NOS4A2. Носферату, или Страна Рождества

Федеральное

исправительное учреждение «Энглвуд», штат Колорадо

Медсестра Торнтон вошла в палату длительного пребывания с пакетиком подогретой крови для Чарли Мэнкса незадолго до восьми часов.

Она двигалась на автопилоте, ее мысли были поглощены совсем не работой. Она наконец-то решила купить своему сыну Джосайе игровую консоль «Нинтендо ДС», о которой тот давно мечтал, и подсчитывала, успеет ли после смены попасть в «Тойс Р Ас» до их закрытия.

Она несколько недель сопротивлялась этому порыву – по вполне разумным причинам. Ее не тревожило, что у всех его друзей уже было такое устройство. Ей просто не нравилось, что дети всюду таскают с собой эти игровые консоли. Эллен Торнтон возмущало, что мальчишки не поднимали своих голов от мерцающих экранов, забывая о настоящем мире и подменяя его воображаемой вселенной, где забава заменяла мысль, а изобретение новых способов убийств почиталось за искусство. А она-то мечтала, что ее ребенок будет любить читать и играть в «Скраббл» или ходить с ней в походы на снегоступах. Какая ирония!

Эллен держалась как могла, но вчера вечером она увидела, как Джосайя сидит на кровати с ее старым бумажником в руках и представляет, что играет в «Нинтендо ДС». Он откуда-то вырезал картинку Донки-Конга и вставил ее в пустой кармашек для фотографий. Мальчик нажимал на воображаемые кнопки и издавал звуки взрывов. При виде этой картины у нее защемило сердце: ее сын притворялся, что уже получил игрушку в подарок на Рождество. Разумеется, Эллен было виднее, что полезнее для мальчиков, однако Санта не обязан думать так же.

Она была настолько поглощена своими мыслями, потянувшись за стойкой для внутривенных вливаний, что даже не заметила изменений в облике Чарли Мэнкса, пока тот неожиданно, словно со скуки, не вздохнул. Она взглянула вниз, увидела, что он смотрит прямо на нее, и так перепугалась, что едва не выронила пакетик крови к своим ногам.

Мэнкс был отвратительно старым, не говоря уже о довольно мерзком виде. Его огромный лысый череп напоминал инопланетную луну, испещренную континентами старческих пятен и фиолетовых сарком. Из всех людей в палате длительного пребывания, иначе называемой «овощной грядкой», именно Чарли Мэнкс, неожиданно открывший свои глаза, вызывал настоящий ужас. Особенно вэтовремя года. Мэнкс любил детей. В девяностые годы он похитил несколько десятков малышей. Он убивал их и развешивал рождественские украшения в память о них в своем доме у гор Флэтайронс. Журналисты прозвали это место Санным домом. Хо-хо-хо.

На работе Эллен обычно старалась не поддаваться материнскому инстинкту и не думать о том, что Чарли Мэнкс мог делать с маленькими девочками и мальчиками, которые попали в его лапы, – детьми не старше ее Джосайи. Она по возможности пыталась не задумываться о злодеяниях ее подопечных. Один пациент на другой стороне палаты связал свою подругу и двоих ее детей, поджег дом и оставил их гореть внутри. Его арестовали в баре на той же улице. Он пил «Бушмиллс» и смотрел по телевизору, как «Уайт Сокс» играли с «Рейнджерами». Эллен не видела смысла обременять себя дурными мыслями, поэтому она научилась думать о своих пациентах как о придатках медицинской техники и капельниц, к которым те были подключены, – периферийных устройствах из костей и плоти.

За все время ее работы в федеральном исправительном учреждении «Энглвуд» – в тюремном лазарете колонии особого режима – Чарли Мэнкс ни разу не открывал глаз. Все три года, пока она работала медсестрой, Мэнкс провел в коматозном состоянии. Он был самым немощным из ее пациентов – одни кожа да кости. Его сердце, согласно данным кардиомонитора, билось как метроном, установленный на минимально возможную скорость. Док говорил, что умственной активности у Мэнкса еще меньше, чем у банки кукурузы со сливками. Никто не мог определить его возраст, но выглядел он старше Кита Ричардса. Он даже немного на него походил – на лысого Кита с острыми, маленькими коричневыми зубами.

С ним в палате лежали еще трое коматозных пациентов, которых персонал называл «овощами». При более близком знакомстве выяснялось, что все «овощи» имели свои причуды. Дон Генри, который сжег свою подругу и ее детей, иногда выходил «прогуляться». Естественно, он не вставал со своей койки, а просто слабо шевелил ногами под покрывалом. Рядом лежал парень по имени Леонард Поттс, который уже пять лет находился в коме и не собирался приходить в себя. Один из заключенных пробил ему отверткой череп и повредил мозг. Тем не менее время от времени он прочищал горло и кричал: «Я знаю!», как будто был маленьким мальчиком, стремившимся ответить на вопрос учителя. Возможно, причудой Мэнкса было открывать глаза, хотя прежде она этого не замечала.

– Здравствуйте, мистер Мэнкс, – машинально сказала Эллен. – Как вы себя сегодня чувствуете?

Она улыбнулась своей дежурной улыбкой и замерла на месте, держа пакетик крови, нагретой до температуры тела. Эллен не ожидала ответа, но ей показалось, что нужно дать Мэнксу время, чтобы он привел в порядок свои отсутствующие мысли. Когда тот ничего не ответил, она потянулась рукой, чтобы закрыть его веки.

Он неожиданно схватил ее за запястье. Вопреки выучке, Эллен вскрикнула и выронила пакет крови, который взорвался алым фонтаном от падения на пол. Теплая струя окатила ее ногу.

– Ах! – закричала она. – Ах! Ох! О боже!

В нос ударил металлический запах крови.

– Твой малыш, Джосайя, – протянул Чарли Мэнкс скрипучим и неприятным голосом. – Я припас ему место в Стране Рождества. Вместе с другими детьми. Его ждет новая жизнь. Новая приятная улыбка. Красивые новые зубы.

Слышать то, как Мэнкс произносил имя ее сына, было еще хуже, чем чувствовать его руку на своем запястье или кровь на ноге. («Кровь чистая»,– твердила она себе. Чистая.) От звука голоса этого человека, осужденного за убийства и растление детей, который произнес имя ее сына, у нее закружилась голова, словно Эллен попала в стеклянный лифт, который на огромной скорости мчался в небеса, оставляя мир далеко внизу под ее ногами.

– Отпустите, – прошептала она.

– Место для Джосайи Джона Торнтона в Стране Рождества, а тебе самое место в Доме сна, – продолжал Чарли Мэнкс. – Человек в противогазе знает, что с тобой делать. Ты его полюбишь. Пряничный дым тебе поможет. В Страну Рождества тебе с нами нельзя. Конечно, ямог бывзять тебя с нами, но Человек в противогазе лучше. Он – сама милость.

– Помогите! – закричала Эллен. Вернее, попыталась закричать, но из горла донесся только слабый шепот. – Помогите!

Голос пропал окончательно.

– Я видел Джосайю на Кладбище того, что могло бы быть. Джосайя должен прокатиться на «Призраке». В Стране Рождества его ждет вечное счастье. Там мир не сможет его погубить, потому что Страна Рождества скрывается далеко за пределами этого мира. Она в моейголове. Детям в моей голове ничего не угрожает. Мне снилась Страна Рождества. В своих снах я брожу где-то рядом, но никак не могу добраться до конца тоннеля. Я слышу поющих детей, но не могу попасть в их мир. Слышу, как они зовут меня, однако тоннель никак не заканчивается. Мне нужен «Призрак». Мне нужна моя машина.

Он высунул изо рта язык – коричневый, блестящий и мерзкий, облизал им свои сухие губы и отпустил руку Эллен.

– Помогите, – шептала она. – Помогите, помогите. Помогите!

Эллен вновь и вновь повторяла это слово, пока не смогла произнести просьбу достаточно громко, чтобы ее услышали. Она с громким криком выбежала в коридор в своих туфлях-балетках, оставляя за собой ярко-красные следы.

Десять минут спустя двое охранников в полном снаряжении привязали Мэнкса к кровати – на тот случай, если он снова откроет глаза и попытается встать. Но доктор, пришедший его осмотреть, приказал отвязать пациента.

– Этот парень не поднимается с койки с две тысячи первого года. Его нужно поворачивать четыре раза в день, чтобы не образовывались пролежни. Даже не будь он «овощем», ему все равно не хватит сил, чтобы встать и уйти отсюда. Семь лет мышечной атрофии – да без посторонней помощи он и присесть не сможет.

Эллен тем временем стояла в дверях, готовая сразу же выбежать из палаты, если Мэнкс снова откроет глаза. Но после этих слов она на негнущихся ногах подошла к доктору и откинула рукав с правого запястья, чтобы показать синяки от пальцев Мэнкса.

– Похоже на дело рук человека, который даже присесть не может? Я думала, он вырвет мою руку из сустава.

Ее ноги болели так же сильно, как кисть, на которой уже появился синяк. Она сняла окровавленные колготки и терла ступни такой горячей водой с антибактериальным мылом, что едва не ошпарилась. Затем она надела кеды, а сменные туфли выбросила в мусорное ведро. Она вряд ли бы надела их снова, даже если их можно было спасти.

Доктор, молодой индиец по имени Патель, послал ей смущенный извиняющийся взгляд и наклонился, чтобы посветить фонариком в глаза Мэнкса. Зрачки не расширились. Патель подвигал фонариком, но глаза Мэнкса так и смотрели на точку за левым ухом доктора. Он хлопнул в ладоши в паре сантиметров от носа пациента. Мэнкс даже не моргнул. Патель медленно закрыл ему глаза и проверил электрокардиограмму.

– Картина кардиограммы ничем не отличается от десятка предыдущих, – произнес доктор. – У пациента девятка по шкале Глазго: медленная альфа-волновая активность, соответствующая альфа-коме. Скорее всего, он просто разговаривал во сне. Порой «овощи» вроде этого парня выкидывают подобные трюки.

– Оноткрыл глаза, – сказала Эллен. – И смотрел прямо на меня. Он знает мое имя. А также имя моего сына.

– А вы никогда не обсуждали сына с другими сестрами рядом с Мэнксом? – спросил Патель. – Он мог что-нибудь бессознательно услышать. Вдруг вы сказали, даже не знаю, например, что ваш сын недавно выиграл конкурс произношения слов по буквам. Мэнкс услышал ваши слова и повторил их во сне.

Она кивнула, однако все равно размышляла.Он знает среднее имя Джосайи.Таких подробностей на работе она никому не рассказывала. «Место для Джосайи Джона Торнтона в Стране Рождества,– сказал ей Чарли Мэнкс. – А тебе самое место в Доме сна».

– Я так и не прокапала ему кровь, – сказала она. – У него уже две недели анемия. Подхватил инфекцию мочевыводящих путей через катетер. Я принесу свежий пакет.

– Не беспокойтесь. Я сам накормлю старого вампира. Вы сильно испугались. Забудьте о работе. Идите домой. Вам сколько осталось до окончания смены? Час? На сегодня вы свободны. И возьмите завтра выходной. Пройдитесь по магазинам. Выкиньте из головы сегодняшнее происшествие и расслабьтесь. Рождество ведь, медсестра Торнтон.

Доктор подмигнул ей.

– Вы же знаете, что это самое чудесное время года?

Хэверхилл, штат Массачусетс

Лето 1986 года

Пацанке было восемь лет, когда она впервые проехала по крытому мосту, пересекавшему расстояние между Потерянным и Найденным.

Произошло это следующим образом: они только что вернулись с озера, и Пацанка в своей спальне приклеивала к стене плакат Дэвида Хассельхоффа – черная кожаная куртка, усмешка с ямочками на щеках, скрещенные руки и неизменный КИТТ, – когда услышала истерический крик из комнаты родителей.

Пацанка упиралась ногой в изголовье кровати, прижимая постер грудью к стене и закрепляя углы коричневой клейкой лентой. Она замерла, наклонив голову набок, задумавшись, из-за чего на этот раз мать подняла столько шума. Похоже, она что-то потеряла.

– Он был у меня, – кричала мать. – Я знаю, что был!

– Может, ты сняла его у озера? Перед тем, как пойти купаться? – спрашивал Крис Маккуин. – Вчера вечером?

– Говорю же, я не плавала.

– Может, ты сняла его, когда наносила лосьон для загара?

Они продолжали в том же духе, и Пацанка решила пока не обращать на них внимания. К своим восьми годам Пацанка (Виктория – для школьной учительницы, Вики – для матери, но для отца и в глубине своей души она всегда считала себя только Пацанкой) научилась не придавать значения вспышкам материнского гнева. Пацанка настолько привыкла к постоянным припадкам смеха и взвинченным крикам переменчивой Линды Маккуин, что почти их не замечала.

Разгладив плакат и заклеив последний угол, она отступила назад, чтобы полюбоваться результатом. Дэвид Хассельхофф; до чего же он крутой. Она нахмурилась, решив, что повесила плакат криво, когда вдруг услышала, как хлопнула дверь и раздался разгневанный крик – снова ее матери. Потом зазвучал голос отца.

– Я так и знал, что мы до этого дойдем, – сказал он. – Как по команде.

– Я всего лишь спросила, проверил ли ты ванную комнату. Ты сказал, что проверил. Осмотрелкаждую полку. Ты вообще туда заходил?

– Не знаю. Нет. Кажется, нет. Но это не важно, потому что в ванной его нет. Линда, ты же сама знаешь, что не оставляла браслет в ванной. Ты забыла его вчера напляже. Вам с Региной Ройсон ударило в голову солнце, а может, целое ведро маргариты, что ты совсем забыла о дочери и заснула. А когда проснулась, то поняла, что должна была забрать ее из дневного лагеря еще час назад…

– Яне опаздывала.

