Спин

Четыре миллиарда лет от Рождества Христова

Все куда-то падают и куда-то попадают. И вот мы сняли комнату на третьем этаже «колониального» отеля в Паданге — устранились и уединились.

За девятьсот евро в сутки здесь, оказывается, тоже можно уединиться. И любоваться с балкона на Тихий океан. В ясную погоду — а такая и стояла в последние дни — мы видели на горизонте начало Арки. От горизонта вертикально взмывала и таяла в небе туманная полоса. Конечно, с западной оконечности Суматры всей Арки не увидишь. Вторым концом она упиралась в горы подводного хребта Карпентера, за тысячу километров, похожая на обручальное кольцо, упавшее на ребро в мелкую лужу. На суше она могла бы перекрыть всю Индию от Бомбея до Мадраса. Или, грубо говоря, достала бы от Нью-Йорка до Чикаго.

Диана весь день проторчала на балконе, нежилась под вылинявшим полосатым зонтом и восхищалась видом. Я же втихомолку радовался, что она после всего случившегося не утратила способности хоть чем-то восхищаться.

На закате я присоединился к ней. Закат — лучшее время суток. Сухогруз, обвесившись ожерельями огней, спешил вдоль берега в порт Телук-Байюр и продвигался, как казалось нам с балкона, бесшумно и без усилий. Видимый отсюда конец Арки пылал, как раскалённый гвоздь, скрепивший небо и море. Мы следили, как наползает на Арку тень суши, как темнеет город.

Пресловутая «техника на грани фантастики». Чем, как не фантастикой, объяснишь свободное перемещение огромных водных и воздушных масс из Бенгальского залива в Индийский океан и обратно и целенаправленное перемещение судов в удалённые порты назначения? Какое чудо инженерной мысли позволяет конструкции радиусом в тысячу километров выдерживать свой собственный вес? Каким образом, из чего, из какого материала это умудрились соорудить? Как эта структура функционирует?

Возможно, Джейсон Лоутон смог бы всё это популярно растолковать, но Джейсон от нас далеко.

Диана уютно устроилась в шезлонге, её жёлтый сарафан и смешная соломенная шляпа с непомерными полями едва различимы в темноте. Угадывается её чистая, гладкая, смуглая от загара кожа. Глаза, отражающие последние отблески солнечного света, глядят настороженно. В этом она не изменилась.

Она взглянула на меня:

— Весь день места себе не находишь.

— Надо бы что-нибудь написать, пока не началось. Сохранить впечатления для памяти.

— Боишься что-то потерять? Боишься что-то забыть? Нечего бояться, Тайлер. Память тебе никто не сотрёт.

Не сотрёт, но воспоминания и сами смажутся, расплывутся, потеряют чёткость. Другие побочные последствия этого средства носят характер временный, вполне терпимы, но возможность потери памяти меня приводила в смятение.

— В любом случае у тебя все шансы. Ты и сам это должен понимать. Конечно, риск… Есть какая-то вероятность, остаётся… Но ведь ничтожная, так?

И если эта вероятность выпадет на её долю, то, скорее всего, можно будет считать, что ей повезло.

— Всё равно лучше записать, пока не поздно, — не сдавался я.

— Не хочешь — не надо. Никто тебя не торопит. Убеди себя, приготовься как следует.

— Нет-нет, я готов… — В этом я, во всяком случае, пытался себя убедить.

— Тогда сегодня и приступим.

— Да-да. Но потом…

— Потом тебе, может, и самому ничего писать не захочется.

— Кто знает… — Графомания — один из наиболее терпимых побочных эффектов.

— Посмотрим, что ты запоёшь, когда тебя укачает. — Она улыбнулась мягкой, утешающей улыбкой. — Каждый боится что-то утратить.

Это меня беспокоило, об этом я старался не думать.

— Диана, может, пора?

Воздух дышал тропиками; снизу до нашего балкона, до третьего этажа, поднимался от бассейна запах хлорки. Паданг превратился в крупный международный порт, забитый иностранцами. Индусы, филиппинцы, корейцы, даже американцы попадались, вроде нас с Дианой, шушера, не имеющая возможности обеспечить себе достаточного комфорта и не подпадающая под программы переселения ООН. Город бурлящий, во многом беззаконный — особенно с тех пор, как власть в Джакарте захватили новые реформазы.

Но отель плюёт на политические перемены, держит марку, звёзды его, в отличие от небесных, не меркнут. В небе всё затмевала вершина Арки, похожей на перевёрнутую латинскую U, выписанную неумелой рукой полуграмотного Бога. Символ непознаваемого, ворота в неизвестность. Не отрывая взгляда от Арки, я сжал руку Дианы.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том вечере, когда я в последний раз видел старые созвездия.

Дева, Стрелец, Скорпион… Теперь всего лишь термины из лексикона этих ловких жуликов, составителей гороскопов, пометки на полях книги истории.

— Отсюда они, наверное, выглядели бы иначе. Южное полушарие… — Я подумал о широтном смещении.

Уже совсем стемнело, когда мы вернулись в комнату. Я включил свет, а Диана задёрнула шторы и уверенными движениями распаковала шприц и ампулу. Я мысленно похвалил себя как способного учителя. Она наполнила шприц, нахмурилась, выгнала из него пузырёк. Руки у неё всё же дрожали. Я снял рубашку и улёгся на кровать.

— Тайлер…

Она колебалась.

— Смелее, смелее, — подбодрил её я. — Я всё прекрасно представляю. Мы уже сто раз всё обговорили.

Она кивнула, тщательно протёрла спиртом моё предплечье у локтевого сгиба. Шприц в её правой руке, поднятый вверх, перестал дрожать. Содержимое его с виду ничем не отличалось от воды из-под крана.

— Давно это было, — проронила она негромко, нерешительно.

— Что?

— В это же время суток. Мы смотрели на звёзды.

— Спасибо тебе, что не забыла.

— Такое не забывается… Ладно, работай кулачком.

Боль укола. Обычная. Во всяком случае, сначала.

Большой дом

В тот вечер, когда звёзды исчезли с неба, мне было двенадцать, близнецам по тринадцать.

В октябре это произошло, за несколько недель до Хэллоуина. Родители устроили вечеринку для взрослых, а нас выгнали в подвал дома Лоутонов. Мы называли этот дом «большим».

Подвал нам вовсе не казался местом заключения. Диану и Джейсона оттуда силком не вытащишь, да и я там у них отирался целыми днями. Их папаша чётко разграничил «взрослую» и «детскую» части дома, но у нас не возникало желания нарушать навязанные границы. К чему? Подвал оснащён классной игровой платформой, дисков с киношками навалом, прикольные мультики, приключения… Даже бильярдный стол настоящий. И полная свобода, никаких надсмотрщиков, если не считать одну из их домработниц, пожилую миссис Труэл, под предлогом присмотра за малолетками сбегавшую время от времени от шумной компании в подвал и сообщавшую нам очередные новости «сверху»: парень из «Хьюлет-Паккард», слышь ты, жмёт сок из жены обозревателя «Пост», глаза бы не глядели… Сенатор надрался, как свинья, стыд-то какой… Не хватало нам лишь тишины, как считал Джейсон. Вверху утробно урчала «взрослая» танцевальная музыка, как кишки в брюхе голодного людоеда. И неба из подвала не увидишь.

