыблемости, прекратило свое существование. Главная власть вплоть до уровня округов теперь принадлежала оккупационным силам. Эти силы поддерживали порядок, однако на восстановление коммуникаций до желаемого уровня ушло добрых полтора года. В ходе зимы 1945/46 года нехватка топлива заставила Конрада Аденауэра, который через четыре года станет канцлером, спать в теплом пальто¹⁹.

Оккупированная Германия несла бремя не только недавнего прошлого, но и сложной истории. В течение 74 лет после объединения в Германии поочередно сменили друг друга монархическая, республиканская и тоталитарная формы государственного управления. К концу войны единственное воспоминание о стабильности управления уходило к началу единой Германии в период канцлерства Отто фон Бисмарка (1887–1890 гг.). С этого времени и до начала Первой мировой войны в 1914 году Германскую империю преследовал, выражаясь словами Бисмарка, «кошмар» враждебных коалиций зарубежных стран, порожденный страхом перед немецким военным потенциалом и обструкционистской риторикой. Единая Германия была сильнее любого соседа и вдобавок имела больше населения, чем любая соседняя страна помимо России. Рост мощной державы и перспектива ее гегемонии постоянно угрожали безопасности Европы.

После Первой мировой войны юная Веймарская республика была разорена инфляцией и экономическими кризисами. Германия была в обиде на жестокие карательные меры, включенные в послевоенный Версальский договор. После прихода к власти Гитлера в 1933 году Германия пыталась навязать тоталитарное правление собственного образца всей Европе. Короче, в первой половине ХХ века Германия была то слишком сильна, то слишком слаба для установления общеевропейского мира. К 1945 году она занимала в Европе наименее устойчивое положение с момента своего объединения.

Задача восстановления достоинства и легитимности растерзанного общества выпала Конраду Аденауэру, в течение шестнадцати лет, до увольнения Гитлером занимавшему пост мэра (обербургомистра) Кёльна. По счастью, Аденауэр был рожден для должности, требовавшей смирения при осуществлении мер безоговорочной капитуляции и в то же время твердости характера для восстановления международного статуса страны в семье демократических стран. Аденауэр родился в 1876 году, всего через пять лет после объединения Германии Бисмарком, и до конца жизни ассоциировался с родным Кёльном, его гигантским собором на берегу Рейна и историей города, занимавшего важное место в ганзейском созвездии торговых городов-государств.

Во взрослом возрасте Аденауэр повидал три инкарнации германского государства: свирепость кайзеровской Германии, внутренние потрясения Веймарской республики и авантюры Гитлера, которые привели страну к самоуничтожению и разделу. Стремясь восстановить в стране мир в рамках законного послевоенного порядка, Аденауэр столкнулся с наследием всемирного возмущения, а дома – с растерянностью общества после долгой череды революций, мировых войн, геноцида, поражений, разделов, экономических крахов и утраты духовного единства. Он выбрал непритязательный и одновременно смелый курс на признание несправедливых действий Германии, принятие наказания после поражения и связанного с ним бессилия, в том числе раздела страны, позволил демонтировать ее промышленную базу в счет военных репараций и, следуя путем смирения, стал помогать созданию новой европейской структуры, в которой Германия могла бы играть роль надежного партнера. Германия, надеялся Аденауэр, когда-нибудь станет нормальной страной, хотя и с ненормальной историей.

От первых лет жизни до внутренней эмиграции

Отец Аденауэра, Иоганн, бывший унтер-офицер прусской армии, три десятилетия проработал мелким гражданским служащим в Кёльне. Иоганн нигде не учился помимо обязательной начальной школы, поэтому был полон решимости обеспечить детям хорошее образование и успешную карьеру. Жена разделяла его взгляды. Она была дочерью банковского клерка и пополняла доход семьи шитьем. Родители старательно готовили юного Конрада к школе и стремились передать ему свои католические ценности²⁰. Понятия греха и социальной ответственности проходят красной нитью через детство Аденауэра. Учась в Боннском университете, он снискал себе славу прилежного студента привычкой окунать ноги в таз с ледяной водой, чтобы преодолеть утомление от ночных бдений за учебниками²¹. Ученая степень юриста и семейная традиция побудили его поступить в 1904 году на гражданскую службу в Кёльне. Он получил титул помощника бургомистра, отвечавшего за налоги. В 1909 году его повысили до старшего заместителя бургомистра, а в 1917 году он стал мэром Кёльна[3].