– Ты в панике помчалась с пляжа. Забыла лосьон для загара, полотенце и свой браслет. А теперь…

– Я не была пьяна, если ты на это намекаешь. Я не езжу с дочерью в алкогольном опьянении, Крис. Это ты любитель…

– Пошло-поехало… теперь ты пытаешься свалить свою вину на кого-то другого.

Пацанка неосознанно вышла из комнаты и направилась по темному коридору к спальне родителей. Дверь была приоткрыта сантиметров на пятнадцать. В проеме виднелся краешек постели и лежащий на ней чемодан, на полу валялась одежда. Пацанка догадалась, что в порыве чувств мать вытащила вещи из чемодана и разбросала их, чтобы найти потерянный браслет: золотой обруч с бабочкой из сверкающих голубых сапфиров и алмазной крошкой.

Мать расхаживала по комнате, каждые несколько секунд попадая в обзор узкой полосы, через которую Пацанка могла видеть спальню.

– То, что произошло вчера, не имеет к этому никакого отношения. Повторяю, я не теряла его на пляже.Не теряла!Сегодня утром он вместе с сережками лежал возле умывальника. Если браслет не принесли на стойку регистрации, значит, его прикарманила одна из горничных. Они наживы ради набивают себе карманы забытыми вещами отдыхающих.

Отец Пацанки помолчал несколько секунд, а потом сказал:

– Господи! Ну ты и сука! А я еще завел с тобой ребенка.

Пацанка вздрогнула. В глазах горько защипало, но она не заплакала, а лишь закусила губу, чтобы боль помогла сдержать слезы.

Ее мать не сдерживала свои эмоции и разрыдалась. Она вновь показалась в проеме – одной рукой мать закрывала половину лица, ее плечи судорожно дрожали. Пацанка отступила в коридор, чтобы ее не заметили.

Она прошла мимо своей спальни и в конце концов направилась к входной двери. Ей вдруг невыносимо сильно захотелось выйти на улицу. Даже воздух в доме казался затхлым. Кондиционер не работал целую неделю. Все растения в комнатах погибли и наполнили дом своим тленом.

Пацанка не поняла, куда именно пришла. Хотя куда еще она могла пойти, услышав эти ужасные слова –«ну ты и сука». Она прошла через боковую дверь гаража и оказалась около своего «Роли».

Она получила «Роли Тафф Бернер» на свой день рождения в мае этого года – и это был лучший подарок на день рождения за всю ее жизнь… во веки веков. Даже когда ей исполнится тридцать лет и ее собственный сын спросит о самой лучшей подаренной ей вещи, она тут же вспомнит ярко-синий «Роли Тафф Бернер» с бананово-желтыми ободами и толстыми шинами. Она обожала свой велосипед больше всего на свете, даже больше, чем горячо любимые «Магический шар», набор бумажных кукол группы «Кисс» и игровую приставку «КолекоВижн».

Она заметила его на витрине магазина «ПроУилз» в центре города – за три недели до своего дня рождения, – когда гуляла с отцом. Девочка издала громкий протяжный возглас восхищения, завидев велосипед. Приятно удивившийся отец завел ее внутрь и поговорил с продавцом. Тот разрешил Вик покататься в торговом зале, но предложил посмотреть и на другие варианты. «Тафф Бернер» был для нее великоват – даже если опустить седло до максимума. Однако Пацанка не понимала, что он имеет в виду. Она словно попала в сказку и наяву рассекала на метле в хеллоуинскую ночь в сотнях метров над землей. Ее отец притворился, что согласен с владельцем магазина, но обещал Вик, что та получит его, когда повзрослеет.

Три недели спустя он стоял у подъездной дорожки – а к рулю был привязан большой серебристый бант.

– Ты ведь повзрослела, – подмигнул ей отец. – Разве не так?

Она проскользнула в гараж, где «Тафф Бернер» стоял у стены слева от байка отца… да не какого-то там байка, а черного «Харли-Дэвидсона» 1979 года, на котором он еще ездил летом на работу. Ее отец работал в дорожной бригаде взрывником и раскалывал породу точными взрывами АНФО, а иногда и чистого ТНТ. Как-то раз он сказал Вик, что только умный человек мог придумать способ, как получать выгоду из своих плохих привычек. Когда она спросила, о чем это он, отец ответил, что большинство парней, которым нравится взрывать бомбы, либо подрывают себя на куски, либо отправляются за решетку. Его работа приносила шестьдесят тысяч в год и стоила бы еще больше, получи он травму – благодаря чертовски выгодной страховке: даже один оторванный мизинец стоил двадцать штук.

На его байке была изображена знойная веселая блондинка в бикини из американского флага, грациозно оседлавшая бомбу с выхлопами пламени. Отец Вик был крутым парнем. Другие папы создавали полезные вещи, а ее – взрывал все к чертям собачьим, гонял на «Харли» и смолил сигареты, которые прикуривал от взрывателей. Попробуй такое переплюнуть!

Пацанке разрешалось ездить на своем «Роли» только по тропинкам парка и улицам Питтман-стрит, как неофициально называли тридцать акров сосновых и березовых деревьев, растущих за их задним двором. Ей позволяли ездить до реки Мерримак и крытого моста, но там следовало поворачивать назад.

Лес продолжался и по ту сторону крытого моста, также известного как Короткий Путь, на который Вик было строго-настрого запрещено заезжать. Короткому Пути исполнилось уже семьдесят лет, а в длину он насчитывал около сотни метров и немного провисал посередине. Его стены клонились к реке, и выглядел он так, словно вот-вот рухнет вниз от сильного порыва ветра. Вход был огорожен проволочным забором, один из углов которого отогнули подростки, чтобы им было где курить и целоваться. Жестяная табличка на заборе гласила: «УКАЗОМ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ ХЭВЕРХИЛЛА МОСТ ОБЪЯВЛЕН НЕБЕЗОПАСНЫМ МЕСТОМ».

Здесь собирались преступники, проходимцы и психбольные.

Конечно, Вик тоже залезала внутрь (опустим вопросы, к какой именно категории она причисляла себя), не задумываясь о предупреждениях отца или знаке опасности. Она взяла себя на слабо: проскользнуть под забором, затем пройти десять шагов. Пацанка не боялась вызовов – даже тех, которые бросала сама себе.Особеннотех, которые бросала сама себе.

Внутри было на пять градусов прохладнее, а между досками настила зияли щели, в которых можно было разглядеть, как тридцатью метрами ниже вода покрывается рябью. Свет проникал внутрь сквозь дыры в толевой крыше пыльными золотистыми столбиками. В темных углах пронзительно пищали летучие мыши.

Дыхание Вик участилось, когда она двинулась по длинному тенистому тоннелю, ведущему не просто на тот берег, но к самой матушке-смерти. Ей было восемь, и она верила, что крутит педалями очень-очень быстро и успеет спастись, даже если мост начнет рушиться у нее за спиной. Но когда она ступила на старые, изношенные и скрипучие доски моста, ее уверенность в своих силах слегка пошатнулась. И все же она сделала не десять, а вседвадцатьшагов. Но при первом же громком звуке девочка рванула назад и обогнула проволочный забор, чувствуя, что ее вот-вот задушит биение собственного сердца.

Она проехала через задний двор и с грохотом скатилась вниз с холма – по корням и камням в сторону леса. Она уехала из дома и с головой погрузилась в одну из своих запатентованных выдуманных историй про «Рыцаря дорог».

Они вместе с Майклом Найтом без каких-либо усилий мчатся под деревьями в «Рыцаре 2000», пока летний день сменяется лимонными сумерками. Они должны вернуть микрочип, в котором зашифровано местоположение американских ракетных пусковых шахт. Чип был спрятан в мамином браслете – искусно замаскирован под бриллиант в бабочке. Наемники захватили чип и планировали продать информацию тому, кто заплатит больше: Ирану, русским, возможно, Канаде. Вик и Майкл Найт приближались к логову наемников по проселочной дороге. Майкл попросил Вик пообещать, что она не будет рисковать и вести себя как глупый ребенок, на что та только фыркнула и закатила глаза. Но они понимают, что, согласно сюжету, ей придется вести себя как глупый ребенок, рисковать их жизнями и идти на отчаянные меры, чтобы спастись от плохих парней.

Вот только этот сюжет не пришелся ей по душе. Прежде всего, она ехала не на машине, а мчалась на велосипеде. Она подпрыгивала вверх, когда наезжала на корни, и крутила педали что есть сил, чтобы обогнать комаров. К тому же она все не могла успокоиться и спокойно помечтать. Из головы никак не выходил отцовский выкрик:«Господи! Ну ты и сука!»Она до боли в животе боялась, что, вернувшись домой, услышит от матери, что отец ушел из дома. Пацанка наклонилась вперед и закрутила педали быстрее – это был единственный способ оставить ужасные мысли позади.

Пацанка уже придумала новый сюжет: она мчится не на «Тафф Бернере», а вместе с отцом на его «Харли». Она обнимает его руками, а на голове отцовский подарок – закрытый черный шлем, напоминающий верхнюю часть космического скафандра. Они хотели сделать маме сюрприз и поехали к озеру Уиннипесоки за ее браслетом. Мама вскрикнет от удивления, когда увидит браслет в руке отца, а папа со смехом обнимет Линду Маккуин за талию и расцелует в щеки, и они сразу же помирятся.

Пацанка скользила в мерцающем из-под нависших ветвей солнечном свете. Она подъезжала к 495-й магистрали, и до нее уже доносились дробный шум восемнадцатиколесных фур, приглушенный рокот машин, и да, она даже расслышала грохочущий рев мчащегося на юг мотоцикла.

Вик закрыла глаза и представила, как она на огромной скорости мчится по шоссе, радуясь чувству невесомости на поворотах. Пацанка не замечала, что в своих мечтах она была на байке одна – взрослая девочка, достаточно взрослая, чтобы самой поддать газу.

Она им еще покажет. Она найдет браслет и вернется домой, бросит его на кровать между родителями и молча выйдет из спальни, оставив их смущенно смотреть друг на друга. Но больше всего ей нравилось представлять, как она стремительно мчится на байке под лучами закатного солнца, оставляя позади километры за километрами.

Она выскользнула из пропахшей пихтой мглы на широкую пыльную дорогу, которая вела к мосту. Местные называли его «Краткопуть».

Подъехав к мосту, она увидела, что кто-то снял проволочный забор, и спущенная со столбиков сетка валялась в грязи. Вход – достаточно широкий, чтобы пропустить внутрь целую машину, – обрамляли заросли плюща, мягко покачивающиеся на ветерке, поднимающемся с реки. Перед Вик возвышался прямоугольный тоннель – вход в невероятно яркий квадрат, по другую сторону которого как будто находилась долина, засеянная золотистой пшеницей или, возможно, чистым золотом.

Она поколебалась – но лишь на мгновение. Вик словно впала в некий транс, все глубже погружаясь в пучины собственного сознания. Девочка решила не останавливаться и ехать дальше, не обращая внимания на темноту. Если она сейчас остановится – значит, потерпит поражение, а этого она не могла себе позволить. Кроме того, Вик верила, что скорость ее спасет. Если мост под ней начнет разваливаться, она продолжит крутить педали, ускользая от гнилого дерева. Она не упадет. А если кто-то ждет там – например, бродяга, желавший потискать маленькую девочку, – она промчится мимо него, стоит тому только пошевелиться.

Мысли о старых прогнивших досках и поджидающем ее бродяге наполнили ее грудь восхитительным ощущением ужаса. Вместо того чтобы остановиться, она, наоборот, быстрее закрутила педалями. Вик хладнокровно подумала, что если мост над рекой рухнет на десять ярусов вниз и она разобьется о гальку, то виноваты в ее гибели будут родители, которые вынудили ее сбежать из дома. Будут знать, как ругаться. Конечно, они будут скучать по ней, страдая от горя и вины. Так им и надо.

Проволочная сетка загремела и залязгала под шинами. Она нырнула в непроглядную темноту, пропитанную запахом летучих мышей и сыростью.

При въезде на мост она увидела какую-то надпись на стене слева от себя – та была намалевана зеленой аэрозольной краской. Вик промчалась мимо, не успев прочитать, что же там было написано, но ей показалось, что там говорилось оТерри, – забавно, потому что они как раз заезжали в кафешку «Отличные сэндвичи у Терри». На обратном пути с озера они частенько заезжали в это заведение – оно стояло как раз посередине между Хэверхиллом и озером Уиннипесоки.

Внутри крытого моста все звучало по-другому. Шум реки в тридцати метрах внизу напоминал не звуки текущей воды, а скорее громкий белый шум – статические помехи. Она не смотрела вниз, боясь увидеть реку в щелях досок. Вик даже не оглядывалась по сторонам, не отрывая взгляда от дальней стороны моста.

Девочка проезжала сквозь косые лучи белого света. Когда она промчалась мимо одной из этих тонких ярких полосок, в левом глазу что-то запульсировало. Настил неприятно покачивался. В голове в такт кручению педалей билась только одна мысль – два слова:почти там, почти там.

Яркий квадрат на другом конце моста увеличился в размерах, сияя все ярче. Приблизившись к нему, она почувствовала жар, исходивший от выхода. Таинственным образом до Вик донесся запах лосьона для загара и луковых колечек. Она даже не заметила, что на другом конце моста не было ворот.

Вик «Пацанка» Маккуин глубоко выдохнула и выехала с Короткого Пути на солнечный свет. Колеса простучали сначала по дереву, потом выехали на асфальт. Шипение и рев белого шума тут же прекратились, словно она действительно слушала статические помехи по радио и кто-то нажал на выключатель.

Проехав еще три-четыре метра, она увидела, куда попала. Сердце сжалось в груди, а руки схватились за тормоза. Вик остановилась так резко, что заднее колесо занесло вбок, чиркнув по асфальту и подняв волну грязи.