Тишина и небо. Джейсон решил, что нам необходимо и то и другое.

Диана и Джейсон, разумеется, двойняшки разнояйцевые, не «стопроцентные». Собственно, никто их, кроме матери, близнецами и не называл. Джейсон безапелляционно утверждал, что они представляют собою результат «поражения биполярным сперматозоидом противоположно заряженных яйцеклеток». Диана, «коэффициент интеллекта» которой почти не отличался от джейсоновского, с таким же апломбом пользовалась определением из иного словаря: «два совершенно разных узника, вырвавшихся из одной и той же клетки».

Я балдел от обоих.

Джейсон в свои тринадцать уже вымахал шести футов ростом. Парень подтянутый, мускулатурой не отличался, но вынослив, силён, всегда бодр. По физиономии его почти постоянно гуляла несколько смущённая кособокая улыбка. С детства блондин, волос жёсткий, как солома.

Диана ростом на пять дюймов меньше брата, смуглее. Кожа у неё на диво чистая, если не считать веснушек вокруг глаз. «Маска енота» — так называла она эту россыпь конопушек. Что мне в ней больше всего нравилось — это улыбка. Я уже дорос до возраста, когда такие детали ещё не осознаются, но уже производят сногсшибательное впечатление. В отличие от брата она улыбалась редко. Зато как улыбалась! Она вбила себе в голову — и совершенно напрасно, — что у неё слишком «лошадиные» зубы, и то и дело прикрывала рот рукой, особенно когда смеялась. Мне нравилось смешить её, но больше всего я балдел от её улыбки.

Как раз накануне Джейсон получил от отца отличный астрономический бинокль, мощный, дорогой прибор. Джейсон всё время крутил его в руках, наводил на плакат турфирмы, приклеенный над телеэкраном, воображая, что рассматривает юкатанский прибрежный городишко из-под Вашингтона. Наконец, он встал, вздохнул и решительно заявил:

— Надо всё-таки на небо глянуть.

— Вот ещё, — тут же отозвалась Диана. — Там холод собачий.

— Зато ясно. Давно уже не было ясных ночей. И не холодно вовсе, а приятная свежесть, прохладно.

— Утром на газоне снег лежал.

— Не снег, а иней, — поправил Джейсон.

— Уже поздно, за полночь.

— Ну и что. Пятница, ночь на выходной.

— Нам нельзя выходить из подвала.

— Нам нельзя мешать взрослым. Никто ни слова не говорил, что нельзя выходить из подвала. И никто нас не увидит, если ты боишься, что поймают.

— Ничего я не боюсь.

— Тогда в чём дело?

— Большая мне радость, слушать твой бубнёж, когда у меня ноги мёрзнут.

Джейсон повернулся ко мне:

— Тайлер, ты как считаешь? На небо стоит глянуть?

Вот чего я не люблю, так это их привычку притягивать меня в качестве арбитра. Невыигрышная позиция. Согласись я с Джейсоном — конечно, это не понравится Диане. Но если слишком часто соглашаться с Дианой, может создаться впечатление, что я в неё… ну, в общем…

И я вильнул:

— Даже не знаю, Джейсон, но что там не жарко, это уж точно.

Диана протянула мне руку помощи. Она и вправду положила ладонь мне на плечо и сказала:

— Да ладно. Лучше глотнём свежего воздуха, чем всё время выслушивать его причитания.

Мы похватали свои куртки в обширном тамбуре подвального этажа и выскочили наружу.

Не скажешь, что «большой дом» такая уж грандиозная постройка, ненамного он и больше среднего строения в нашем отнюдь не бедном пригороде. Вот участок он занимал на самом деле приличный. Гладко выстриженный газон тянулся чёрт знает докуда и переходил в неухоженный сосновый лесок, который пересекал средней загаженности ручеёк, чуть ли не речка. Для наблюдения за звёздами Джейсон почему-то выбрал середину луга-газона, на полпути к сосновому борку.

Октябрь выдался в том году мягкий, тёплый, но за день до того в бабье лето врубился грубиян-мороз с ледяным томагавком, и Диане, пожалуй, не приходилось слишком притворяться, усердно растирая замёрзшие бока. Мне, правда, воздух казался лишь приятно прохладным, на диво свежим. Небо оставалось ясным, трава почти сухая — значит, к рассвету её снова прихватит мороз. Ни луны, ни облаков. «Большой дом» сиял, как пикниковый пароход на Миссисипи, бросал из окон снопы хищного света, но мы по опыту знали, что, стоит лишь шагнуть за дерево, и ты как будто провалишься в чёрную дыру, как будто тебя и не было.

Джейсон улегся на спину и уставил бинокль в звёздное небо.

Я уселся возле Дианы, по-индейски скрестив ноги. Она вытащила из кармана куртки сигарету. Наверное, стащила у мамаши. Её мать, Кэрол Лоутон, кардиолог, заявляла, что больше не курит, но почему-то всегда прятала пачки сигарет в туалетном столике, в письменном столе и в кухне. Мне об этом сообщила мать.

Диана сунула сигарету меж своих пухлых губ, и пламя зажигалки просветило её прозрачные пальцы. Она выдула клуб дыма, тут же растаявшего во тьме.

Глянув на меня, она спросила:

— Хочешь затянуться?

— Ему двенадцать, — сурово одёрнул сестру Джейсон. — У него и без того есть над чем ломать голову. Не хватает ему ещё рака лёгких.

Теперь это вопрос чести.

— Конечно, — киваю я.

Диана передала мне сигарету. Я потянул в рот дым, стараясь не вдыхать его, чтобы не закашлять. Она вынула сигарету у меня изо рта:

— Не увлекайся.

— Тайлер, — обратился ко мне Джейсон. — Ты в звёздах разбираешься?

Я глубоко дышал, проветривая лёгкие свежим холодным воздухом.

— Ну дак…

— Я не о том, что ты вычитал в своей макулатуре. Хоть какие-нибудь названия звёзд знаешь?

Покраснеешь от такого вопроса… Но, слава богу, темно, незаметно.

— Арктур. Альфа Центавра, Сириус, Полярная…

— А где живут клингоны?

— Кончай придуриваться, — возмутилась Диана.

Они оба до чёртиков образованные, кто ж спорит.

Я тоже не дурак, но из другого диапазона, мне до них не доплюнуть. Они учатся в школе для вундеркиндов, а я ползаю в школьном автобусе до обычной местной средней. Одно из социальных различий. Они живут в Большом Бунгало, я с маманей в домишке на окраине их усадьбы. Их предки делают большие бабки — ну, приличные, во всяком случае — на своих рабочих местах, а моя мать следит за их домом. Мы эти различия сознаём, но на них не зацикливаемся, и они нам не слишком мешают.

— Ну ладно, — уступил Джейсон. — А Полярную найти сможешь?

Полярная звезда, путеводная. Читал я книжки о борьбе с рабством, о Гражданской войне XIX века. Встречалась там песня беглых рабов:

Вернётся солнце — значит, после зимнего солнцестояния в декабре. Перепёлки зимуют на юге. Большой ковш — Большая Медведица, ковш указывает краем черпака на север, к свободе. Я разыскал в небе ковш и не слишком определённо махнул рукой в его направлении.