Обычно мэрами Кёльна назначали бывших гражданских служащих, стремившихся стоять выше агрессивной и предубежденной партийной политики той эпохи. Авторитет Аденауэра вырос до такой степени, что в 1926 году в Берлине обсуждалось, не пригласить ли его на роль канцлера правительства национального единства. Из этой затеи ничего не вышло, потому что не удалось выполнить поставленное Аденауэром условие – создать коалицию единомышленников, не подверженных партийной узколобости.

Первое заметное выступление Аденауэра на общенациональной арене произошло в связи с назначением Гитлера канцлером 30 января 1933 года. Чтобы укрепить свои позиции, Гитлер объявил всеобщие выборы и предложил германскому парламенту принять так называемый Закон о чрезвычайных полномочиях, отменяющий верховенство права и независимость гражданских институтов. В течение месяца после назначения Гитлера канцлером Аденауэр трижды публично выступил против него. В верхней палате прусского ландтага, депутатом которой он был по своей должности обербургомистра Кёльна, Аденауэр проголосовал против Закона о чрезвычайных полномочиях. Во время избирательной кампании отказался встречать Гитлера в кёльнском аэропорту. А за неделю до выборов распорядился снять нацистские флаги с мостов и других общественных построек. Аденауэр был уволен со своего поста через неделю после предсказуемой победы Гитлера на выборах.

После увольнения Аденауэр попросил старого школьного друга, настоятеля бенедиктинского монастыря, приютить его у себя. Тот согласился, и в апреле Аденауэр поселился в Лаахском аббатстве Святой Марии, расположенном в 50 милях от Кёльна, на берегу Лаахского озера. Там его главным занятием стало подробное изучение двух папских энциклик, изданных папами Львом XIII и Пием XI, применяющих католическое учение к социально-политическому развитию и в особенности к меняющемуся положению современного рабочего класса²². В этих энцикликах Аденауэр нашел доктрину, совпадавшую с его собственными политическими взглядами – поддержкой христианской, а не политической идентичности, неприятием коммунизма и социализма, смягчением классовой борьбы за счет смирения и христианской благотворительности и обеспечением свободы конкуренции вместо картельных сговоров²³.

Аденауэру не суждено было задержаться в монастыре надолго. Во время рождественской мессы, на которую пришло много народу со всей округи, чтобы увидеть и поддержать его, нацистские чиновники заставили настоятеля выгнать уважаемого гостя. В январе Аденауэр покинул обитель.

На протяжении дальнейших десяти лет его жизнь изобиловала трудностями и неуверенностью в будущем. Ему подчас грозила серьезная опасность, особенно после неудачного покушения на Гитлера в июле 1944 года, организованного представителями прусской аристократии, в рядах которой оставалось немало донацистских военных деятелей и политиков. Гитлер вознамерился отомстить и уничтожить эти «элементы». Некоторое время Аденауэру удавалось избегать участи заговорщиков, постоянно переезжая и не задерживаясь в одном месте больше суток²⁴. Угроза жизни не поколебала его неприятие Гитлера за то, что тот растоптал верховенство права, в котором Аденауэр видел sine qua nonсовременного государства²⁵. Известный своими диссидентскими взглядами Аденауэр, тем не менее, не хотел примыкать ни к военным, ни к гражданским заговорщикам против режима – в основном потому, что не верил в успешный исход дела²⁶. В целом, как свидетельствует один ученый, «он и его семья стремились, как могли, жить тихо и не привлекать к себе внимания»²⁷.