Она оказалась на мощеном переулке за одноэтажным зданием. У кирпичной стены слева от нее стояли контейнеры и мусорные баки. На одном конце переулка стоял высокий деревянный забор, с другой стороны виднелась дорога. Вик слышала проезжавший транспорт. До нее даже донесся обрывок песни из какой-то машины:«Абра-Абра-Кадабра… хочу догнать и обнять тебя…»

Вик с первого взгляда поняла, что попала куда-то не туда. Она много раз подъезжала к Короткому Пути и смотрела через высокий берег Мерримака на другую сторону, поэтому знала, что там должен был зеленеть тихий лесистый холм. Никаких дорог, ни магазинов, ни переулков. Она повернула голову и едва сдержала крик.

За ее спиной, по ту сторону переулка, стоял мост Короткого Пути. Он едва помещался между стеной одноэтажного здания и высокой пятиэтажкой из бетона и стекла.

Мост пересекал не реку, а заполнял пространство, в котором попросту не мог существовать. От вида этого зрелища Вик затряслась. Взглянув в темноту, она увидела на другой стороне изумрудный лес Питтман-стрит.

Вик слезла с велосипеда. Ноги тряслись от страха. Она прислонила «Роли» к контейнеру и боялась даже думать о Коротком Пути.

В переулке воняло испортившейся на солнце жареной едой. Ей хотелось подышать свежим воздухом. Она прошла мимо сетчатой двери, заглянула в грязную, задымленную кухню и посмотрела на высокий деревянный забор. Вик открыла калитку и прошла по хорошо знакомой узкой полоске тротуара. Она стояла тут всего несколько часов назад.

Посмотрев налево, девочка увидела длинную полоску пляжа и океан. Зеленые гребни волн ярко сверкали на солнце. Парни в плавках бросали фрисби, показушно прыгали за ними и падали на песок. По бульвару, едва не задевая друг друга, катились машины. На негнущихся ногах она зашла за угол здания и заглянула в окно кафе

«Отличные сэндвичи у Терри»,

Хэмптон-бич, штат Нью-Хэмпшир

Вик прошла мимо сияющих на полуденном солнце хромированных мотоциклов. У окна заказов, заливаясь громким смехом, толпилось несколько девушек в бикини и коротких юбках. Вик до ужаса ненавидела звук глупого хихиканья, напоминающий ей звон разбитого стекла. Она вошла внутрь. Над дверью прозвенел медный колокольчик.

Окна были открыты, с полдесятка вентиляторов вращались за стойкой, направляя воздух на столики, но тем не менее внутри стояла жара. Длинные липкие ленты от мух свисали с потолка и раскачивались на сквозняке. Пацанке не нравилось смотреть на ленты для мух – на пойманных насекомых, боровшихся за жизнь и умиравших, пока прямо под ними люди засовывали гамбургеры в свои рты. Она не заметила эти ленты, когда обедала здесь днем со своими родителями.

Ее подташнивало, словно она пробежалась на полный желудок по августовской жаре. За кассой стоял большой мужчина в белой майке. Его волосатые плечи алели от загара, а на носу белела полоска цинковой мази. На белом пластиковом бейджике было написано: «Пит». Он работал здесь с обеда. Два часа назад Вик стояла тут вместе с отцом, пока Крис Маккуин расплачивался за бургеры и молочные коктейли. Мужчины даже разговорились о «Ред Сокс», которые были на взлете и могли дойти до финала 1986 года. На их пути стояли только «Клеменсы». Приз Сая Янга, можно сказать, уже был у них в кармане, хотя до окончания сезона оставался еще месяц.

Вик направилась к мужчине только потому, что узнала его, но дальше просто захлопала глазами, не зная, что сказать. Вентилятор, гудевший за спиной Пита, вдруг направил в лицо Пацанки влажный мужской аромат. Она и без того чувствовала себя нехорошо.

Вик была готова расплакаться, охваченная незнакомым доселе чувством полной беспомощности. Она вообще не должна была здесь находиться. Сюда ее привел мост Короткого Пути, и почему-то это произошло по ее вине. Отец и мать поссорились и понятия не имели, как далеко ее занесло от дома. Ей нужно было хоть кому-нибудь рассказать об этом. Ей следовало позвонить родителям. Или в полицию. Кто-то должен посмотреть на мост в переулке. Мысли суматошно роились внутри головы. Там словно открылось плохое место – темный тоннель, заполненный громким раздражающим шумом и шорохом летучих мышей.

Однако большой мужчина спас ее от необходимости подбирать правильные слова. Увидев ее, он нахмурил брови.

–Вот и ты.А я-то все гадал, покажетесь ли вы. За ним вернулась?

Вик непонимающе уставилась на него.

– Вернулась?

– За браслетом. С бабочкой.

Он вытащил ключ и со звоном открыл металлический ящик. Внутри лежал браслет ее матери.

Стоило Вик увидеть браслет, как ее коленки вновь затряслись от волнения. Она нервно выдохнула. Впервые после проезда по Короткому Пути и появления в Хэмптон-бич она начала хоть что-то понимать.

Вик воображала, что ищет мамин браслет и нашла его в своих снах. На самом деле она никуда не уезжала. Возможно, ее родители даже не ссорились. Мост может появиться посреди переулка только по одной-единственной причине. Она приехала домой, обгоревшая и усталая, напилась молочных коктейлей… рухнула в постель, уснула, и теперь ей снится сон. Сейчас ей не оставалось ничего, кроме как взять мамин браслет, вернуться на мост, после чего она, вероятно, проснется.

За левым глазом вдруг начала пульсировать тупая боль, переходящая на всю область головы. Сильная боль. Раньше у Вик во сне никогда ничего не болело.

– Спасибо, – сказала Пацанка, когда Пит передал ей браслет через стойку. – Мама очень переживала. Он ей очень дорог.

– Переживала?

Пит сунул мизинец в ухо и пошевелил им туда-сюда.

– Так и думал, что он ей дорог.

– Нет. Я хотела сказать… Да, так оно и есть. Он принадлежал ее бабушке… Моей прабабушке. И он на самом деле очень ценный.

– Вот оно как! – заметил Пит.

– Он античный, – сказала Пацанка, не понимая, почему вообще должна ему что-то доказывать.

– Если браслет чего-то стоит, то он действительно античный. А если дешевка, то это просто старое барахло.

– Тут бриллианты, – торопливо сказала Пацанка. – Бриллианты и золото.

Пит засмеялся – сухо и язвительно.

– Я говорю правду, – возмутилась она.

– Ага, – сказал Пит. – Бижутерия. Видишь эти штуки, похожие на бриллианты? Это цирконий. И посмотри на ленту внутри, где она становится серебряной. Золото таким не бывает. Что бы ни случилось, на качественной вещи даже царапины не останется.

Он неожиданно сочувственно наморщил лоб.

– Ты в порядке? Выглядишь не очень.

– Я в полном порядке, – сказала она. – Может, солнце в голову ударило.

Она почувствовала себя взрослой, вспомнив эту фразу.

Хотя на самом деле ей и правда нездоровилось. Голова кружилась. Ноги дрожали от усталости. Ей хотелось выбежать наружу – подальше от едкого запаха пота, луковых колечек и кипевшего жира. Ей хотелось, чтобы сон побыстрее закончился.

– Может, хоть выпьешь чего-нибудь холодного? – спросил Пит.

– Спасибо, но сегодня я уже пила здесь молочные коктейли.

– Если молочные коктейли, то, скорее всего, не здесь, – усмехнулся Пит. – Возможно, в «Макдоналдсе». У нас только кофейный напиток фраппе.

– Мне пора идти, – произнесла она и направилась к выходу.

Она понимала, что загорелый Пит действительно за нее переживает, и была благодарна ему за сочувствие. Она подумала, что, несмотря на неприятный запах и грубоватые манеры, он все же хороший человек – добряк, который беспокоится о девочке, гуляющей по Хэмптон-бич в не самом добром здравии. Но она побоялась рассказать ему что-то еще. На висках и верхней губе выступил холодный пот. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы успокоить дрожь в ногах. Левый глаз снова запульсировал – на этот раз сильнее. Ей было все сложнее убеждать себя, что происходящее ей только снится, – словно пытаться удержать в руках скользкую лягушку.

Вик вышла наружу и быстро направилась по раскаленному бетону мимо припаркованных мотоциклов. Она открыла калитку в высоком деревянном заборе и попала в переулок за «Отличными сэндвичами у Терри».

Мост никуда не исчез. Его наружные стены жались к окружающим его зданиям. На него было больно смотреть… особенно левому глазу.

Повар или мойщик посуды – какой-то работник из кухни – стоял рядом с контейнером. Его фартук был измазан жиром и кровью. Любой, кто пристально посмотрел бы на этот фартук, наверняка отказался бы здесь обедать. Этот невысокий небритый парень с покрытыми тату и набухшими венами руками смотрел на мост одновременно возмущенно и боязливо.

– Какого хера? – Он бросил смущенный взгляд на Вик. – Ты это видишь, девочка? Ну то есть… ну не пиздец ли?

– Это мой мост. Не волнуйтесь. Я заберу его с собой, – хотя она сама не поняла, что имела в виду.

Вик схватила велосипед за руль, развернула его и толкнула к мосту, затем прошла два шага и перебросила ногу через раму.

Переднее колесо ударилось о доски, и она погрузилась в шипящую темноту.

Когда «Роли» понес ее через мост, рев статики – какой же дурацкий звук – усилился. По пути сюда она думала, что слышит реку под мостом, но это была не река. Стены моста были испещрены длинными щелями, сквозь которые мерцал яркий белый свет, словно по ту сторону стены работал самый гигантский телевизор в мире, настроенный только на неработающий канал. По кривобокому и дряхлому мосту ударил мощный вихрь статических помех, неудержимая буря из световых лучей. Вик почувствовала, как мост слегка прогибается под потоком света, колотящего по ветхим стенам.

Она закрыла глаза, не желая ничего видеть, и помчалась в другую сторону. Она попробовала свою песенку-молитву –почти там, почти там, – но кругом бушевал такой ветер, что поддерживать долго одну и ту же мысль было очень тяжело. В ушах звучали только дыхание и ревущая яростная статика, которая бесконечным водопадом нарастала по громкости, достигая сводящей с ума интенсивности, а затем еще громче, пока Вик не захотелось плакать, лишь бы ее остановить. С губ срывалось: хватит, прекратите. Он глубоко вдохнула, чтобы закричать, и тут велосипед провалился в

Хэверхилл, штат Массачусетс

Звук пропал с мягким электрическим хлопком. Ей показалось, что хлопок прозвучал в ее голове – в левом виске – небольшим, но все же отчетливым взрывом.

Вик поняла, что попала домой – точнее, не домой, а в родной лес, – еще до того, как открыла глаза. Она почувствовала, что находится в лесу, по запаху сосен и самому воздуху – чистому, холодному и бодрящему ощущению, которое приходило ей на ум при упоминании реки Мерримак. Она слышала реку в отдалении – плавную успокаивающую волну звуков, совсем не похожую на шум статики.

Вик открыла глаза, подняла голову и стряхнула волосы с лица. Сквозь листву беспорядочными вспышками мерцало заходящее солнце. Она сбавила скорость, скрипнула тормозами и опустила одну ногу на землю.

Девочка повернула голову, чтобы напоследок взглянуть через мост на Хэмптон-бич. Ей было интересно, сможет ли она разглядеть повара в грязном фартуке.

Только она ничего не увидела, потому что мост Короткого Пути исчез. Зато на свое место вернулось ограждение, за которым начинался въезд на мост. А дальше территория спускалась крутым травянистым склоном и заканчивалась темно-синим руслом грохочущей реки, над которой выступали три полуразрушенных бетонных столба с похожими на скобы вершинами. Больше от Короткого Пути ничего не осталось.

Вик ничего не понимала. Она только что проехала через мост, вдыхала запах старого, подгнившего, выжженного на солнце дерева и отвратительную вонь мышиной мочи. Она слышала стук колес о дощатый настил.

В левом глазу пульсировала боль. Она закрыла его, потерла ладонью и открыла снова. На мгновение ей показалось, что мост все-таки стоит на своем месте. Она увидела – или подумала, что увидела, – его послеобраз; белый блик в форме моста, достигавшего противоположного берега.

Но затем видение исчезло. Ее левый глаз начал слезиться, и она слишком устала, чтобы сидеть и гадать, что именно произошло с мостом. Ей никогда – за всю свою жизнь – так не хотелось домой, в свою комнату, в постель, к похрустывающим складкам простыни.

Она села на велосипед, но спустя всего несколько метров силы ее покинули. Вик слезла с сиденья и принялась толкать байк, опустив голову с повисшими волосами. Браслет ее матери свободно болтался на потном запястье. Она про него уже почти забыла.

Вик толкала велосипед по желтеющей траве заднего двора – мимо игровой площадки, на которой больше не играла, мимо покрытых ржавчиной качелей. Она бросила велосипед на дорожке и зашла в дом. Она мечтала попасть в свою спальню, прилечь и отдохнуть. Но, услышав жестяной щелчок на кухне, решила посмотреть, кто там находился.

Это был ее отец. Он стоял к ней спиной, держа бутылку «Штро». Другой рукой отец водил под струей холодной воды в рукомойнике, поворачивая костяшки пальцев под водопроводным краном.

Вик не знала, сколько времени ее не было дома. Часы на тостере делу не помогали. Они вновь и вновь мигали на 00:00, словно их только что перезагрузили. Свет не горел. Комнату наполняли только тени позднего вечера.

– Папа, – устало спросила она, едва ли признав собственный голос, – сколько сейчас времени?

Он посмотрел на газовую плиту, затем покачал головой.

– Будь я проклят, если знаю. Минут пять назад мигнул свет. Кажется, вся улица…

Он оглянулся на нее и вопросительно приподнял брови.

– В чем дело? С тобой все в порядке?

Он выключил воду и схватил полотенце, чтобы вытереть руку.

– Не очень выглядишь.

Она засмеялась, напряженно и невесело.

– То же самое говорил Пит.