— Видал? — торжествующе спросила брата Диана, как будто я помог ей выиграть очко в каком-то их споре, мне неизвестном.

— Ну, молоток, — похвалил меня Джейсон. — О кометах слыхал?

— Угу.

— Хочешь глянуть?

— А то…

Я кивнул и подвинулся к нему, всё ещё ощущая во рту гадостный привкус от сигареты. Джейсон показал, как лучше упереть локти в землю, вручил мне бинокль и помог навести фокус. Расплывчатые пятна превратились в сияющие точки, и я нашёл — или мне показалось, что нашёл — пятнышко в тёмной бездне меж звёзд, оставшееся расплывчатым.

— Комета… — учительским тоном начал Джейсон.

— Знаю, знаю, — затараторил я. — Снежный ком, летящий к солнцу.

— Можно, конечно, и так выразиться, — снисходительно согласился Джейсон. — Знаешь, откуда они прилетают? Из-за границы нашей Солнечной системы, из пространства за Плутоном, и до половины расстояния до ближайшей звезды. Холод там такой, что и представить невозможно.

Я несколько неуверенно кивнул. Космической фантастики я начитался предостаточно, чтобы развился во мне священный ужас перед необъятными, не знающими жалости межзвёздными просторами. Об этом приятно было размышлять с замиранием сердца, хотя и чувствовал я себя в результате таких размышлений жалкой козявкой.

— Госпожа, не желаете взглянуть? — обратился Джейсон к сестре.

— Это приказ?

— Не хочешь, не надо. Сиди, дыми своей вонючкой, разрушай лёгкие, если тебе так нравится.

— Верблюд ослячий, — буркнула Диана, вдавила окурок в траву и величественно вытянула руку приблизительно в моём направлении. Я передал ей бинокль.

— Поосторожнее, — предупредил Джейсон. Он успел влюбиться в свой новый инструмент. От бинокля ещё пахло упаковочной плёнкой и полистирольной пеной.

Диана поднесла бинокль к глазам, настроила его. Помолчала. Вздохнула устало и разочарованно:

— И знаешь, что я вижу сквозь эту штуку, глядя на звёзды?

— Ну?

— Звёзды. Всё те же звезды.

— Головой работай. Используй фантазию, воображение! — кипятился Джейсон.

— А на кой мне чёрт тогда бинокль?

— Я имею в виду, думай о том, что видишь.

— А-а-а… — протянула она и тут же с энтузиазмом воскликнула: — О-о-о! Джейсон! Я вижу…

— Ну что, что?

— Знаешь, ведь это же… Да-да, это Боженька! У него длинная белая борода. И в руке плакат. А на плакате большими буквами:

ДЖЕЙСОН КОЗЁЛ!

— Ах, как остроумно! Отдай, бестолочь. Играй в куклы.

Джейсон протянул руку за биноклем, но Диана, не обратив на него внимания, перевела бинокль на окна «большого дома».

Пьянка у них началась довольно поздно вечером, как обычно. Мать моя эти мероприятия считала чуть ли не правительственными встречами на высшем уровне, на которых заключались крупные сделки, но она склонна преувеличивать. Большинство гостей, по словам Джейсона, немалые фигуры в аэрокосмическом бизнесе и в политике. Не самые верхи вашингтонского истеблишмента, однако всё же «сливки общества» со связями на западе и в военно-промышленном комплексе. И-Ди Лоутон, пахан Дианы и Джейсона, устраивал такие вечеринки регулярно, примерно раз в квартал.

— Всё путём, — комментировала Диана. — На первом этаже пьют и пляшут. Больше пьют, чем пляшут. Жрать, похоже, уже перестали, прислуга сворачивается и скоро намылится по домам. Кабинет зашторен. И-Ди в библиотеке, точит лясы с парой пиджаков. Ф-фу! Один дымит сигарой!

— Ай-ай-ай! Ваше возмущение разыграно неубедительно, мисс Мальборо.

Не обратив внимания на замечание брата, Диана продолжила обзор с комментариями.

— Вот так всегда, — сокрушался Джейсон. — Сунь её носом во Вселенную, а она отвернётся и примется мух считать на потолке.

Я не нашёлся что ответить Джейсону. Как и многое другое, сказанное им, это казалось слишком высоколобным и слишком остроумным для меня, недосягаемым. Не созрел я для беседы с ним на равных.

— Моя спальня… Слава богу, пусто. Джейсона спальня… Тоже пусто, если не считать журнала под матрасом. «Пентхауз», раскрыт на развороте, естественно.

— Бинокль, конечно, что надо, но под матрас всё же не заглядывает, — проворчал Джейсон.

— Спальня предков… Пусто, — продолжила обзор Диана. — Гостевая спальня… — Она смолкла на полуслове.

— Что там? — заинтересовался Джейсон. Диана молча глядела, не говоря ни слова.

— Диана, — не выдержал я.

Прошло ещё несколько секунд. Диана вдруг передёрнула плечами, отвернулась и запустила биноклем в Джейсона, протестующе взвившегося и бросившегося спасать свою драгоценность от возможных повреждений. Мы не понимали, что с ней стряслось, но спросить не успели.

Звёзды исчезли.

* * *

Ничего особенного.

Именно так говорили очевидцы. Как будто ничего особенного и не случилось. Я смотрел в небо, не обращая внимания на очередную перепалку брата и сестры. Ничего особенного, лишь какое-то сияние, вспышка, что ли… и краткий миг полного ослепления. Я моргнул.

— Что там? Молния? — спросил Джейсон. А Диана вообще ничего не сказала.

— Джейсон… — Я продолжал моргать.

— Ну, что? Диана, если ты что-нибудь сломала…

— Да заткнись ты…

Я заклинающе поднял обе руки.

— Подождите, оба. Гляньте. Где звёзды?

Джейсон и Диана враз вздёрнули головы.

* * *

Из нас троих лишь Диана могла всерьёз поверить, что звёзды вдруг «погасли», как будто свечки, задутые порывом ветра. Джейсон настаивал, что это невозможно. Ведь свет от звёзд доходит до нас за сто, сто тысяч, сто миллионов лет, в зависимости от того, как далеко звезда от нас находится. И если они вдруг разом погаснут, то свет от них не исчезнет одновременно. К тому же, добавил я, солнце-то не погасло, а оно ведь тоже звезда. Оно ведь светит, хоть и на другую сторону планеты.

Конечно светит, поспешно согласился Джейсон и тут же добавил:

— А если нет, то мы к утру превратимся в сосульки.

Значит, звёзды продолжали светить, но мы их почему-то перестали видеть. Они не исчезли, но что-то затмило их. Да, небо почему-то вдруг покрылось тьмой. Да, это тайна… гм… покрытая мраком, в буквальном смысле. Но не катастрофа.

Однако реплика Джейсона застряла у меня в сознании. Что, если солнце и вправду… погасло?.. исчезло? Я представил снег, медленно парящий в воздухе, во мраке, затем сам воздух, кристаллизирующийся в снег, и всех людей планеты, погребённых под снежным одеялом выдыхаемого пара. Куда комфортнее предположить, что звёзды просто скрылись за какой-то завесой. Но за какой?

— Очевидно, что-то громадное. И быстрое. Тайлер, ты это видел. Как это выглядело, они все сразу исчезли, или что-нибудь успел заметить, какое-нибудь движение?