Несмотря на уход Аденауэра из политики, нацистские власти все-таки посадили его в тюрьму. Осенью 1944 года он провел два месяца в тюремной камере, из окна которой наблюдал казни заключенных, в том числе шестнадцатилетнего мальчишки. С верхних этажей доносились крики пытаемых.

В конце концов его сын Макс, служивший в немецкой армии, добился его освобождения. Когда в феврале 1945 года американские танки вошли в Рейнланд, Аденауэр начал задумываться, не найдется ли для него место в потерпевшей военное поражение, морально опустошенной, охваченной экономической разрухой и политически обескровленной стране²⁸.

Путь к лидерству

Жестокая реакция Гитлера на июльскую попытку покушения во время последнего хаотичного года Второй мировой войны выкосила ряды потенциальных кандидатов на пост руководителя страны. В концлагерях уцелели несколько ведущих политиков Социал-демократической партии Германии, в том числе будущий соперник Аденауэра, Курт Шумахер, имевшие достаточный политический вес, чтобы претендовать на должность канцлера. Однако для осуществления безоговорочной капитуляции и связанных с ней карательных мер, что являлось первым шагом к завоеванию доверия западных союзников, им не хватало народной поддержки.

В мае 1945 года захватившие Кёльн американские военные восстановили Аденауэра в должности городского мэра, однако вскоре из-за перехода города по Потсдамскому соглашению под управление англичан возникли трения, и англичане через несколько месяцев его уволили. Временно оказавшись по вине оккупационных властей вне политики, Аденауэр спокойно сосредоточился на создании политических основ германского самоуправления.

В декабре 1945 года Аденауэр приехал на встречу, проводившуюся с целью учреждения новой политической партии, в которой имели бы сильное влияние как католики, так и протестанты. На встрече присутствовали бывшие члены католической Партии центра, с которой Аденауэр был связан на посту бургомистра Кёльна, консервативной Немецкой национальной народной партии и либеральной Немецкой демократической партии. Многие участники в свое время выступали против Гитлера, а иных за их сопротивление заточили в тюрьмы и концлагеря. Группе недоставало четкости политического курса и доктрины, тон дебатов на первом заседании скорее напоминал социалистов, чем классических либералов. Вопрос о первых принципах – отчасти из-за возражений Аденауэра – был до поры отложен, группа договорилась лишь о том, как назвать партию – Христианско-демократический союз²⁹.

В течение следующего месяца Аденауэр помог привить ХДС свою политическую философию, сделав ее партией демократии, социального консерватизма и европейской интеграции, а также отвергнув недавнее прошлое Германии и любые формы тоталитаризма. На съезде важнейших членов ХДС в январе 1946 года в вестфальском городе Херфорде, расположенном в британской оккупационной зоне, Аденауэр развил эти принципы и закрепил за собой роль лидера новой партии.

Характер будущего политического лидерства Аденауэра стал ясен из его первого же публичного выступления, состоявшегося 26 марта 1946 года. Раскритиковав политику Германии при Гитлере, Аденауэр обратился к нескольким тысячам слушателей, собравшимся в сильно пострадавшем от бомбежек актовом зале Кёльнского университета, с вопросом: как произошло, что нацисты пришли к власти? Нацисты совершили «величайшие преступления», сказал он, и немцы смогут найти путь в лучшее будущее только в том случае, если преодолеют прошлое³⁰. Без таких усилий возрождение страны не состоится. Следовательно, отношение Германии к поражению во Второй мировой войне должно быть прямо противоположным ее реакции на поражение в Первой мировой войне. Вместо того чтобы опять жалеть себя и делать ставку на национализм, Германия должна искать свое будущее в объединенной Европе. Аденауэр провозгласил стратегию смирения.

Высокий, невозмутимый Аденауэр имел привычку говорить резко, однако его речь смягчало мелодичное произношение уроженца Рейнланда, куда менее воинственное, чем у пруссаков, у которых, по выражению Марка Твена, фразы маршируют как воинские формирования. (Рейнланд имел независимую историю до присоединения к Пруссии в 1814–1815 гг.) В то же время Аденауэр излучал энергию и уверенность в себе. Его манера была полной противоположностью крикливой харизматичности гитлеровского периода и напоминала солидную авторитетность поколения правителей до начала Первой мировой войны, управлявших страной с опорой на сдержанность и общие ценности.