Казалось, что ее голос доносится откуда-то издалека – словно из другого конца длинного тоннеля.

– Какой еще Пит?

– С Хэмптон-бич.

– Вик?

– Я в порядке.

Она безуспешно попыталась сглотнуть. Ее мучила жажда, хотя Вик даже не осознавала этого, пока не увидела в отцовской руке холодный напиток. Она на миг закрыла глаза и представила запотевший стакан холодного грейпфрутового сока. От этой мысли она захотела пить еще больше каждой клеточкой тела.

– Мне очень хочется пить. У нас есть сок?

– Прости, малышка. Холодильник почти пустой. Мама еще не ходила в магазин.

– Она уже уснула?

– Не знаю, – ответил он. И хотя он не сказал этого вслух, но окончание фразы«и знать не хочу»явственно читалось в его тоне.

– Ой! – вспомнила Вик и, стянув браслет с запястья, положила его на кухонный стол. – Когда она проснется, передай, что я нашла браслет.

Он захлопнул дверь холодильника и посмотрел на Вик, потом на браслет, затем обратно на нее.

– Где же?..

– В машине. Между сиденьями.

В комнате неожиданно потемнело, словно солнце исчезло за огромным облаком. Вик покачнулась.

Отец коснулся ее лица тыльной стороной руки, которой держал бутылку рома. Свои костяшки он обо что-то стер.

– Господи, ты вся горишь! Эй, Лин?

– Я в порядке, – сказала ему Вик. – Мне бы просто полежать минуту.

Она не собиралась ложиться прямо там. Она хотела вернуться в свою спальню и вытянуться под потрясающим новым плакатом Дэвида Хассельхоффа. Но ноги вдруг подогнулись, и она упала. Отец поймал ее, прежде чем она ударилась об пол. Он подхватил ее в воздухе – одной рукой под ноги, другой за спину – и вынес в коридор.

– Лин, – снова позвал Крис Маккуин.

Линда вышла из спальни, прижимая к углу рта мокрую мочалку. Пушистые каштановые волосы были взлохмачены, а глаза – сонными, словно она только что проснулась. Однако ее взгляд тут же прояснился, как только она увидела Пацанку на руках мужа.

Отец донес ее до детской. Линда вытянула руку с тонкими пальцами, откинула волосы с лица Вик и прижала ладонь к ее лбу. Кожа матери была холодной и гладкой, и от ее прикосновения девочка задрожала – то ли из-за тошноты, то ли от удовольствия. Родители больше друг на друга не сердились. Если бы Пацанка знала, что для их примирения всего лишь нужно было заболеть, она бы не гоняла через мост в поисках браслета, а просто сунула пальцы в рот.

– Что с ней случилось?

– Она упала в обморок, – ответил Крис.

– Не падала, – поправила его Пацанка.

– У нее температура под тридцать восемь, упала в обморок, еще и спорит со мной, – восхитился отец.

Ее мать опустила мочалку, которую прижимала ко рту.

– Тепловой удар. Три часа в машине, потом поездка на велосипеде без солнцезащитного крема. Она ничего не пила, кроме прокисшего молочного коктейля.

– Это фраппе, – поправила ее Вик. – Там это называют фраппе. А ты губу поранила.

Ее мать лизнула уголок раздувшихся губ.

– Пойду налью стакан воды и возьму ибупрофен. Нам обоим не помешает.

– Забери на кухне свой браслет, – сказал Крис. – Он лежит на столе.

Линда сделала пару шагов, прежде чем до нее дошли слова мужа. Она оглянулась. Крис Маккуин стоял у дверей в комнату Вик, по-прежнему держа дочь на руках. Пацанка уже видела Дэвида Хассельхоффа над своей кроватью. Тот улыбался и выглядел так, словно едва сдерживал желание ей подмигнуть:«А ты хороша, подруга».

– Браслет был в машине, – сказал Крис. – Пацанка его нашла.

Дом

Вик спала.

Ее сны представляли собой бессвязную череду неподвижных образов: человек в противогазе на цементном полу, мертвая собака с размозженной головой на обочине дороги, лес из высоких сосен, увешанных слепыми белыми ангелами.

Последний образ был таким живым и таинственно-пугающим – сверкающие ангелы, свисающие с ветвей мрачных сосен двадцать метров высотой, которые покачивались на ветру, словно опьяневшие кутилы на языческой церемонии, – что она чуть не разрыдалась.

Она пыталась закричать, но не могла издать ни звука. Ее погребла под собой удушающая темная лавина – большая, как гора, куча мягкого безвоздушного вещества. Она старалась выбраться из-под нее, отчаянно прокапывая себе проход наружу, со всем гневом, на который была способна, из последних сил молотя руками, пока внезапно не поняла, что сидит в своей постели, покрывшись потом. Отец сидел у нее за спиной на краю кровати и держал ее за запястья.

– Вик, – говорил он. – Вик! Расслабься. Ты мне чуть голову не свернула, так сильно ударила. Тише. Это папа.

– Ох, – сказала она. Отец освободил ее, и она опустила руки. – Извини.

Он сжал свою челюсть между большим и указательным пальцами и поворочал ее немного туда-сюда.

– Кажется, нормально. Видимо, есть за что.

– За что?

– Не знаю. За что-нибудь. Все мы в итоге получим по заслугам.

Вик склонилась к нему, поцеловала в щетинистый подбородок, и он улыбнулся.

– Температура уменьшилась, – сказал отец. – Тебе лучше?

Девочка пожала плечами. Она ведь выбралась из-под кучи черных одеял и зловещих рождественских елей – значит, ей уже лучше.

– Ты была не в себе, – сказал он. – Такой бред несла.

– Что я говорила?

– Что-то про летучих мышей, улетающих с моста, – ответил отец. – Наверное, ты имела в виду колокольню.

– Да. Я имела в виду… То есть нет! Я говорила о мосте.

На какое-то мгновение Вик забыла о Коротком Пути.

– Пап, а что случилось с мостом?

– Каким?

– Старым крытым мостом. Он исчез.

– А, ты об этом, – ответил отец. – Вроде какой-то тупой сукин сын пытался проехать по нему на машине, но убился сам и обрушил вместе с собой большую часть моста. Остальное демонтировали строители. Поэтому я просил, чтобы ты не ездила к этой чертовой штуке. Его стоило снести до конца еще лет двадцать назад.

Она вздрогнула.

– Посмотрела бы ты на себя, – произнес отец. – Дрожишь, как мелкий песик.

Она вспомнила свой лихорадочный сон, в котором видела пса с размозженной головой. Внезапно мир озарила вспышка яркого света, а затем все погрузилось в темноту. Когда зрение прояснилось, отец прижимал к ее груди резиновое ведро.

– Если что-то попросится наружу, – сказал он, – постарайся попасть в ведро. Господи, больше ни ногой в чертов «Терри».

В памяти возник образ потного Пита и липкие ленты, покрытые мертвыми мухами. Ее вырвало.

Отец вышел с ведром и вернулся со стаканом ледяной воды.

Она опустошила стакан в три глотка. Вода была такой холодной, что Вик снова задрожала. Крис навалил на нее одеял, обнял за плечи и молча ждал, пока дрожь пройдет. Как хорошо, что папа был здесь! Они так славно молчали. Вик постепенно ускользала в сон. Ускользала или, возможно, уезжала… Даже с закрытыми глазами она чувствовала, что снова мчится на своем велосипеде, без усилий погружаясь в темноту и покой.

Когда отец поднялся, чтобы уйти, она была еще в полудреме. Девочка издала возглас протеста и потянулась к нему, но он ускользнул от ее рук.

– Отдыхай, Вик, – прошептал отец. – Скоро снова будешь гонять на своем велосипеде.

Она засыпала. Голос отца доносился все тише, словно издалека.

– Жаль, что мост Короткого Пути снесли, – сказал он.

– Я думала, он тебе не нравится, – прошептала она, перекатываясь на другой бок, чтобы он мог встать и уйти. – Мне казалось, ты боишься, что я прокачусь на нем на велосипеде.

– И то верно, – признался он. – Боялся. Но мне жаль, что его снесли без меня. Если бы власти надумали его взорвать, то могли бы разрешить мне установить заряды. Этот мост всегда был смертельной ловушкой. Все знали, что однажды он кого-нибудь да убьет. Я рад, что он не угробил тебя. Спи, моя малышка.

Различные места

1986–1989 гг.

Несколько месяцев спустя происшествие с браслетом практически позабылось, и если Вик и вспоминала о нем, то убедила себя, что нашла вещь в машине. Она старалась не думать о Коротком Пути. Спутанные воспоминания о путешествии через мост походили на бред и только навевали мысли о том сновидении, в котором ей привиделись высокие деревья и мертвые собаки. Ничего хорошего эти воспоминания в себе не несли, поэтому она спрятала их в сейфовую ячейку внутри своего разума – заперла, спрятала в дальний уголок и забыла.

Так же она поступала и в других случаях.

А их было немало: в последующем она не раз проезжала на своем «Роли» через несуществующий мост в поисках потерянных вещей.

Однажды ее подруга Вилла Лордс потеряла мистера Пентака – своего вельветового пингвина, который приносил ей удачу. Родители Виллы устроили уборку в ее комнате, когда та ночевала в гостях у Вик. Вилла решила, что мистера Пентака выбросили в мусор вместе с феей Тинкербелл и сломанной рисовальной доской. Девочка была так опечалена, что даже отказалась идти в школу – и в тот день, и на следующий.

Но Вик исправила ситуацию. Оказалось, что Вилла взяла мистера Пентака с собой на ночевку. Вик нашла его под кроватью посреди груды запылившихся игрушечных зайчиков и забытых носков. Трагедия была предотвращена.

Безусловно, Викне верила, что нашла мистера Пентака, добравшись на «Роли» через лес к тому месту, где когда-то стоял мост Короткого Пути. Она не верила, что мост ожидал ее там, как не верила и в надпись на стене, нанесенную зеленой аэрозольной краской: БОУЛИНГ. Она не верила и в громкий шум помех, и в таинственные мигающие вспышки света в просветах между сосновыми досками.

Она четко представляла, как едет по Короткому Пути, а затем попадает в еще закрытый в семь утра боулинг-центр. Крытый мост до нелепости глупо примыкал к стене и выходил на дорожки для игры. Вик вспомнила это место. Две недели назад здесь праздновали день рождения их знакомой. Они пришли сюда с Виллой. Смазанный чем-то сосновый пол блестел как зеркало. Велосипед заскользил по нему, как масло на горячей сковородке, и Вик упала, разбив себе локоть. Мистер Пентак лежал в камере забытых вещей под полками с обувью для игры.

Эта история привиделась ей в ночь перед тем, как она обнаружила мистера Пентака под кроватью. Той же ночью она чувствовала себя не очень хорошо – обливалась липким потом, страдала от рвотных позывов, а сновидения были неестественно красочными.

Царапина на локте зажила через пару дней.

В десять лет она нашла бумажник отца между подушками на кушетке. На кушетке, а не на стройке в Эттлборо. После этого левый глаз пульсировал несколько дней, словно кто-то ударил ее по нему.

Когда ей исполнилось одиннадцать лет, семейство де Зуте, живущих через улицу, потеряли своего старого тощего черно-белого кота Тейлора. Он выбежал погулять перед летним ливнем, но так и не вернулся домой. На следующее утро миссис де Зуте обошла всю улицу, щебеча как птица и окликая Тейлора по имени. Мистер де Зуте – человек-пугало в галстуке-бабочке и подтяжках – безучастно стоял во дворе с граблями. В его бледных глазах читалась безысходность.

Вик нравился мистер де Зуте – особенно его забавный акцент, как у Арнольда Шварценеггера. У старика в кабинете было миниатюрное поле битвы; от него пахло кофе и трубочным табаком, и он разрешал Вик разрисовывать его маленьких пластиковых пехотинцев. Кота Тейлора Вик тоже любила. Во время мурлыкания из его груди доносилось скрипучее пощелкивание, напоминающее работу механизма со старыми шестеренками, живущими своей шумной жизнью.

Никто больше не видел Тейлора… хотя Вик выдумала, как ездила по мосту Короткого Пути. Она нашла бедного кота – окровавленного и облепленного мухами – в мокрой траве у обочины, куда он уполз после того, как машина его переехала. Пацанка даже заметила кровь на асфальте.

С тех пор она возненавидела шум помех.

Шугаркрик,

штат Пенсильвания

Объявление было размещено на одной из последних страниц журнала «Пряная угроза» за август 1949 года. На обложке была изображена голая кричащая женщина, вмороженная в глыбу льда («Она оказала ему холодный прием… так что он сразу к ней охладел!»). Оно занимало всего одну колонку под огромной рекламой бюстгальтеров «Адолы» («Охтыжмизируйте свою фигуру!»). Бинг Партридж заметил объявление только после долгого и внимательного изучения леди в рекламе «Адолы». Бра с конусными формами и металлическим блеском наполняли бледные, кремовые большие груди. Глаза женщины были закрыты, а губы – слегка приоткрыты, словно она спала и видела сладкие сны. Он представил себе, как пробуждает ее поцелуями.

– Бинг и Адола сидели на трубе, – напевал Партридж, – и трахались, ой-йе.

Он сидел, прижавшись голой задницей к пыльному бетону в укромном местечке в своем подвале. Свободной рукой он делал то, о чем вы, скорее всего, уже догадались, но на самом деле пока даже не приступил к основному действию. Он листал страницы журнала в поисках самого сладенького. Тогда-то он и наткнулся на небольшой кусок текста в нижнем левом углу страницы. Снеговик в цилиндре указывал согнутой рукой на обрамленные снежинками строки.

ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В СТРАНУ РОЖДЕСТВА?

НА ЧТО ВЫ ГОТОВЫ, ЧТОБЫ ПРОВЕСТИВСЮ ЖИЗНЬ В СТРАНЕ, ГДЕ КАЖДОЕ УТРО – РОЖДЕСТВЕНСКОЕ УТРО, А НЕСЧАСТЬЕ ЗАПРЕЩЕНО ЗАКОНОМ?!?

НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТЧУДА!

НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ СВОЕЙМЕЧТЫ!

Мы ищем ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННЫХ ЛЮДЕЙ, которые ЛЮБЯТ ДЕТЕЙ

и не боятся ПРИКЛЮЧЕНИЙ!

Узнайте больше об ОСОБЫХ ВОЗМОЖНОСТЯХ

в нашем ОТДЕЛЕ БЕЗОПАСНОСТИ.

Это не работа…

а СУДЬБА!

СТРАНА РОЖДЕСТВА ждет…

ТОЛЬКО ВАС!

Бингу нравилась реклама на последних страницах журналов – оловянных шкатулок с игрушечными солдатиками («Воссоздай ужасные события Верденской мясорубки!»); винтажного снаряжения времен Второй мировой войны («Штыки! Ружья! Противогазы!»); книг, в которых раскрывались тайны, как заставить женщин возжелать тебя («Научи ее говорить: «Я тебя люблю!»). Он частенько вырезал бланки для заказов и отправлял их почтой, оплачивая пересылку мелочью или засаленными долларовыми купюрами, в надежде получить муравьиную ферму или металлоискатель. Он от всего сердца хотел «Восхитить своих друзей!» и «Удивить родственников!», не осознавая, что список его друзей ограничивался всего тремя придурками, которые работали под его началом в команде по уборке помещений «НорХимФарм», а единственные прямые родственники Бинга покоились на кладбище за церковью Новой американской веры. Бинг даже не догадывался, что коллекция эротических журналов отца, тихо-мирно плесневевшая в картонной коробке, была старше его самого, а большинство корпораций, которым он отправлял деньги, давно прекратили свое существование.

Однако объявление о Стране Рождества, которое он только что прочитал, а затем перечитал еще раз, вызвало у него совсем другие чувства. Его позабытый обрезанный и пахнущий дрожжами пенис обмяк в левой руке. Зато душа его воспарила в церковную башню, в которой разом зазвонили все колокола.

Бинг понятия не имел, что это за Страна Рождества и где она находится. Он никогда про нее не слышал и все же неожиданно почувствовал, что всю жизнь мечтал туда попасть… пройтись по мощеным улочкам; прогуляться под покосившимися фонарными столбами в виде карамельной трости; послушать, как кричат дети, катаясь на карусели с оленями.

«На что вы готовы, чтобы провести всю жизнь в стране, где каждое утро – рождественское утро?» – гласила реклама.

Бинг прожил целых сорок два Рождества, но в его памяти хорошо запечатлелось только одно рождественское утро – и оно стоило всех остальных. В то утро его мать достала из духовки сахарные печенья в форме рождественских елей, и весь дом наполнился ванильным ароматом. Это было задолго до того, как Джон Партридж получил шурупом в висок. А тем утром он сидел на полу с Бингом, внимательно наблюдая, как его сын разворачивает свои подарки. Бинг помнил, что самым лучшим был последний подарок: в огромной коробке лежал и большой резиновый противогаз и помятая каска. В тех местах, где облупилась краска, виднелась ржавчина.

– Это снаряжение помогло мне остаться в живых в Корее, – сказал отец. – Теперь оно твое. Для троих узкоглазых, которые гниют в земле, этот противогаз стал последним, что они увидели в своей жизни.

Бинг надел противогаз и посмотрел на отца сквозь прозрачные пластиковые линзы. Изнутри гостиная выглядела как маленький мир, запертый внутри автомата для продажи жевательной резинки. Отец надел каску на голову Бинга и отдал ему честь. Мальчик торжественно отсалютовал в ответ.

– Ты тот самый, – спросил его отец, – маленький солдат, о котором все твердят? Мистер Неудержимый. Рядовой «Хрен-вам-живым-не-возьмете». Верно?

– Рядовой «Хрен-вам-живым-не-возьмете» к службе готов, сэр, есть, сэр, – отрапортовал Бинг.

Его мать издала нервный короткий смешок.

– Джон,следи за языком, – сказала она. – Рождество же. Нельзя так. В этот день мы приветствуем рождение Спасителя нашего на земле.

– Ох уж эти мамки, – вздохнул Джон Партридж, когда мама Бинга поставила на стол сахарные печенья и вышла на кухню за какао. – Дай им только волю, всю жизнь будешь титьку сосать. Хотя, с другой стороны… разве это плохо?

И подмигнул.

А снаружи валил снег. Крупные хлопья напоминали гусиные перья. Они провели дома весь день. Бинг носился в шлеме и противогазе. Он играл в войнушку, вновь и вновь стреляя в отца. Джон Партридж умирал раз за разом, падая с кресла перед телевизором. Один раз Бинг убил и маму: она покорно закрыла глаза, обмякла и оставалась мертвой бóльшую часть рекламной паузы. Она не просыпалась, пока он не снял противогаз и не поцеловал ее в лоб. Тогда она улыбнулась и сказала:«Благослови тебя Боже, малыш Бинг Партридж. Я люблю тебя больше всего на свете».

На что он готов, чтобы чувствовать себя так каждый день? Вновь вернуться в то рождественское утро и найти под елкой настоящий противогаз, прошедший всю Корейскую войну? Чтобы мать снова медленно открыла глаза и сказала: «Я люблю тебя больше всего на свете»? На самом деле вопрос в другом: на что он только не готов ради этого?

Бинг сделал три шага в сторону выхода, прежде чем вспомнил, что нужно натянуть штаны.

После того как Джон Партридж уволился со службы, мать Бинга устроилась в церковь секретаршей. Ее электрическая печатная машинка «Оливетти» стояла в шкафу в коридоре. Литера «О» не работала, но Бинг знал, что ее можно заменить цифрой 0. Бинг вставил лист бумаги и начал печатать:

Д0р0гие ХХХХХ, уважаемые владельцы ХХХХ Страны Р0ждества.

0твечаю на ваше 0бъявление в журнале «Пряная угр0за». Х0чу ли я раб0тать в Стране Р0ждества? ЕЩЕ КАК! Я 18 лет раб0тал в к0мпании «Н0рХимФарм» в Шугаркрике, штат Пенсильвания, и 12 лет был ХХХХ менеджер0 м в к0манде п0 уб0рке. В м0и 0бязанн0сти вх0дят к0нтр0ль и исп0льз0вание сжатых газ0в (кисл0р0д, в0д0р0д, гелий и сев0флуран). Д0гадайтесь, ск0льк0 инцидент0в пр0из0шл0 в м0и дежурства? НИ 0ДН0Г0!

Чт0 нужн0 сделать, чт0бы каждый день был0 Р0ждеств0? К0г0 я д0лжен УБИТЬ, ха-ха-ха!!! На св0ей раб0те в «Н0рХимФарм» я чем т0льк0 не занимался. Мне прих0дил0сь 0чищать забитые туалеты и пр0мывать ХХХХХ сами знаете чт0, смывать м0чу с0 стен и травить крыс «Грязн0й дюжин0й». Вы ищете т0г0, кт0 не б0ится испачкать руки? Т0гда ваш п0иск п0д0шел к к0нцу!

Я т0 т чел0век, к0т0р0г0 вы ищете: целеустремленный чел0век, чт0 любит детей и не б0ится приключений. Мне мн0г0г0 не нужн0 – лишь бы был0 где раб0тать. Раб0та п0 без0пасн0сти – эт0 мне п0 плечу. Если г0в0рить начист0ту, я к0гда-т0 х0тел служить св0ей г0рд0й нации в ф0рме, как м0й п0к0йный 0тец в0 время К0рейск0й в0йны, н0 из-за 0шибки м0л0д0сти и мн0жества печальных семейных пр0блем не вышл0. Ладн0! Не буду б0льше жал0ваться. П0верьте, если вы примете меня в ряды 0храны Страны Р0ждества, я с0чту эт0 за великую честь. Я с0бираю в0енные реликвии. Есть личн0е 0ружие, и я знаю, как им п0льз0ваться.

В заключение надеюсь, чт0 вы 0тветите мне п0 нижеследующему адресу. Я верен делу и г0т0в умереть за такую в0зм0жн0сть. Я г0т0в на ЧТ0 УГ0ДН0, чт0бы заслужить мест0 среди перс0нала Страны Р0ждества.

ХХХХХ С праздник0 м!

Бинг Партридж

БИНГ ПАРТРИДЖ

25, БЛ0Х-ЛЕЙН

ШУГАРКРИК, ШТАТ ПЕНСИЛЬВАНИЯ, 16323

Он вынул лист из печатной машинки и перечитал текст, шевеля губами. Его рыхлое, похожее на огромную картошку тело обливалось потом – столько усилий от него потребовала концентрация мыслей. Он решил, что ясно и обстоятельно изложил о себе факты. Он беспокоился, что зря упомянул «ошибки молодости» и «печальные семейные проблемы», но в конце концов решил, что адресаты, вероятно, так или иначе узнают о его родителях. Лучше хладнокровно во всем признаться, чем скрывать правду. Это случилось давно, и он много лет как вышел из Молодежного центра, более известного как Мусорка. После отсидки он работал не покладая рук и ни дня не пропустил в «НорХимФарм».

Он сложил письмо и поискал конверт в шкафу. Вместо этого ему попалась коробка неиспользованных рождественских открыток. Мальчик и девочка в ворсистой пижаме выглядывали из-за угла и с широкими от удивления глазами смотрели на Санта-Клауса, стоявшего во мраке перед рождественской елью. Пижама девочки была расстегнута, приоткрывая пухлую попку. Джон Партридж порой говорил, что Бинг тупой как пробка. Возможно, в чем-то он был прав, но кое-что в этой жизни его сын все-таки смыслил. Он вложил письмо в рождественскую открытку, а открытку – в конверт, украшенный листьями остролиста и блестящей клюквой.

Прежде чем опустить письмо в почтовый ящик в конце улицы, он поцеловал конверт, словно священник, преклоняющий голову, чтобы поцеловать Библию.

* * *

На следующий день в полтретьего дня он уже ждал возле почтового ящика. Именно в это время почтальон проезжал по улице на своем белом грузовичке. Цветы из фольги на переднем дворе Бинга лениво крутились, создавая едва слышимый шум.

– Бинг, – поприветствовал его почтальон, – а ты почему не на работе?

– Ночная смена.

– Война, что ли, на носу? – спросил почтальон, кивнув на одежду Бинга.

На Бинге была спортивная форма горчичного цвета, которую он надевал на удачу.

– Если и так, я буду к ней готов, – ответил Бинг.

Из Страны Рождества ничего не было. Да и как могло быть по-другому? Он ведь послал открытку лишь днем раньше.

* * *

Ничего не пришло и на следующий день.

* * *

И на следующий.

* * *

Бинг был уверен, что уж в понедельник ответ точно придет и даже вышел на крыльцо за полчаса до прибытия почтальона. Над гребнем холма – как раз за колокольней церкви Новой американской веры – чернели отвратительные грозовые тучи. Приглушенный гром гремел в трех километрах отсюда и пяти километрах в небе, отдаваясь вибрацией где-то в глубине Бинга и сотрясая его обернутые жиром кости. Цветы из фольги истерически вращались с таким звуком, словно свора детей, мчащихся на велосипедах вниз по склону.

Раскаты грома тревожили Бинга. В тот день, когда отцу не повезло с пневматическим молотком (именно так он об этом думал: в тот день он не убивал своего отца, просто случайно выстрелил инструмент), было очень жарко и так же гремел гром. Отец почувствовал ствол, который Бинг прижал к его левому виску, и покосился на возвышающегося над собой сына. Отец отхлебнул пива, почмокал губами и сказал:

– Было бы чего бояться. Духу не хватит.

Нажав на курок, Бинг сел рядом с отцом и прислушался к звукам дождя, барабанившего по крыше гаража. Джон Партридж распластался на полу, подергивая одной ногой, а на передней части штанов растекалась моча. Бинг ждал мать. Она истошно закричала, когда вошла внутрь. Настал ее черед – хотя на этот раз обошлось без молотка.

Затем Бинг вышел во двор и наблюдал, как грозовые облака громоздились в небе над церковью, стоявшей на вершине холма. Там в последние дни своей жизни работала его мать. Он был верно предан этой церкви, посещая ее каждое воскресенье – даже до того, как научился ходить и говорить. Одним из его первых слов было «луя» – так он пытался произнести «аллилуйя». Мать еще несколько лет называла его Луя.

Сейчас никто не проводил там службы. Пастор Митчелл сбежал с внушительной денежной суммой и замужней женщиной впридачу, а всю собственность конфисковал какой-то банк. По воскресеньям единственными грешниками в церкви Новой американской веры были голуби, которые жили на стропилах. Бинг немного побаивался этого места… его пугала пустота. Он считал, что церковь презирает его за то, что он отвернулся от нее и от Бога; иногда она наклонялась вперед и сверлила его своими витражными глазами. Бывали дни, наподобие этого, когда леса наполнялись безумным жужжанием насекомых, воздух дрожал от жара и церковь, казалось,парила в воздухе.

Гром громыхал весь вечер.

– Дождик, дождик, уходи, – тихо пропел Бинг. – Послезавтра приходи.

Первая теплая капля дождя ударила ему в лоб. За ней последовали и остальные, ярко сияющие в лучах света, косо падающего с голубого неба на запад. Они были такими же горячими, как брызги крови.

Почтальон запаздывал, и к тому времени, когда он приехал, Бинг промок до нитки и поеживался под навесом у входной двери. Он пробежал под ливнем до почтового ящика. Когда Бинг сунул руку внутрь, из облаков ударил разряд молнии и с грохотом вонзился в землю где-то за церковью. Мир осветился голубовато-белой вспышкой. Испуганный Бинг ожидал, что сгорит заживо от прикосновения божьего перста за то, что сделал с отцом пневматическим молотком, а после сотворил с матерью на кухонном полу.