Я сказал, что звёзды как будто вспыхнули ярче и потом все одновременно исчезли.

— В жопу ваши гребаные звёзды! — взорвалась Диана.

Я вздрогнул. Не её словарь всё-таки. Хотя мы с Джейсоном, учитывая наш «двузначный» возраст, уже весьма свободно обходились со словами, ранее считавшимися запретными. Многое тем летом здорово изменилось.

Джейсон понял, как напугана Диана.

— Не думаю, что произошло что-то слишком опасное, — с деланым равнодушием заявил он. Не слишком убедительно это у него прозвучало.

— Я замёрзла, — капризным тоном объявила Диана.

И мы поплелись к «большому дому», поглядеть, что покажут Си-Эн-Эн и Си-Эн-Би-Си. Почерневшее небо безмерно раздражало нас, давило на плечи. Такого неба я в жизни ещё не видел.

* * *

— Надо сказать И-Ди, — решил Джейсон.

— Вот и скажи, — сердито буркнула Диана.

Джейс и Диана называли родителей по именам, потому что Кэрол Лоутон считала такой способ общения с детьми прогрессивным. Реальность оказалась сложнее. Кэрол проявляла себя матерью терпеливой, спускала детям многое, но слишком глубоко в их жизнь не вникала. И-Ди же сосредоточивался на наследнике, то есть на Джейсоне. В результате сын отца боготворил, а дочь боялась.

Я же и мысли не допускал, что осмелюсь показаться во «взрослой зоне» их дома, да ещё и в разгар этакого разгула. И мы с Дианой скрылись в демилитаризованной зоне, поджидая Джейсона за дверью, в соседней комнате. Деталей контакта мы, конечно, не разобрали, но по раздражённому тону И-Ди можно было понять, что беседа оказалась несколько односторонней. Джейсон вылетел оттуда покрасневший: он еле сдерживал слёзы. От греха подальше я распрощался и направился к задней двери.

В коридоре меня догнала Диана. Она схватила меня за запястье, остановила:

— Тайлер, оно взойдёт? Солнце. Утром, я имею в виду. А что, если миру конец, а, кроме нас троих, об этом никто и знать не желает?

Нельзя сказать, что голос её звучал оптимистически. Я хотел ляпнуть что-нибудь легкомысленное, вроде «хуже смерти ничего не случится», но тон её и на меня повлиял.

— Да ничего страшного, — улыбнулся я через силу. Она поймала мой взгляд:

— Ты уверен?

Я снова попытался улыбнуться.

— На девяносто процентов.

— Но ты ведь сегодня не заснёшь.

— Пожалуй… — Действительно, ко сну меня, не смотря на поздний час, не клонило.

Она изобразила рукой телефонную трубку:

— Я позвоню тебе.

— Конечно, звони.

— Я тоже вряд ли засну. И… Конечно, это звучит глупо… Но, если я засну, позвони мне, как только покажется солнце.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Как я мог ей отказать…

* * *

Мы с матерью занимали аккуратный дощатый домик на восточной окраине поместья Лоутонов. С обеих сторон от крыльца за заборчиком из сосновых реек росли и цвели несколько кустов поздних садовых роз. Последние лепестки опадали уже глубокой осенью, их сдували порывы ледяного ветра. Этой безлунной, безоблачной, беззвёздной ночью электрическая лампочка над крыльцом сияла путеводным маяком.

Я вошёл, не поднимая шума. Мать давно заснула. В жилой комнате полный порядок, если не считать пустого стопарика. Пять дней в неделю мать не пила ничего, крепче чаю, но под выходные позволяла себе расслабиться и доставала из буфета бутылку виски. Она охотно признавалась, что есть у неё два порока. Один из них — выпивка наедине с собою в пятницу вечером. Насчёт второго я её как-то спросил, и она, смерив меня долгим взглядом, процедила с усмешкой:

— Твой папочка.

Я не стал развивать тему.

Я растянулся на диване с книгой, углубился в чтение. Вскоре позвонила Диана и сразу спросила:

— Ты телевизор включал?

— Нет. А стоит?

— Не трудись. Ничего там нет.

— Ну-у… Может, потому что два ночи?

— Нет, не в этом дело. Абсолютно ничего. Только местный кабельный, дует инфорекламу. Что бы это значило, Тайлер?

А означало это, что все спутники исчезли с орбит, как и звёзды. Телекоммуникационные, метеорологические, военные, навигационные — все «выключились» в мгновение ока. Но я этого ещё не знал и потому не смог объяснить Диане.

— Да много чего могло бы значить.

— Я, знаешь, боюсь.

— Брось, нечего особенно бояться.

— Надеюсь. Хорошо, что ты не спишь. Мне так спокойнее.

Она снова позвонила через час, сообщила, что сдох Интернет. Местное телевидение начало передачу об отмене полётов из аэропорта Рейгана и из региональных аэропортов. Людям предлагалось наводить справки по телефонам.

Но я видел из окна своей спальни огни самолётов и сообщил об этом Диане. Очевидно, летали военные. Как будто фальшивые звёзды метались по небу.

— Может быть, что-нибудь контртеррористическое, — предположил я.

— Джейсон у себя возится с приёмником. Поймал Бостон и Нью-Йорк. О военных полётах сообщали, о закрытии аэропортов тоже, но ни слова о террористах. И вообще ничего о звёздах.

— Не могли они не заметить.

— Если и заметили, то не говорят. Может, им приказали молчать. О восходе солнца тоже молчат.

— А с чего бы им упоминать восход? Оно когда взойдёт, через час? Над океаном его уже видно. На Атлантическом побережье. С морских судов. Да и мы скоро увидим.

— Надеюсь, — её голос звучал обеспокоенно. — Надеюсь, что ты прав.

— Вот увидишь.

— Мне нравится тебя слушать, Тайлер. Я не говорила тебе об этом? У тебя голос такой… успокаивающий.

Даже если я этим голосом несу несусветную чушь.

То, что она мне сказала, не могло мне не понравиться. Я ей, конечно, в этом не признавался, но думал, когда она повесила трубку. Думал о тёплом чувстве, вызванном её словами. Недоумевал, что бы всё это означало. Диана старше меня на год, куда образованнее. С какой же стати я вдруг ощутил себя каким-то её защитником, что ли… чуть ли не покровителем. Захотелось оказаться рядом, прикоснуться к её лицу, заверить, что всё будет хорошо. Эти ощущения оказались для меня почти столь же загадочными и тревожными, сколь и внезапное зачернение неба.

В следующий раз она позвонила без десяти пять. Сон меня уже почти одолел, хоть я и лежал полностью одетый. Я выхватил трубку из кармана и рявкнул спросонья:

— Алло!

— Снова я, Тайлер. Ещё темно.

Я покосился в окно. Действительно, тьма. Потом перевёл взгляд на часы:

— Да ведь… рановато ещё, Диана.

— Ты спал? Я тебя разбудила?

— Нет-нет.

— Спал, спал. Счастливчик. Темно, холодно. Я глянула на наружный термометр за окном в кухне — тридцать пять по Фаренгейту. Нормально, что такая температура?

— Вчера то же самое было.

— Джейсон заперся у себя, химичит с радио. Родичи… э-гм… дрыхнут родичи, отсыпаются. А у тебя мать встала?