Эти качества в сочетании с репутацией, приобретенной за десять лет демонстративно презрительного отношения к Гитлеру, сделали Аденауэра наиболее очевидным кандидатом на роль главы новой партии. Однако ради достижения своей цели он не гнушался и практическими уловками. На первом заседании ХДС один стул поставили во главе стола. Аденауэр подошел к нему и объявил: «Я родился 5 января 1876 года, так что я здесь, пожалуй, самый старый. Если никто не возражает, то по праву старшинства я принимаю на себя обязанности председателя». Предложение вызвало одновременно смех и одобрение. Начиная с этого момента, он управлял партией на протяжении пятнадцати лет³¹.

Партийная программа ХДС, ключевое участие в создании которой принял Аденауэр, призывала немцев отвергнуть прошлое и проникнуться духом возрождения, основанным на христианских идеалах и принципах демократии:

«Долой лозунги пропащего времени, долой усталость жизни и государства! Нас всех заставляет работать одинаковая нужда. Погружение в нигилизм и безразличие сейчас означало бы предательство собственной семьи и немецкого народа. ХДС апеллирует ко всем силам, изъявившим желание опираться на непоколебимый оптимизм и добрые качества немецкого народа и непреклонную решимость положить в основу возрождения христианскую мысль и высокие идеалы истинной демократии»³².

Всю свою карьеру Аденауэр всегда помнил – вплоть до одержимости – о возможности трагического исхода. На его взгляд, Германия была недостаточно сильна в нравственном и материальном плане, чтобы устоять в одиночку, и любая такая попытка неизбежно окончилась бы катастрофой. Расположенная в центре Европейского континента новая Германия должна была отказаться от многих прежних политических мер и установок, в особенности от конъюнктурной спекуляции на своем географическом положении и прусской склонности к поддержанию хороших отношений с Россией. (Пруссия, стержень германского милитаризма, была официально упразднена союзниками как государство в 1947 году.) Германия Аденауэра вместо этого обрела свой домашний демократический корень в католических регионах страны и в экуменических христианских ценностях, а внешнеполитический – в союзе с Западом и особенно в тесных связях с США в области безопасности³³.

Временной столицей будущей ФРГ был выбран живописный университетский город Бонн, не пострадавший от бомбежек во время войны, хотя столицей объединенной Германии в итоге снова станет Берлин. Аденауэр тоже любил далекий от политических баталий Бонн, расположенный поблизости от его родного поселка Рёндорф. Аденауэр сумел повлиять на выбор столицы в сентябре 1948 года, еще до того, как стал канцлером, благодаря своему авторитету лидера ХДС и президента Парламентского совета, группы немецких политических деятелей, которым союзники поручили планирование политического развития страны и создание проекта новой конституции – Основного закона. Аденауэр потом шутил, что убедил совет выбрать Бонн лишь потому, что Рёндорф (с населением менее 2000 человек) был слишком мал, чтобы играть роль столицы³⁴. Менее шутливо он отверг кандидатуру гораздо более космополитичного Мюнхена – якобы из-за пресловутой безудержной баварской сентиментальности. Что же это за столица, если она соседствует с картофельными полями? Крупные города вроде Франкфурта-на-Майне, где парламент недолгое время находился в 1848 году, Аденауэра тоже не устраивали, потому что становлению демократии могли помешать общественные демонстрации и беспорядки.

Восстановление гражданского порядка и вступление в должность канцлера

В 1946 году началось медленное восстановление Германии как государства. Были назначены выборы во все высокие эшелоны власти, возрождались административные структуры, политическая ответственность постепенно переходила к самим немцам. В январе 1947 года США и Великобритания ввели в своих зонах оккупации единую экономическую политику. Годом позже к ним присоединилась Франция, превратив Бизонию в Тризонию. Экономист Людвиг Эрхард был назначен директором Экономического совета, руководившим постепенным переходом к новой валюте – дойчмарке. Эрхард связал его с отменой государственного контроля над ценами и карточной системы. Смелая экономическая политика Эрхарда стала двигателем возрождения, которое в свою очередь привело к политической реконструкции, основанной на конституции, одобренной союзными державами³⁵.