В почтовом ящике лежал и счет от обслуживающей компании и рекламная листовка нового магазина матрацев. Больше ничего.

* * *

Девять часов спустя Бинг проснулся в своей кровати и с изумлением услышал трепетные звуки скрипки, к которым присоединилось роскошное пение, такое же мягкое и нежное, как ванильное печенье. Это был его тезка – певец Бинг Кросби. Мистер Кросби мечтал о белоснежном Рождестве, таком, как те, что видел прежде.

Бинг подтянул одеяло к подбородку и внимательно прислушался. Помимо музыки, слышалось мягкое царапание иглы на виниловой пластинке.

Он выскользнул из постели и подкрался к двери. Пол холодил босые пятки.

В гостиной танцевали родители Бинга. Отец в спортивной форме горчичного цвета стоял к нему спиной. Мать положила голову на плечо Джона, закрыла глаза и слегка приоткрыла рот, словно танцевала во сне.

Под приземистой, скромной и покрытой блестками елью ожидали подарки: три больших помятых баллона севофлурана, украшенные алыми бантами.

Его родители медленно повернулись, и Бинг увидел, что отец был в противогазе, а мать – голой. Она действительно спала. Ее ноги волочились по половицам. Отец обхватил ее за талию, его руки в перчатках сжимали белые ягодицы супруги. Голый зад матери сиял, как какое-то бледное небесное тело, напоминающее луну.

– Папа? – окликнул Бинг.

Его отец продолжал танцевать. Он снова повернулся спиной и увлекал мать за собой.

– ВЫХОДИ, БИНГ! – прокричал низкий, раскатистый голос, настолько громкий, что в шкафу зазвенел китайский фарфор.

Бинг покачнулся от удивления. Его сердце екнуло в груди. Игла патефона подпрыгнула и перескочила к концу песни.

– ВЫХОДИ! ПОХОЖЕ, РОЖДЕСТВО В ЭТОМ ГОДУ НАСТУПИЛО РАНЬШЕ! ХО-ХО-ХО!

Какая-то часть Бинга хотела вернуться в свою комнату и захлопнуть за собой дверь. Он решил закрыть глаза и уши, но не мог найти в себе силы сделать это. Он содрогнулся при мысли о необходимости сделать шаг, однако ноги сами понесли его вперед – мимо елки и баллонов севофлурана, мимо отца и матери, в коридор, к входной двери. Та открылась настежь, стоило ему протянуть к ней руку.

Цветы из фольги в его саду спокойно кружились в зимней ночи. Он получал по одному цветку за каждый год работы на «НорХимФарм» – в качестве подарка для персонала на ежегодной праздничной вечеринке.

На улице он увидел Страну Рождества. Санные горки грохотали и гремели, дети в салазках кричали и вздымали руки к морозной ночи. Большое чертово колесо – арктический глаз – вращалось на фоне незнакомых звезд. На рождественской ели высотой с десятиэтажный дом и шириной с дом Бинга горели свечи.

– СЧАСТЛИВОГО ЕБУЧЕГО РОЖДЕСТВА, БИНГ, ЧОКНУТЫЙ ПРИДУРОК, – прокричал громогласный голос. Когда Бинг посмотрел на небо, он увидел, что у луны появилось лицо. Единственный выпученный и налитый кровью глаз смотрел с тощего скуластого лика, испещренного кратерами и выступающими костями. Оно ему усмехнулось:

– НУ ЧТО, БЕЗУМНЫЙ МАМКОЕБ? ГОТОВ К ПОЕЗДКЕ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖИЗНИ?

Бинг сел в постели – на этот раз он проснулся по-настоящему. Сердце колотилось в груди. Он насквозь промок от пота, его пижама с солдатами «Джи Ай Джо» липла к коже. Бинг рассеянно заметил, что его отвердевший член даже слегка болел, выпирая через поверхность штанов.

Он задыхался, как будто не проснулся, авсплыл на поверхность после длительного пребывания под водой.

Комнату наполнял холодный и бледный, цвета кости, свет безликой луны.

Почти полминуты Бинг глотал воздух, прежде чем понял, что все еще слышит «Белоснежное Рождество». Песня преследовала его из сна. Она доносилась откуда-то издалека и, казалось, с каждым мгновением становилась все тише. Бинг знал: если он не посмотрит, что происходит, она исчезнет, и завтра утром он поверит, что все ему приснилось. Партридж поднялся и на негнущихся ногах подошел к окну, чтобы выглянуть во двор.

В конце квартала отъезжала старая машина – черный «Роллс-Ройс» с выступавшими бортами и хромированным крепежом. Задние фонари вспыхнули красным, осветив номерной знак: NOS4A2. Затем автомобиль свернул за угол и исчез, унося с собой радостные звуки Рождества.

«НорХимФарм»

Бинг знал, что к нему приедет человек из Страны Рождества, задолго до того, как появился Чарли Мэнкс и пригласил его прокатиться. Он также понимал, что этот мужчина не будет похож на остальных людей и что охрана Страны Рождества не походила на другие работы – в чем Партридж действительно не разочаровался.

Он видел это в своих снах, которые казались ему куда живописнее и ярче, чем вся его предыдущая жизнь. В сновидениях он никак не мог добраться до Страны Рождества, но видел ее из окон и из двери, чувствовал запах мяты и какао, смотрел на свечи, горящие на десятиэтажной елке. До него доносились звуки салазок на разболтанных старых деревянных Санных горках. Он слышал музыку и крики детей. Если не знать, в чем дело, можно было подумать, что их убивают.

Он видел это не только в своих снах, но еще и догадывался из-замашины. После того случая Бинг встретился с ней еще раз во время работы на погрузочной платформе. Какие-то ребята нарисовали аэрозольной краской на задней стороне здания большой черный член, извергавший сперму на пару красных шаров, которые, предположительно, изображали сиськи, но выглядели, на взгляд Бинга, как рождественские игрушки. Он работал снаружи в защитном прорезиненном костюме и промышленном противогазе, с ведром щелочного раствора в руке, чтобы отскоблить металлической щеткой краску со стены.

Бинг любил работать со щелоком. Он любил наблюдать, как тот растворяет краску. Денис Лури – аутист из утренней смены – рассказывал, что щелок может расплавить тело человека до состояния жижи. Денис и Бинг положили дохлую летучую мышь в ведро с щелочью и оставили ее на сутки, а на следующее утро там не было ничего, кроме выглядящих как бутафория полупрозрачных костей.

Он отступил назад, любуясь своей работой. Яйца почти исчезли, обнажив под собой красный кирпич; остались только черный член и сиськи. Внезапно он увидел, как на стене появилась его тень, четко очерченная на грубом кирпиче.

Бинг повернулся на каблуках, чтобы посмотреть назад, и увидел черный «Роллс»: тот был припаркован по другую сторону проволочного забора. Высоко расположенные фары ближнего света слепили ярким светом.

Можно всю жизнь наблюдать за птицами, не понимая, чем воробей отличается от дрозда, но лебедя все признают с первого взгляда. То же самое и с машинами. Возможно, кто-то не отличит «Санфайр» от «Файрберда», но стоит ему увидеть «Роллс-Ройс», он тут же его узнает.

При виде машины Бинг улыбнулся и почувствовал, как к сердцу прилила кровь:сейчас это произойдет. Водитель откроет дверцу и спросит: «Молодой человек, а не вы ли Бинг Партридж, который написал нам по поводу работы в Стране Рождества?» И жизнь начнется. Наконец начнется новая жизнь.

Однако дверь не открылась… пока что. Человек за рулем – Бинг не разглядел его лица из-за слепящих фар – ничего не сказал и даже не опустил стекло. Однако он приветственно мигнул дальним светом, прежде чем развернуть машину по широкому кругу и отъехать от здания «НорХимФарм».

Бинг снял противогаз и сунул под мышку. Под защитной маской его лицо раскраснелось, и прохладный в тени воздух приятно обдувал его кожу. Он услышал доносившийся из машины рождественский гимн «Радуйся, мир!». Да. Именно так он себя и чувствовал.

Он не понимал, приглашает ли его с собой человек за рулем или нет. Должен ли Бинг бросить маску, ведро с щелоком, обойти забор и сесть на пассажирское сиденье? Но как только он сделал шаг, машина медленно покатилась вперед.

– Подождите! – крикнул Бинг. – Не уезжайте! Подождите!

Он пришел в ужас от вида уезжающего «Роллса» и уменьшающегося вдали номерного знака NOS4A2.

Ошеломленный Бинг, уже впадающий в панику, кричал вслед:

– Я видел ее! Я видел Страну Рождества! Пожалуйста! Дайте мне шанс! Пожалуйста, вернитесь!

Вспыхнул стоп-сигнал. «Роллс» на мгновение замедлился, словно услышал крики Бинга, но затем поехал дальше.

– Дайте мне шанс! – закричал Партридж. –Всего один шанс!

«Роллс» уже исчез за углом. Раскрасневшийся Бинг обливался потом, сердце гулко стучало в груди.

Он все еще стоял там, когда бригадир, мистер Паладин, вышел покурить на погрузочную платформу.

– Эй, Бинг, ты еще член не стер, – сказал он. – Ты этим утром работаешь или отпуск решил взять?

Бинг беспомощно смотрел на дорогу.

– Отпуск на рождественские выходные, – сказал он тихим голосом, чтобы мистер Паладин не мог его услышать.

* * *

Бинг не видел «Роллс» всю неделю из-за смены графика: ему пришлось пахать за двоих – с шести до шести. На складах было чертовски жарко – настолько жарко, что можно было обжечься о баллоны со сжиженным газом. Бинг сел в свой обычный автобус до дома: сорок минут езды, шумные вентиляторы, задувающие горячий воздух в салон, и надрывающийся всю дорогу младенец.

Он вышел на остановке «Фэйрфилд-стрит» и следующие три квартала прошел пешком. Воздух сложно было назвать воздухом, он скорее походил на жидкость, которая, казалось, вот-вот закипит. Жар поднимался от размягченного асфальта и наполнял собой воздух – так, что дома в конце квартала дрожали, как отражение в неспокойном пруду.

– Жара, жара, уходи, – напевал Бинг. – Прохладу мне приведи…

«Роллс» стоял на улице перед домом. Человек за рулем выглянул из окна, посмотрел на Бинга и улыбнулся ему, как старому другу, затем махнул длинными пальцами:давай быстрее.

Бинг неловко взмахнул рукой в ответном приветствии и засеменил по улице нелепой трусцой толстяка. Появление «Роллса» у дома взволновало Бинга. Какая-то его часть верила, что человек из Страны Рождества когда-нибудь да приедет за ним. Однако другая часть начинала тревожиться, что его мечты и случайные встречи с машиной больше походили на ворон, круживших в преддверии чего-то нехорошего – например сумасшествия. С каждым шагом ему все больше казалось, что NOS4A2 начнет двигаться, что автомобиль уедет и исчезнет навсегда. Но машина оставалась на месте.

Человек на пассажирском сиденье вообще-то сидел за рулем, потому что в «Роллс-Ройсе», старом английском автомобиле, рулевое колесо располагалось справа. Водитель доброжелательно улыбнулся Бингу Партриджу. Бинг с первого взгляда понял: хотя этому человеку точно перевалило за сорок, он был намного старше своих лет. Его спокойные глаза оттенка выцветшего морского стекла на самом деле были глазами старика – неизмеримо древними. В вытянутом лице сквозили мудрость и доброта, даже несмотря на неправильный прикус и кривоватые зубы. Некоторые люди, предположил Бинг, могли бы сравнить его лицо с мордочкой хорька, но в профиль он смотрелся как лик на монетах.

– Вот он! – закричал мужчина за рулем. – Пылкий молодой Бинг Партридж. Герой дня! Нам давно следовало побеседовать, молодой человек! Готов поспорить, что это будет самая важная беседа в твоей жизни!

– Вы из Страны Рождества? – севшим голосом спросил Бинг.

Старик – или, возможно, неподвластный времени мужчина – приложил палец к одной стороне носа.

– Чарльз Талент Мэнкс-третий к твоим услугам, мой дорогой! Генеральный директор компании «Страна Рождества»! Начальник увеселений и президент забав. А также Его Преосвященство! Король дерьма с холма навоза, хотя этот чин и не значится в моей визитке.

Он щелкнул пальцами, и словно из ниоткуда в его руке появилась визитная карточка. Бинг взял карточку и внимательно ее изучил.

– Если лизнешь, почувствуешь вкус леденцов, – сказал мистер Мэнкс.

Бинг взглянул на него и провел шершавым языком по карточке. Она имела вкус бумаги и картона.

– Шутка! – закричал Чарли и врезал Бингу по плечу. – Кто я, по-твоему, такой? Вилли Вонка? Залезай! Забирайся в машину! Сынок, выглядишь так, словно вот-вот превратишься в лужицу бингового сока! Позволь угостить тебя лимонадом! Нам нужно обсудить кое-что важное!

– Работу? – спросил Бинг.

– Будущее, – ответил Чарли.

Шоссе 322

– В такой красивой машине я ни разу не ездил, – сказал Бинг Партридж, когда они мчались по шоссе 322. «Роллс» вписывался в повороты, как шариковый подшипник из нержавеющей стали, который несся по пазу.

– «Роллс-Ройс Призрак» 1938 года – один из четырех сотен, произведенных в Бристоле, что расположен в Англии. Штучный экземпляр… как и ты, Бинг Партридж!

Бинг провел рукой по шагреневой коже. Полированная вишневая приборная доска. Блестящий рычаг переключения скоростей.

– А что означает ваш номерной знак? – спросил Бинг. – Эн, о, эс, четыре, а, два?

– Носферату, – ответил Чарли Мэнкс.

– Носфер… что?

– Всего лишь одна из моих шуток, – сказал Мэнкс. – Моя первая жена однажды назвала меня Носферату. Она использовала не именно это слово, но достаточно близкое по смыслу. Видел когда-нибудь ядовитый плющ, Бинг?