— Рано ещё, Диана. Да и выходной у неё. — Я исподлобья глянул в окно. Разумеется, в это время тьма уже должна бы понемногу разбавляться светом. Хоть лучик бы… Всё легче стало бы на душе.

— Ты её не будил?

— Ну, Диана, зачем? Что, она звёзды вернёт, что ли?

— Вряд ли. — Она помолчала. — Тайлер…

— Я слушаю, слушаю.

— Что ты помнишь…. самое первое?

— Э-э… сегодня?

— Нет. Вообще. Самое первое воспоминание в жизни. Может, вопрос и дурацкий, но мне кажется, стоит минут на десять отвлечься, поговорить о чём-то другом, не о небе и звёздах.

— Первое, что я помню… — я призадумался. Пожалуй, это в Лос-Анджелесе. Перед тем как мы переехали на восток. То есть когда отец ещё был жив и работал на И-Ди и его молодое предприятие в Сакраменто. — У нас была большая квартира с белыми шторами в спальне. И я помню, как эти шторы развевались на ветру. Солнце, окна распахнуты, свежий ветер… — Я снова увидел эти развевающиеся шторы, как будто ощутил дуновение ветерка. Потом видение растаяло, и я спросил: — А ты?

Первое воспоминание Дианы тоже относилось к Сакраменто, но имело совершенно иной характер. И-Ди устроил детям экскурсию по предприятию, уже тогда имея в виду, в первую очередь, Джейсона как своего наследника. Диане запомнились громадные перфорированные балки, металлические полы, громадные барабаны сверкающей алюминиевой фольги, постоянный шумовой фон. Всё такое громадное, подавляющее, как будто замок сказочного гиганта, захватившего в плен её отца.

Гнетущее воспоминание. Она чувствовала себя там брошенной, забытой среди множества металлических монстров.

Поговорили о воспоминаниях, и Диана снова забеспокоилась:

— Посмотри на небо.

Я выглянул в окно. Над горизонтом появился свет. Достаточно света, чтобы разбавить ночную черноту каким-то сине-фиолетовым оттенком.

Не хотелось выдавать своего облегчения.

— Ну вот, ты оказался нрав, — облегчённо вздохнула Диана. — Солнце всё-таки встаёт.

Только это оказалось не солнце. Хитрая фабрикация, умелое надувательство. Но мы тогда ни о чём не догадывались.

Доживаем до совершеннолетия в кипящей воде

Те, кто помладше, часто меня спрашивают: почему не было паники? Почему никто не метался сломя голову? Грабежи, мародёрство, погромы — где всё это? Почему ваше поколение согласилось на это без тени протеста?

Иногда я отвечаю: да ведь случались же всякие ужасы.

Иногда иначе: но мы ничего не понимали. А если бы поняли, то что бы могли поделать?

А иной раз отвечаю притчей, байкой о лягушке.

Сунь лягушку в кипяток — она тут же выпрыгнет оттуда.

Положи её в горшок с приятной тёплой водицей, поставь горшок на плиту, разогрей медленно, без спешки — и лягушка сварится, так ничего и не успев сообразить.

Конечно, угасание звёзд медленным процессом не назовёшь, но оно не повлекло за собою прямых сиюминутных несчастий катастрофического масштаба. Конечно, для астронома или стратега это сильнейший удар, повергающий в состояние ужаса. Но для парня с улицы, скажем, для водителя автобуса или продавца, бармена, официантки это лишь тёплая водица.

Англоязычные средства массовой информации окрестили это явление «Октябрьским феноменом». Термин «Спин» прижился не через год и не через два. Первым очевидным следствием стало крушение многомиллиардного бизнеса орбитальной спутниковой индустрии. Системы телевизионного вещания, коммуникации, в том числе телефонной связи, навигационные локаторы, системы разведки, интернет… Метеорологам пришлось вернуться к древним процедурам вычерчивания изобар и изотерм, вместо небрежного просматривания подаваемых спутниками карт. Безуспешными остались многочисленные попытки установить связь с международной космической станцией. Коммерческие запуски с мыса Канаверал, из Байконура и Куру пришлось отложить «на неопределённый срок».

Ничего доброго не принёс этот феномен таким корпорациям, как «Дженерал Электрик» — «Амери-ком», AT&T, «Комсат», «Хьюз коммюникейшнз» и множеству подобных.

На мир посыпались кошмары, но сведения об этих кошмарах распространялись медленно, так как системы связи оказались парализованными. Новости не успевали просачиваться сквозь трансатлантический оптоволоконный кабель. Лишь через неделю до нас дошло известие об ошибочном или случайном запуске пакистанской ракеты «Хатф-5», оснащённой ядерной боеголовкой. Сбившись с курса, ракета уничтожила плодородную долину в Гиндукуше. Этот первый случай боевого применения атомного оружия с 1945 года, к счастью — можно и так выразиться, несмотря на трагические его последствия, — остался единичным, а ведь на грани уничтожения оказались Тегеран, Тель-Авив, Пхеньян.

* * *

Успокоенный состоявшимся, несмотря на мои опасения, восходом, я заснул и проспал до полудня. Когда я встал, оделся и вышел в наш «парадный зал», мать стояла перед телевизором, всё ещё в своём стёганом халате, нахмурившись, глядела на экран. Я спросил, завтракала ли она. Она ответила отрицательно, и я отправился на кухню готовить завтрак на двоих.

Той осенью ей было сорок пять. Если бы меня попросили описать её одним словом, я бы сказал, что она «серьёзная». Сердилась она крайне редко, а плакала на моих глазах лишь один раз, когда полицейские сообщили ей — это было ещё в Сакраменто, — что отец разбился на скорости в восемьдесят миль в час возле Вакавиля, возвращаясь домой из деловой поездки. Я видел её лишь такой, но кто-то видел её и другой. На полке в жилой комнате стоял портрет стройной красавицы, вызывающе глядящей в объектив. Я аж вздрогнул, когда мать в ответ на мой вопрос сказала, что на портрете изображена она — ещё до моего рождения.

Сейчас она не скрывала, что телевизор её не радовал. Местная станция без передышки давала новости, повторяя сообщения, полученные от коротковолновиков-любителей, и расплывчатые успокаивающие пресс-релизы федерального правительства.

— Тайлер, — сказала она, кивнув мне на стул, — я ничего не понимаю… Что-то ночью произошло.

— Знаю. Я сам видел, прежде чем лёг.

— Сам видел? А почему меня не разбудил?

— Да… не знаю…

Но она не рассердилась.

— Да и к лучшему, Тай. Ничего я не потеряла.

Смешно, у меня такое ощущение, как будто я всё ещё сплю.

— Звёзды… — изрёк я глубокомысленно.

— И Луна, — добавила мать. — О Луне ещё не слыхал? Никто нигде во всем мире ни звёзд, ни Луны не видел.

* * *

Луна — ещё тот фокус.

Я посидел рядом с матерью, потом оставил её перед телевизором и под её напутствие: «Вернёшься засветло сегодня!» — поплёлся к «большому дому». Я постучал в заднюю дверь, которой пользовались повариха и дневная горничная, хотя Лоутоны демократично избегали называть этот вход «служебным» или «для прислуги». Через эту же дверь по рабочим дням входила моя мать, чтобы заняться хозяйством Лоутонов.