23 мая 1949 года, через четыре года после безоговорочной капитуляции, новая конституция Германии (Основной закон) вступила в силу, и была официально провозглашена Федеративная Республика Германии, вобравшая в себя три западные оккупационные зоны. Несколькими месяцами позже на базе советской оккупационной зоны была учреждена Германская Демократическая Республика.

Раздел Германии стал продолжением линии раскола Европы. Этот процесс достигнул своего пика в августе, когда состоялись выборы в бундестаг. 15 сентября бундестаг избрал канцлера. По конституции для его избрания требовалось абсолютное большинство голосов, и отправить его в отставку можно было опять же только абсолютным большинством голосов, отданных за преемника, что являлось стабилизирующей мерой. Хотя Аденауэр был избран парламентом этого половинчатого государства с разницей всего в один голос (предположительно его собственный), он сумел победить на выборах четыре раза подряд и прослужить канцлером четырнадцать лет.

Тем не менее суверенитет Германии был сильно ограничен. Союзники, осуществлявшие верховную власть в оккупированной Западной Германии через своих верховных комиссаров, официально заверяли немецкий народ, что он «будет пользоваться самоуправлением в максимально возможной степени». Однако они выделили ряд вопросов – от внешней политики до «контроля за использованием денежных средств, продовольствия и других товаров», – по которым окончательные решения принимались тремя верховными комиссарами и оккупационными властями³⁶. Процитированный выше Оккупационный статут вступил в действие за две недели до основания ФРГ и обладал большей юридической силой, чем конституция страны. Родственный документ, Рурский статут, перевел под контроль союзников одноименный промышленный центр и определил критерии демонтажа немецких промышленных предприятий в счет репараций³⁷. Еще одному промышленному региону, Саарланду, однако, довольно рано был присвоен автономный статус.

Трения между союзниками, стремящимися сохранить контроль, и правительством ФРГ, пытавшимся возродить самоуправление, проявились особенно ярко 21 сентября 1949 года, когда три верховных комиссара встретились в Бонне с новым канцлером Федеративной Республики и первым главой государства после Гитлера Аденауэром. Он еще до встречи подтвердил, что не намерен оспаривать раздел Германии и ущемление ее суверенитета различными статутами, навязанными союзниками в качестве меры безоговорочной капитуляции. В то же время вступление в должность он использовал для того, чтобы показать, что не намерен поступаться своим достоинством и самоуважением. Аденауэру определили место за пределами красного ковра, на котором стояли верховные комиссары. После начала церемонии Аденауэр, грубо нарушив протокол, покинул свое место, перешел на ковер и селрядомс комиссарами, дав понять, что Федеративная Республика в будущем, даже признав ответственность за прошлые грехи Германии, будет притязать на равноправный статус.

В короткой благодарственной речи Аденауэр подчеркнул, что как канцлер он принимает Оккупационный статут и другие ограничения суверенитета. Подчинение Германии положениям статута, заметил он, совпало с ее разделом. Поэтому, признавая необходимость этих жертв, он в то же время призвал верховных комиссаров применять положения различных статутов «гуманно и великодушно», а также использовать содержащиеся в них оговорки, чтобы способствовать таким изменениям и процессам, которые позволили бы немецкому народу получить «полную свободу».

Сердцевиной благодарственной речи Аденауэра был не призыв к милости победителей, а беспрецедентная концепция новой Европы, с которой он связывал будущее Германии. Отрекаясь от возврата к национализму и от притязаний довоенной Европы в любой форме, Аденауэр нарисовал картину создания «позитивной, жизнеспособной Европейской федерации», призванной преодолеть «узкую националистическую концепцию государств, господствовавшую в XIX веке и начале ХХ века. […] Если мы сейчас �