– Давным-давно. В детстве, еще до того, как умер мой отец, он взял меня с собой в поход, и я…

– Вот если бы он взял тебя в поход после того, как умер, сынок, тогда твоей истории цены бы не было! Вот что я тебе скажу: моя первая жена походила на сыпь от ядовитого плюща. Я терпеть ее не мог, но и бросить тоже. Она была как зудящее место, которое я чесал до крови… а затем расчесывал еще больше. Твоя работа очень опасная, мистер Партридж!

Он настолько внезапно сменил тему, что Бинг, не готовый к этому, даже не сразу понял, что настал его черед говорить.

– Опасная?

– В своем письме ты упомянул, что работаешь со сжиженными газами, – сказал Мэнкс. – Разве баллоны с гелием и кислородом не взрывоопасны?

– Да, конечно. Несколько лет назад один парень на складе украдкой затянулся у баллона с азотом. А вентиль-то был открыт. Баллон рванул и, как ракета, снес с петель пожарную дверь, хотя та была железная. Никто не пострадал. С тех пор как я возглавил команду, мы работаем без инцидентов. Ну… почти без инцидентов. Однажды Денис Лури надышался пряничного дыма, но это не считается. У него даже голова не заболела.

– Пряничного дыма?

– Это ароматизированная смесь севофлурана, который у нас закупают стоматологи. Можно производить ее без запаха, но малышам нравится старый добрый пряничный дым.

– Да? Так это, выходит, наркотик?

– В общем-то, да. Вы не понимаете, что происходит, но не засыпаете. Просто подчиняетесь всему, что вам говорят. Теряете голову.

Бинг коротко рассмеялся и произнес почти извиняющимся тоном:

– Мы сказали Денису, что он на дискотеке. Парень начал отплясывать, как Джон Траволта в том фильме. Мы чуть не умерли от смеха.

Мистер Мэнкс добродушно усмехнулся, обнажив мелкие коричневые зубы.

– Мне нравятся люди с чувством юмора, мистер Партридж.

– Называйте меня Бинг, мистер Мэнкс.

Он думал, что мистер Мэнкс попросит называть его Чарли, но вместо этого владелец Страны Рождества произнес:

– Я считаю, что большинство людей, танцующих под диско, находятся под влиянием каких-то наркотиков. По-другому не объяснить. Да разве можно называть эти глупые покачивания тела танцем? Глупость, да и только!

«Призрак» мчался по грунтовой дороге и подъехал к «Молочной королеве». На асфальте автомобиль скользил, как парусник при попутном ветре, безмолвный и легкий. На грунтовке у Бинга сложилось другое впечатление – чувство массы, силы и веса. Казалось, что он едет в танке, который перемалывает глину под своими гусеницами.

– Давай я куплю нам кока-колу и мы приступим к делу? – сказал Чарли Мэнкс.

Он свернул с дороги, лениво управляя автомобилем одной рукой.

Бинг открыл было рот, чтобы ответить, но с трудом сдержал зевок. Долгая мирная поездка в покачивающемся автомобиле под лучами вечернего солнца навевала сонливость. Бинг уже месяц плохо спал и вставал в четыре утра, и если бы Чарли Мэнкс не ожидал его возле дома, он бы приготовил себе ужин из полуфабрикатов и пораньше лег спать. Это кое-что ему напомнило.

– Она мне снилась, – сказал Бинг. – Я все время вижу сны о Стране Рождества.

Он смущенно засмеялся. Чарли Мэнкс посчитает его глупцом.

Однако Чарли Мэнкс улыбнулся еще шире.

– А луна тебе снилась? Луна говорила с тобой?

У Бинга перехватило дыхание. Он взглянул на Мэнкса с изумлением и легкой тревогой.

– Она тебе снится, потому что там твое место, – сказал Мэнкс. – Но если ты хочешь туда попасть, тебе придется это заслужить. И я могу подсказать, каким образом.

* * *

Несколько минут спустя мистер Мэнкс вернулся от окна закусочной, где торговали навынос. Он втиснул свое тощее тело за руль и передал Бингу холодную запотевшую бутылку шипящей кока-колы. Такой аппетитно выглядящей бутылки колы Бинг ни разу не видел.

Бинг запрокинул голову и залпом выпил полбутылки колы – один глоток, второй, третий. Он глубоко вздохнул и громко рыгнул, издав резкий прерывистый звук, такой громкий, словно кто-то порвал простыню.

Он покраснел от стыда, но Чарли Мэнкс лишь весело засмеялся.

– Не держи в себе, – сказал он. – Вот что я всегда говорю своим детям!

Бинг расслабился и виновато улыбнулся. Отрыжка как будто отдавала не колой, а странным привкусом аспирина.

Мэнкс крутанул руль и выехал на дорогу.

– Вы за мной наблюдали? – спросил Бинг.

– Да, – ответил Чарли. – Почти с того момента, как получил твое письмо. Признаюсь, я был удивлен. Вот уже несколько десятилетий я не получал писем в ответ на свои старые рекламные объявления. Тем не менее, как только я прочитал твое письмо,у меня появилось предчувствие, что ты – один из нас. Тот, кто понимает важность моей работы. Конечно, предчувствие – хорошая штука, однако знать наверняка – еще лучше. Страна Рождества – особое место, и немногие люди годятся для такого труда. Я очень придирчив к тем, кого нанимаю. Сейчас, например, я ищу человека на должность главы безопасности. Мне нужно бу-бу-бу, чтобы он хум-хум-хум.

Бингу потребовалась целая минута, чтобы понять, что он не расслышал последних слов Чарли Мэнкса. Звук его голоса терялся в шуршании шин, проезжающих по асфальту. Они как раз съехали с шоссе, скользя в прохладной тени елей и сосен. Когда Бинг мельком увидел розовое небо – он даже не заметил, как солнце скользнуло вниз, сменившись закатом, – там, в ясной пустоте, висела луна, такая же белая, как лимонный лед.

– Что вы сказали? – спросил он, с усилием выпрямившись в кресле, и захлопал глазами.

Бинг смутно понимал, что начинает клевать носом. Кока-кола с кофеином, сахаром и освежающим шипением должна была взбодрить его, но почему-то произвела обратный эффект. Он допил остатки колы, однако осадок на дне бутылки так сильно горчил, что Бинг скривил лицо.

– Мир полон глупых и жестоких людей, Бинг, – сказал Чарли. – И знаешь, что самое плохое? У многих из них есть дети. Взрослые напиваются и бьют своих малышей. Бьют и называют последними словами. Некоторым людям нельзя заводить детей, я так считаю! Хоть выставить их в ряд и всадить пулю во всех до единого. Я даже глазом не моргну. Пулю в мозг… а то и гвоздь.

Бинг почувствовал, как его внутренности едва не вывернулись наизнанку. Его охватил страх – такой сильный, что пришлось схватиться за приборную панель, чтобы не упасть.

– Я ничего не помню, – солгал он дрожащим голосом. – Это было давно. Я многое бы отдал, чтобы вернуть все назад.

– Зачем? Чтобы позже он убил тебя? В газетах писали, что перед тем, как ты его застрелил, отец бил тебя так сильно, что проломил череп. В газетах писали, что на тебе места живого не было. Надеюсь, мне не нужно объяснять тебе разницу между убийством и самообороной.

– Я причинил вред своей маме, – прошептал Бинг. – На кухне. Она не сделала мне ничего плохого.

Его слова не впечатлили мистера Мэнкса.

– А где она была, когда отец раздавал тебе оплеухи? Судя по всему, она не горела желанием защитить тебя своим телом. Почему она не вызывала полицию? Не нашла номер в телефонной книге?

Мэнкс тяжело вздохнул.

– Бинг, мне жаль, что некому было за тебя вступиться. Некоторым людям, которые причиняют боль своим детям, и ада недостаточно. Но я предпочитаю не допускать подобного, а не наказывать! Как было бы лучше, если бы с тобой ничего не произошло. Если бы твой дом был образцом спокойствия. Если бы каждый день был для тебя Рождеством, а не адом. Думаю, мы оба с этим согласны!

Бинг смотрел на него растроганным взглядом. Ему казалось, что он не спал много дней. Несмотря на всю силу воли, Бинг все больше погружался в кожаное сиденье и соскальзывал в сон.

– Кажется, я сейчас засну, – сказал он.

– Все нормально, Бинг, – произнес Чарли. – Дорога в Страну Рождества вымощена снами.

Откуда-то сверху падали белые цветы, мелькая на фоне ветрового стекла. Уже почти ничего не соображающий Бинг смотрел на них с удовлетворением. Ему было тепло, хорошо и мирно. Ему нравился Чарли Мэнкс.«Некоторым людям, которые причиняют боль своим детям, и ада недостаточно!» Как сказано! Этот человек действительно верил в свои слова. Чарли Мэнкс знал, что почем.

– Бу-бу-бу хум-хум-хум, – говорил Чарли Мэнкс.

Бинг кивнул. В этих словах тоже звучала уверенность и мудрость. Он указал на цветы, падающие на ветровое стекло.

– Снег пошел!

– Ха, – сказал Чарли Мэнкс. – Это не снег. Закрывай глаза, Бинг Партридж. Закрывай, и ты кое-что увидишь.

Бинг сделал, как ему велели.

Он прикрыл глаза буквально на одно мгновение. Но это мгновение длилось и длилось, растягиваясь до безмятежной вечности, мирно спящей пустоты, покой которой нарушало только шуршание шин на дороге. Бинг глубоко вдохнул и выдохнул. Он открыл глаза, а затем резко выпрямился и понял, что перед ним

Дорога в Страну Рождества

День подошел к концу, и фары «Призрака» скользили по морозной темноте. В их сиянии белые пушинки падали и мягко налипали на ветровое стекло.

– Вот это я понимаю, снег! – крикнул из-за руля Чарли Мэнкс.

Бинг стряхнул дремоту и моментально проснулся, словно кто-то только что щелкнул переключателем. Казалось, вся его кровь прихлынула к сердцу. Он удивился бы меньше, если бы проснулся и обнаружил на своих коленях гранату.

Половина неба была затянута тучами. Другую половину усеивали звезды, среди которых висела луна с крючковатым носом и широким улыбающимся ртом. Она рассматривала дорогу единственным желтовато-серебристым глазом, едва заметным под опущенным веком.

Вдоль дороги стояли причудливые пихты. Бинг долго присматривался, прежде чем догадался, что это вовсе не пихты, а мармеладные деревья.

– Страна Рождества, – прошептал он.

– Нет, – ответил Чарли Мэнкс. – До нее еще далеко. Часов двадцать, не меньше. И она расположена западнее. Один раз в год я отвожу туда кого-нибудь, Бинг.

– Например, меня? – спросил Бинг дрожащим голосом.

– Нет, Бинг, – мягко ответил Чарли. – Не вэтом году. В Стране Рождества живут только дети, со взрослыми другое дело. Сначала ты должен доказать свою ценность. Ты должен доказать свою любовь к детям, желание защищать их и служить Стране Рождества.

Они проехали мимо снеговика, который помахал им своей ручкой-веточкой. Бинг непроизвольно помахал ему в ответ.

– Каким образом? – прошептал он.

– Ты должен спасти со мнойдесять детей. Спасти их от чудовищ.

– Чудовищ? Каких чудовищ?

– Их родителей, – торжественно возвестил Мэнкс.

Бинг отодвинул лицо от ледяного стекла пассажирского окна и посмотрел на Чарли Мэнкса. Еще минуту назад, когда он закрывал глаза, в небе сиял солнечный свет, а мистер Мэнкс был одет в простую белую рубашку и подтяжки. Теперь же он был одет в сюртук с длинными фалдами и темную кепку с черным кожаным околышем. На сюртуке выделялась двойная линия медных пуговиц. Такую форму мог бы носить иностранный офицер – какой-нибудь лейтенант королевской гвардии. Взглянув на себя, Бинг увидел, что тоже был одет в новую одежду: отцовскую белоснежную парадную форму морского пехотинца и отполированные до блеска черные сапоги.

– Мне снится сон? – спросил Бинг.

– Я же говорил, – ответил Мэнкс. – Дорога в Страну Рождествавымощена снами. Моя машина может покидать повседневный мир и скользить по тайным дорогам мысли. Сон для нее как съезд с дороги обычного мира. Когда пассажир засыпает, мой «Призрак» съезжает с обычной дороги на шоссе Святого Ника. Мы связаны общим сном. Да, мы попали в твой сон, Бинг, но машина все равно моя. Приготовься! Я хочу тебе кое-что показать.

Машина тем временем замедлилась и съехала к обочине. Под шинами заскрипел снег. Фары осветили фигуру справа от дороги. Издалека она выглядела как неподвижная женщина в белом платье, не обращающая внимания на огни «Призрака».

Мэнкс наклонился и открыл бардачок над коленями Бинга. Внутри был обычный беспорядок – кипа дорожных карт и газет, а также фонарик с длинной хромированной рукояткой. Из-под кучи газет выкатился оранжевый медицинский пузырек. Бинг поймал его одной рукой и прочитал: «ХЭНСОМ, ДЬЮИ. ВАЛИУМ 50 мг».

Мэнкс взял фонарик, выпрямился и с треском распахнул дверь.

– Отсюда мы пойдем пешком.

Бинг поднял бутылочку.

– Вы дали мне что-то, чтобы я уснул, мистер Мэнкс?

Мэнкс подмигнул.

– Не держи на меня зла, Бинг. Я знал, что ты хочешь попасть в Страну Рождества как можно скорее. А увидеть ее ты мог лишь во сне. Надеюсь, ты не против?

– Думаю, нет, – ответил Бинг. Он пожал плечами и взглянул на пузырек. – Кто такой Дьюи Хэнсом?