Впустила меня миссис Лоутон, мать близняшек. Она посмотрела на меня пристально и кивнула в направлении лестницы. Диана ещё спала, дверь её комнаты была закрыта. Джейсон ещё не ложился и не собирался. В своей комнате он уткнулся носом в шкалу коротковолнового приёмника.

Комната Джейсона мне казалась пещерой Аладдина, полной сокровищ, о которых я и мечтать не смел. Компьютер самоновейшей модификации, канал подключения к интернету шириной с Гудзон, выбор провайдеров — хоть задом ешь. И телевизор, хоть и бэушный, но вдвое больше, чем в нашей гостиной. На всякий случай я сообщил ему то, что узнал от матери:

— Луна тоже пропала.

— Интересно, да? — Джейсон встал и с наслаждением потянулся. Затем запустил пальцы в разлохмаченные космы. Со вчерашнего дня он ещё не переодевался. Небывалое явление. Записной кандидат в гении, он обычно вёл себя не так, как положено гению из телесериалов. Не спотыкался о собственные пятки, не заикался, не корябал алгебраических уравнений на стенках. В этот раз он, однако, выглядел несколько более «телегениальным». Казался рассеянным, во всяком случае. — Ну, Луна-то, положим, никуда не делась. Да… Куда бы ей деваться… М-м… Если верить радио, приливы и отливы на Атлантическом побережье такие же. Значит, здесь она. А если Луна здесь, то и звёзды тоже… можно думать…

— Так почему же мы их не видим?

Он насупился:

— Спроси что-нибудь полегче. Ну, можно, конечно, сказать, что явление оптического характера. Хотя бы отчасти.

— Глянь в окошко, Джейс. Солнце-то тут. Что за оптика пропускает Солнце, но прячет звёзды и Луну?

— Опять же: откуда я знаю? А что ещё, если не оптика? Кто-то спёр Луну и звёзды и удрал с ними?

Я подумал, что, скорее, кто-то спёр Землю, засунул её в мешок для какой-то неизвестной даже Джейсону надобности.

— Насчёт Солнца всё-таки интересно, — продолжал Джейсон. — Значит, не оптический заслон, а оптический фильтр. Интересно…

— И кто же этот фильтр установил?

— Откуда я… Что-то ты много гадаешь. Почему кто-то обязательно должен что-то устанавливать? Мало ли что случилось по неизвестной нам причине… Раз в миллион лет чего не стрясётся… Там, магнитные полюса перевернутся… Местами поменяются. Если что-то произошло, необязательно за этим кроется какой-то шибко умный злоумышленник.

— Может, и кроется.

— Знаешь, много чего может быть.

Я немало натерпелся насмешек над моей чрезмерно горячей любовью к научной фантастике и потому не выронил вертевшееся на языке слово «инопланетяне». Но о чём ещё мог я подумать? И не только я один. Даже Джейсон вынужден был согласиться, в свете развития событий, что мысль о вторжении постороннего, неземного разума вовсе не столь уж абсурдна.

— Следующий вопрос, — напирал я, — какая у них цель?

— Я бы предложил два варианта: спрятать что-то от нас или спрятать нас от чего-то.

— А отец твой что думает?

— Не спрашивал. Весь день висит на телефоне. Может, пытается сбыть свой пакет «Дженерал телефон энд электроникс». — Он, конечно, шутил, но для меня его шутка послужила первым намёком на возможные последствия событий для аэрокосмической промышленности в целом и для семьи Лоутонов в частности. — Я сегодня не спал, боялся пропустить что-нибудь интересное. Завидую сеструхе. Дрыхнет без задних ног. «Разбудите меня, если что-нибудь интересное…»

Я, конечно, обиделся за Диану:

— Она тоже не спала.

Вот я и влип!

— Откуда ты знаешь?

— Ну… мы по телефону говорили.

— Она тебе звонила?

— Ну да… Перед рассветом.

— Ха, Тайлер, а чего ты покраснел как рак?

— Ничего я не краснел…

— В зеркало глянь!

Меня спас резкий стук в дверь. В комнате появился И-Ди Лоутон, по виду которого можно было заключить, что и он не слишком долго спал в эту ночь.

Папаша Джейсона и с виду не сахар, и на вкус. Крупный, крепкий, плечи широкие, вспыхивает легче керосина, угодить ему крайне трудно. В выходные, когда дома, носится грозой, гремит громом и мечет молнии. Мать как-то сказала, что он не из тех, чьё внимание приятно. И что она не понимает Кэрол, как она решилась выйти за такого.

Его не назовёшь самородком, добившимся делового успеха своими собственными силами. Дед его, основатель весьма солидной юридической конторы в Лос-Анджелесе, уже удалившись от дел, поддерживал своим капиталом начинания внука. Но и внук деда не подвёл, продвинулся в высотном приборостроении и в технологии воздухоплавания, пробился, не гнушаясь в случае необходимости и применением локтей.

Вошёл Лоутон-старший насупленным. Он упёрся в меня взглядом и пророкотал:

— Извини, Тайлер, но мне нужно потолковать с Джейсоном наедине. Отправляйся пока домой.

Джейс не возражал, да и я не горел желанием оставаться. Натягивая на ходу куртку, я спустился по лестнице и покинул дом тем же путём, через заднюю дверь. Затем провёл не один час на берегу ручья, пуская «блинчики» и наблюдая за белками, без устали таскавшими припасы в свои тайные зимние хранилища.

* * *

Солнце, Луна, звёзды…

В последующие годы подросли дети, никогда не видевшие Луны собственными глазами. Люди на пять-шесть лет младше меня уже не могли вспомнить звёзд, кроме как по фильмам да рассказам. Мне было лет тридцать, когда я поставил для дамы, несколько меня младшей, песню Антонио Карлоса Жобима «Ночная тишь, затихли звёзды». Глядя на меня серьёзными глазами, она спросила:

— А что, звёзды здорово звенели?

Мы лишились не просто светящихся точек в небе. Исчезло ощущение своего места. Земля кругла, Луна обращается вокруг Земли, Земля колесит вокруг Солнца — большей космологии и не надо обычному человеку, и после школы мало кто задумывался над этими зазубренными истинами. Но люди лишились знакомых точек опоры и почувствовали себя обокраденными.

Насчёт Солнца официальное сообщение огласили лишь на вторую неделю после исчезновения звёзд.

На первый взгляд ничего с ним не стряслось. Светило продолжало двигаться по расчётной орбите, восходы и заходы чередовались по расписанию, дни Северного полушария укорачивались согласно времени года. Вроде и не о чем беспокоиться. Многое на Земле — да и сама жизнь — зависит от солнечного излучения. В этом отношении всё казалось в полном порядке. Глянь на него невооружённым глазом — та же жёлтая звездулька класса G, на которую мигали и щурились бессчетные поколения живых существ. А иные и не мигая смотрели.

Однако куда-то исчезли с Солнца пятна, протуберанцы и вспышки.

Солнце — организм буйный, непредсказуемый. Оно кипит, бушует, гремит энергетическими громами. Оно окатывает окружающее пространство потоками заряженных частиц, и эти частицы уничтожили бы на Земле всё живое, если бы не магнитное поле земного шара. Но с момента превращения наше Солнце стало однородным геометрически правильным шаром без каких-либо изъянов, постоянной яркости. С севера пришли сообщения об исчезновении полярного сияния, вызываемого взаимодействием магнитного поля Земли с исходящими от Солнца потоками заряженных частиц. Как будто неудачную пьесу сняли со сцены.