– Он былтобой. Моим до-бинговским парнем. Дьюи Хэнсом работал агентом по съемкам в Лос-Анджелесе и специализировался на подростках-актерах. Он помог мне спасти десять детей и заслужил себе место в Стране Рождества! О, дети Страны Рождества полюбили Дьюи. Они буквально съели его без остатка! Пошли!

Бинг открыл дверь автомобиля и выбрался на тихий морозный воздух. Ночь была безветренной, и снег медленно падал вниз, покалывая щеки. Для старика («Почему я до сих пор считаю его стариком?– задавался вопросом Бинг. – Он ведь не выглядит старым») Чарли Мэнкс оказался очень подвижным. Он быстро шагал по обочине, громко поскрипывая ботинками. Бинг в тонкой прохладной праздничной форме поплелся за ним, обхватив себя руками.

Здесь была не одна женщина в белом платье, а целых две. Вырезанные из гладкого мрамора дамы стояли по обе стороны железных ворот и выглядели одинаково. Они наклонялись вперед, раскинув руки для объятий, и их струящиеся, белые как кость платья вздымались позади, как крылья ангелов. Они были очень красивые – с полными губами и слепыми глазами классических статуй. Их губы были приоткрыты, словно они задыхались или были готовы рассмеяться – а может, заплакать от боли. Согласно задумке скульптора, их груди выпирали через накидки.

Мэнкс открыл черные ворота между двумя дамами. Бинг заколебался, но все же погладил одну из гладких холодных грудей своей правой рукой. Он всегда хотел коснуться такой груди – твердой, полной и материнской.

Каменная дама широко улыбнулась, и Бинг с криком отпрыгнул назад.

– Пошли, Бинг! – крикнул Мэнкс. – Дело не ждет! Для такого холода ты слишком легко одет!

Бинг хотел шагнуть вперед, но на секунду задержался и взглянул на арку над открытыми железными воротами.

КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ

При виде такого загадочного названия Бинг нахмурился, но, услышав зов Мэнкса, поспешил вперед.

Четыре каменные ступени, слегка припорошенные снегом, вели вниз, к гладкой поверхности черного льда. Из-за недавнего снегопада лед покрылся снегом, но покров был неглубокий – и при касании подошвы ботинка под ним открывался гладкий прозрачный слой. Бинг сделал два шага и увидел что-то темное – в пяти сантиметрах под слоем льда. На первый взгляд оно напоминало тарелку.

Бинг склонился и посмотрел сквозь лед. Чарли Мэнкс, который шел всего в нескольких шагах впереди, повернулся и направил фонарик на пятно, на которое смотрел Бинг.

Луч осветил лицо ребенка – девочки с веснушками на щеках и с косичками на голове. При виде ее Бинг вновь вскрикнул и отступил на шаг.

Она была бледной, как мраморные статуи, охранявшие вход на Кладбище того, что могло бы быть. Тем не менее она была из плоти, а не из камня. Она открыла рот в безмолвном крике, из ее рта вырывались несколько замороженных пузырьков. Девочка тянула к нему свои руки. В одной из них она держала связку красной свернутой бечевки, в которой Бинг узнал скакалку.

– Тут девочка! – закричал он. – Мертвая девочка во льду!

– Не мертвая, Бинг, – ответил Мэнкс. – Пока нет. Возможно, она проживет еще несколько лет.

Он махнул фонариком и указал на белый каменный крест, возвышающийся над поверхностью льда.

ЛИЛИ КАРТЕР

15, Фокс-роуд

Шарпсвилль, штат Пенсильвания

1980—?

К жизни плохой влекла ее мать,

Детство угасло, начавшись едва.

Если бы кто-то мог заступиться

И подарить ей Страну Рождества!

Мэнкс обвел лучом фонаря молчаливый пейзаж, который, как Бинг теперь догадался, был замерзшим озером с рядами крестов – кладбищем размером с Арлингтон. Снег кружил вокруг мемориалов, постаментов и пустоты. В лунном свете снежинки казались серебристыми опилками.

Бинг покосился на девочку под его ногами. Она взглянула на него в ответ через лед и моргнула.

Он закричал еще раз, попятившись, и ударился о другой крест. Бинг наполовину развернулся, потерял равновесие и упал на четвереньки.

Он посмотрел через тусклый лед. Мэнкс осветил фонариком лицо другого ребенка – мальчика с чувственным задумчивым взглядом под светлой челкой.

Уильям Делман

42Б, Мэттисон-авеню

Эсбери-Парк, штат Нью-Джерси

1981—?

Билли хотел лишь чуть-чуть поиграть,

Но не остался отец помогать.

С другим убежала подлая мать.

Ножи, наркота и бремя тревог!

Если бы кто-то немного помог!

Бинг попытался встать и комично заскользил на каблуках, затем съехал вниз, чуть левее. Фонарик Мэнкса показал ему другого ребенка – девочку-азиатку, прижимавшую к себе плюшевого медвежонка в твидовом жакете.

Сара Чо

1983—?

39, Пятая улица

Бангор, штат Мэн

Сара жила как в трагическом сне

И полезла в петлю по тринадцатой весне!

Но если бы Чарли прокатил ее на своей машине,

Она вообще забыла бы о своей кручине.

Бинг охнул от ужаса. Сара Чо – мертвая девочка – с упреком посмотрела на него, открыв рот в безмолвном крике. Малышку погребли во льду вместе с бельевой веревкой, обмотанной вокруг горла.

Чарли Мэнкс поймал Бинга за локоть и помог ему встать.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось это увидеть, – сказал Мэнкс. – Жаль, что не могу избавить тебя от подобного зрелища. Но ты должен понять причины моего труда. Вернемся в машину. У меня есть термос с какао.

Мистер Мэнкс помог Бингу пройти по льду, крепко придерживая его за предплечье и не давая упасть.

Он отпустил его только у капота машины. Чарли направился к водительской двери, а Бинг на мгновение задержался, впервые заметив рисунок на капоте: усмехающаяся дама из хрома раскинула руки так, что платье развевалось как крылья. Бинг узнал ее с первого взгляда. Она была точной копией ангелов милосердия, которые охраняли ворота на кладбище.

Когда они сели в машину, Чарли Мэнкс достал из-под сиденья серебристый термос. Он отвинтил крышку, наполнил ее горячим шоколадом и передал Бингу. Тот обхватил ее обеими руками и начал потягивать обжигающий сладкий напиток, пока Чарли Мэнкс разворачивался и отъезжал от Кладбища того, что могло бы быть. Они поехали тем же путем, которым приехали сюда.

– Расскажите мне о Стране Рождества, – дрожащим голосом сказал Бинг.

– Этопрекрасное место, – ответил Мэнкс. – При всем уважении к мистеру Уолту Диснею, Страна Рождества – воистину счастливейшее место во всем мире. Хотя, с другой стороны, можно назвать его счастливейшим местом вне этого мира. Там каждый день – Рождество и дети не ведают несчастий. Нет, детям неизвестно само понятие несчастья! Для них существуют только забавы. Это как рай – только они, конечно, не мертвы! Дети живут вечно, всегда остаются детьми, им не нужно бороться, трудиться и унижаться перед взрослыми. Много лет назад я случайно нашел это место – мечту во плоти. Первыми его жителями стали мои собственные дети. Они спаслись до того, как их едва не прикончило жалкое злое существо, в которое перед своей смертью превратилась их мать.

Воистину, там каждый день происходит нечто невозможное. Однако это место предназначено для детей, а не для взрослых. Жить там дозволено немногим взрослым, тем, кто проявил истинную преданность высшему делу. Лишь тем, кто пожелал пожертвовать всем ради благополучия и счастья нежных малышей. Людям вроде тебя, мистер Бинг. Я всем сердцем хотел бы, чтобы все дети в мире смогли найти свою дорогу в Страну Рождества, где познали бы безопасность и безмерное счастье! Боже, как же это было бы здорово! Но немногие взрослые готовы отправить в путь своих детей с незнакомым человеком – особенно туда, куда сами не могут попасть. Наоборот, меня бы прозвали гнусным растлителем и похитителем детей. Поэтому я забираю в Страну Рождества только одного-двух детей в год, и почти всегда это малыши, увиденные мной на Кладбище того, что могло бы быть, – милые крошки, страдающие от рук своих родителей. Ты же сам страдал в детстве и должен понимать, почему я хочу им помочь. Кладбище показывает мне детей, у которых без моего вмешательства украли бы детство их отцы и матери. Малышей избивали бы цепями, кормили кошачьей едой и продавали извращенцам. Их души заледенеют, они станут холодными, бесчувственными людьми и, в свою очередь, займутся разрушением жизни своих детей. Мы – их единственный шанс, Бинг! За все годы работы хранителем Страны Рождества я спас около семидесяти детей. Я страстно мечтаю спасти еще сотню малышей, прежде чем уйду на покой.

Машина мчалась сквозь холодную, напоминавшую пещеру темноту. Бинг шевелил губами, считая про себя.

– Семьдесят, – прошептал он. – Вы сказали, что спасаете одного ребенка в год. Бывает, двоих.

– Да, это близко к правде, – ответил Мэнкс.

– Сколько же вам лет? – спросил Бинг.

Мэнкс криво усмехнулся, обнажив полный рот острых коричневых зубов.

– Работа поддерживает меня в форме. Допивай какао, Бинг.

Партридж сделал последний глоток горячей сладкой жидкости, затем взболтал остатки. На дне виднелся молочно-желтый осадок. Бинг подумал, не подмешали ли ему что-то еще из аптечки Дьюи Хэнсома. Это имя звучало как шутка – или прозвище в шутливом стихотворении. Дьюи Хэнсом. Добинговский помощник Чарли Мэнкса, который спас десять детей и отправился за своей наградой в Страну Рождества. Если Чарли Мэнкс привез туда семьдесят детей, тогда выходит… сколько? Семь добинговских помощников? Везет же некоторым.

Он услышал грохот: стук, дребезг и шум большого, нагоняющего их грузовика. Бинг оглянулся – с каждой секундой звук становился все громче – но ничего не увидел.

– Вы слышите? – спросил Бинг, не заметив, что пустая крышка термоса внезапно выскользнула из его одеревеневших пальцев. – К нам что-то приближается?

– Это утро, – ответил Мэнкс. – Оно накатывает на нас. Не смотри, Бинг! Оно уже здесь!

Рев грузовика нарастал, пока тот внезапно не проехал по левую сторону от Бинга. Он выглянул наружу и увидел боковую сторону большой машины – буквально в паре метров от него. На металлической панели были нарисованы зеленое поле, красный фермерский домик, коровы и яркое улыбающееся солнце, восходящее над холмами. Яркие лучи высвечивали буквы в полметра высотой: «Рассветная доставка».

На мгновение грузовик скрыл за собой землю и небо. «Рассветная доставка» заполнила поле зрения Бинга. Затем он с грохотом унесся вдаль, волоча за собой петушиный хвост пыли. Бинг вздрогнул, увидев почти до боли в глазах голубое небо – утреннее небо без облаков и границ, – и прищурился, вглядываясь в

Сельский край Пенсильвании

Чарли Мэнкс направил «Призрак» к обочине и остановился. Перед ними тянулась потрескавшаяся, песчаная сельская дорога. Желтоватые кусты росли прямо рядом с машиной. Жужжали насекомые. В глаза бил свет низкого солнца. Было немногим больше семи утра, но Бинг даже через ветровое стекло чувствовал яростный жар наступавшего дня.

– Черт побери! – сказал Бинг. – Что случилось?

– Солнце взошло, – мягко ответил Мэнкс.

– Я спал?

– Скорее, Бинг, ты проснулся. Возможно, впервые в жизни.

Мэнкс улыбнулся. Бинг покраснел и неуверенно улыбнулся в ответ. Он не всегда понимал Чарли Мэнкса, но это лишь усиливало его восхищение и благоговение.

В высокой траве порхали стрекозы. Бинг не знал, где они находились. Это был не Шугаркрик. Какая-то провинция. Посмотрев в пассажирское окно на туманно-золотистый свет, он увидел на холме колониальный дом с черными ставнями. На грязной дороге, под акацией, стояла девочка в алом платье с желтыми цветами. Она с удивлением смотрела на машину. В одной руке она держала скакалку, но не прыгала, а просто рассматривала гостей. Бинг предположил, что малышка никогда раньше не видела «Роллс-Ройс».

Он прищурился и поднял руку в приветствии. Она не помахала в ответ, только склонила голову набок, как будто изучая их. Он узнал девочку, только когда ее косички упали на правое плечо. Бинг подпрыгнул от удивления, ударившись коленом о нижний край приборной доски.

– Она! – закричал он. – Это же она!

– Кто? – участливым голосом спросил Чарли Мэнкс.

Они смотрели друг на друга. Бинг был бы шокирован не меньше, если бы увидел ожившего мертвеца. Каким-то образом он и видел сейчас ожившего мертвеца.

– Лили Картер, – пискнул он.

Бинг всегда хорошо запоминал короткие стихотворения.

– К жизни плохой влекла ее мать. Детство угасло, начавшись едва. Если бы кто-то мог заступиться и подарить ей…

Его голос затих, когда из-за сетчатой двери высунулась изящная женщина в испачканном мукой фартуке.

– Лили! – закричала она. – Я позвала тебя еще десять минут назад. Иди завтракать!

Лили Картер ничего не ответила, а только медленно попятилась по дороге, не отрывая от них своих зачарованных больших глаз. Она не боялась. Просто… любопытничала.

– Это, должно быть, мать Лили, – сказал Мэнкс. – Я собрал сведения об их семье. Ее мать работает барменом по ночам в придорожном баре неподалеку отсюда. Ты же знаешь, что говорят о женщинах, которые работают в барах.

– А что с ними не так? – спросил Бинг.

– Шлюхи, – ответил Мэнкс. – Почти все до единой. По крайней мере, пока позволяет внешность. В случае с мамой Лили Картер красота увянет быстро. Тогда она перестанет быть шлюхой и превратится в сутенершу. В сутенершу своейдочери