Ещё одного атрибута лишилось ночное небо: падающих звёзд. Ежегодно Земля прибавляла в весе на восемьдесят миллионов фунтов за счёт падения на неё фрагментов космического вещества, звёздной пыли. Большая часть этих даров Вселенной сгорала в атмосфере. Но после Октябрьского феномена нигде на Земле не смогли более зарегистрировать ни падения метеоритов, ни даже микроскопических частиц Браунли. В астрономическом смысле ситуацию можно было обозначить как оглушительное молчание.

Даже Джейсон не сумел это объяснить.

* * *

Итак, Солнце оказалось вовсе не солнцем, но оно продолжало светить и греть, даже поддельное. Дни тянулись, бежали, сменялись; недоумение росло и крепло, но ощущение опасности притупилось. Вода вокруг лягушки, стало быть, не кипела, а оставалась приятно тёплой.

Материала для размышлений, обсуждений и сплетен хватало. И не только в небе, но и на земле. Разлаженные спутники не только нарушили связь, они лишили возможности наблюдать за местными войнами. Умные бомбы мгновенно поглупели, лишившись системы навигации. Волоконная оптика переживала бум. Вашингтон со скучной регулярностью издавал извещения о том, что «не существует данных о враждебных намерениях со стороны какой-либо страны или организации» и что «лучшие умы нашего поколения неустанно работают с целью понять, объяснить характер происшедшего и устранить негативные последствия изменений, убрать преграду между нами и остальной Вселенной».

Утешительный словесный салат прикрывал неспособность администрации определить врага, земного или внеземного, способного на подобные действия. Враг ускользал. Начали поговаривать о «гипотетическом доминирующем интеллекте». Не в состоянии выглянуть за стены тюрьмы, мы принялись обследовать её закоулки.

Джейсон весь остаток октября не покидал своей комнаты. Всё это время я с ним не общался, увидел его мельком, лишь когда близнецов увозил мини-автобус школы Райса. Но Диана звонила мне почти каждый вечер, обычно часов около десяти-одиннадцати, когда вероятность поговорить без помех достигала максимума. Я с плохо поддающимся объяснению трепетом ожидал её звонков.

— Джейсон не в духе, как в воду опущенный, — сказала она мне однажды. — Он говорит, что, если мы не знаем, что случилось с Солнцем, то мы ничего вообще не знаем.

— Он, пожалуй, прав.

— Но для него это случай почти религиозный. Он просто влюблён в карты, чуть не с рождения. Ты знал это, Тайлер? Он разбирался в картах, ещё не умея читать. Ему нравилось знать, где он находится. Это придавало смысл вещам, так он говорил. Я любила слушать его рассуждения о картах. А теперь он расстроен больше, чем большинство народу. Он не знает, где он, не знает, где что находится. Он потерял свою карту!

Конечно, кое-что начало выясняться чуть ли не сразу. Военные принялись собирать осколки свалившихся спутников. Зная орбиты, нетрудно было приблизительно определить, куда они должны были свалиться. О многом говорили эти обломки. Но немало потребовалось времени, чтобы информация достигла даже располагающего весьма обширными связями И-Ди Лоутона.

* * *

Первая зима беззвёздных ночей выдалась душной, стесняла, как смирительная рубашка. Выпал снег, причём рано и надолго. Мы жили под самым Вашингтоном, федеральной столицей, но Рождество выдалось, как в традиционно заснеженном Вермонте. Мировые новости не радовали. С трудом сколоченный мир между Индией и Пакистаном подрывали пограничные инциденты. Работы под эгидой ООН по обеззараживанию местности в Гиндукуше привели к потере ещё десятков человеческих жизней. В Африке войны тлели и вспыхивали, хромали от войны к резне и обратно. Войска развитых стран оттянулись для перегруппировки. Цены на нефть постоянно летели вверх. Мы с матерью в течение всех холодов держали термостат ниже комфортной температуры, до самой весны — когда вернулось солнце под крик перепёлки.

Знаменательно, однако, что род человеческий под давлением необъяснимой угрозы не поддался соблазну ввергнуть планету в хаос всеобщей войны — к чести его будь помянуто. Коррекция приоритетов привела к переориентации деловой жизни и к её нормализации на определённом уровне, и весной эту «новую нормализацию» уже обсуждали вовсю. Все понимали, что в новых условиях на дальнюю перспективу придётся учитывать рост затрат… только ведь на дальнюю перспективу все мы оказывались покойниками.

Заметно изменилась моя мать. Она как-то смягчилась, с наступлением тёплых дней лицо её стало менее напряжённым. Джейсон тоже изменился, покончил, наконец, со своим добровольным затворничеством. Диана вызывала у меня беспокойство. О звёздах она вообще говорить не хотела, а недавно принялась допрашивать меня, верю ли я в Господа. И не думаю ли я, что Он стоит за всеми этими октябрьскими дрязгами. Я ей сказал, что над этим не задумывался. Наша семья набожностью не отличалась. Честно говоря, божественная тема меня раздражала.

* * *

Летом мы в последний раз пустились на велосипедах на Фэйруэй-Молл. Туда мы уже тысячу раз гоняли. Джейсон и Диана для такого мероприятия уже числились переростками, но за семь лет жизни на участке «большого дома» эта летняя субботняя прогулка стала традицией. Дождливые или слишком жаркие дни мы, конечно, пропускали, но при хорошей погоде как-то само собой получалось, что мы встречались у въезда на территорию Лоутонов.

В тот раз воздух, солнце, ветерок ласкали всё живое, грех было не прокатиться. Окружающий мир как будто убеждал нас, что всё вокруг в полном порядке, а ведь вот уже десять месяцев прошло… Даже если мы, как Джейс иной раз скептически замечал, превратились из «дикорастущей» в «возделываемую планету», огороженную неизвестным садовником.

Джейсон щеголял на дорогом «горном» велосипеде, Диана ёрзала по седлу «дамского» экземпляра той же ценовой категории. Я оседлал вполне созревший для помойки экземпляр, купленный для меня матерью по случаю на каком-то блошином рынке. Неважно. Главное — приятный хвойный воздух, часы досуга в нашем распоряжении. Я остро ощущал это, Диана тоже. Кажется, даже Джейсон чувствовал то же самое, хотя в движениях его, пожалуй, чувствовалась какая-то нерешительность. Я отнёс это на счёт напряжения, вызванного надвигающимся учебным годом. Дело было в августе. Джейс учился по уплотнённой программе, а «Раис» и без всяких уплотнений известна как школа «высокого давления». В течение прошлого года он специализировался на физике и математике и сейчас мог бы их запросто преподавать. Но следующий семестр его озадачивал. Латынь! Мёртвый язык. «Кому она, на хрен, нужна! Кто читает её, кроме самих преподавателей? Всё равно что учить „Фортран“. Всё, что надо, уже давно перевели. Что, я лучше стану, если смогу читать Цицерона на латыни? Нет, надо же — Цицерона! Алан Дершовиц Римской республики…»

Я не слишком серьёзно воспринимал его причитания. Дело в том, что эти поездки традиционно сопровождались чьими-то ламентациями. Кто такой Алан Дершовиц, я тоже представления не имел. Вероятно, кто-то из его одноклассников. Но Джейсон относился к своим горестям серьёзнее. Он привстал на педалях и слегка оторвался от нас.

Дорога скользила мимо ухоженных участков с вылизанными газонами перед пряничными пастельных тонов домами. На газонах крутились реактивные поливалки, рассыпая радужные брызги. Пусть солнце и фальшивое, но свет его всё же преломлялся во множество радуг под сенью вековых дубов.

Через десять-пятнадцать минут лёгкой, приятной езды впереди замаячил верх Бантам-Хилл-роуд — последнее препятствие на пути к цели. Подъём крутой, зато спуск с холма пологий, длинный и приятный, до самой стоянки Фэйруэй-Молл. Джейс уже одолел четверть подъёма. Диана повернулась ко мне:

— Догоняй!

Только этого мне и не хватало. У двойняшек день рождения в июне, у меня — в октябре. Каждое лето наступал период, когда они оказывались старше меня не на один, а на целых два года. Им уже по 14, а мне ещё целых четыре долгих месяца жалких 12. Эта разница каким-то образом автоматически приносила с собой и физическое превосходство. Конечно, Диана прекрасно знала, что мне не догнать её на подъёме, но это не помешало ей налечь на педали. Я вздохнул и попытался выжать из своей скрипучей развалины всё, что можно. Куда там! Диана на своей цельноалюминиевой хреновине отрывалась всё дальше. Троица малышек, рисовавших мелом на тротуаре, прыснула от неё по сторонам. Она на мгновение обернулась ко мне, как бы подбадривая, одновременно дразня.

Подъём давался ей не так уж легко, но она переключила скорость и продолжала взбираться на холм. Джейсон уже остановился на самом верху, опёрся на одну ногу и разглядывал нас с непонятным выражением лица. Я пыхтел, выбиваясь из сил, но древняя конструкция неумолимо замедляла ход. Пришлось, в конце концов, слезть и вести её дальше за руль.

Диана улыбалась мне, и я её поздравил:

— Ты выиграла.

Её реакция на поздравление меня удивила:

— Ладно, Тайлер, не сердись. Я понимаю, что это несправедливо.

Далее дорога упиралась в тупик, а окружающие участки размечали столбики с натянутыми между ними бечевками. Дома здесь ещё предстояло выстроить. К рынку в западном направлении вёл песчаный склон с плотно убитой земляной тропой, пронизывающей заросли подлеска и кустарника.

— Внизу увидимся, — бросила Диана, срываясь с места.

* * *

Мы заперли велосипеды в стойке на автостоянке и вошли в стеклянный пассаж торговых помещений.

Здесь с октября мало что изменилось. Газеты и телевидение могли бить во все колокола, но до рынка этот трезвон как будто не доходил. Ассортимент, однако, учитывал события внешнего мира. Никто не торговал больше блюдцами параболических спутниковых антенн, а книжные стойки пестрели обложками, обещавшими разложить по полочкам все секреты «октябрьского феномена». Джейсон ткнул пальцем в глянец попугайной синей с золотом обложки, связывающей событие с библейскими пророчествами, и презрительно фыркнул:

— Провидцы хреновы… Напророчили то, что уже произошло.

Диана придавила его строгим взглядом:

— Не следует смеяться над чем-то лишь потому, что сам в это не веришь.

— Уточняю: меня рассмешила эта идиотская обложка. Книжицу-то я, сама понимаешь, не читал.

— Может, и стоило бы прочесть.

— На кой? С чего это ты в неё так влюбилась с первого взгляда?

— Я ни во что не влюбилась. Но Бог и «Октябрьский феномен»… Может быть, не мешало бы рассмотреть, как это связано. И ничего смешного я тут не вижу.

— Нет, дорогая, именно это курам на смех.

Диана закатила глаза, горестно вздохнула и отошла прочь. Джейс пожал плечами и сунул книжку обратно на стойку.

Я сказал ему, что народ хочет разобраться в сути явления, потому и бросается в разные стороны. Он скривил губы:

— Чаще твой «народ» симулирует глубокие познания в предмете, в котором ни черта не смыслит, игнорируя очевидное. Защитный механизм отрицания. Слушай, Тайлер, хочешь узнать кое-что интересненькое?

— Ну дак…

— Это пока что совершенно сверхсекретно. — Он понизил голос до шёпота, чтобы даже Диана, шагавшая чуть впереди, не смогла услышать дальнейшее: — Не для разглашения.

Одна из занятных особенностей Джейсона — он часто узнавал о важных решениях и событиях за день-два до того, как о них сообщали вечерние новости. «Райс-академи», конечно, солидная школа, но не единственный источник образования Лоутона-младшего. Может быть, более важным источником знаний стала для него «вечерняя школа», в которой его наставником выступал И-Ди, просвечивавший для него грязные кишки бизнеса, связи между технологией, наукой и рычагами политической машины, посвящавший сына в тайны среды, в которой тёрся сам. Потеря спутников связи заставила обратить внимание на высотные аэростаты (стратостаты) — как раз то, чем, в частности, занималась фирма Лоутона. «Попутная» технология покинула свою нишу, вышла на передний план, и И-Ди оказался в числе первых, до ушей которых доходили важнейшие новости. Потому-то его четырнадцатилетний сын иной раз узнавал то, о чём, упаси бог, не должны были пронюхать конкуренты.

И-Ди, разумеется, не подозревал, что Джейс выбалтывал эти секреты мне. Но я свято хранил тайну — да и с кем бы я ею мог поделиться? Других друзей у меня, по сути, не было. В этом предместье нуворишей сын матери-одиночки, зубрила без явной склонности к лидерству и хулиганству, конечно же, не считался завидным знакомым местной малолетней публики.

Джейсон склонился к моему уху и перешёл на еле слышный шёпот:

— Слышал о троих русских космонавтах? Тех, что были на орбите в прошлом октябре.

Конечно, я помнил, что этих ребят полагали погибшими тогда, в момент Большого Затмения.

— Один из них жив. Он в Москве. Русские не слишком разговорчивы, но болтают, что он совершенно свихнулся.

Я уставился на Джейсона широко раскрытыми глазами, но больше он ничего мне не поведал.

* * *

Больше десятка лет пролетело, прежде чем огласили правду об этом случае. Прочитав об этом — случай упоминался вскользь в истории ранних лет «Спина», — я сразу вспомнил разговор с Джейсоном. Произошло примерно следующее.

Трое русских космонавтов в тот роковой вечер находились на орбите, вне обречённой станции. Завершив задачу, они как раз в неё возвращались. Чуть за полночь (по времени нашего Атлантического побережья) их старший, полковник Леонид Главин, заметил исчезновение сигнала наземного командного центра и попытался выйти на связь — безуспешно.

Само по себе происшествие не из приятных, но космонавтов поджидало куда более страшное открытие. Когда капсула «Союз» вышла из ночной полосы, оказалось, что вместо привычной «голубой планеты» под ними застыла мрачная чёрная сфера.

Полковник Главин описывал эту сферу как некое абсолютно чёрное тело, видимое, лишь когда оно оказывалось между наблюдателем и источником света. Только цикличная смена «восходов» и «закатов» убеждал