Зимний излом. Том 2. Яд минувшего. Ч.1
Пролог.
Ракана (б. Оллария)
400 год К. С. вечер 2-го дня Зимних Скал
Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.
Франсуа де Ларошфуко
1
Бокал был не первым и даже не четвертым. Робер пил кэналлийское, словно какую-то касеру, не замечая ни запаха, ни вкуса, ни послевкусия. Что поделать, если лучшие вина и красивейшие женщины пьянят слабей беды и усталости… Франимские виноторговцы при виде того, как герцог Эпинэ глотает рассветную влагу, попадали бы в обморок или схватились за ножи, Марианна мило улыбалась. Она не была в Доре! Робер сжал зубы и налил себе еще, потом спохватился и наполнил бокал хозяйки. Баронесса улыбнулась.
– Вы все же вспоминаете обо мне, это радует.
– Кто вас видел хотя бы раз, тот вас не забудет, – соврал Эпинэ, заливая чужую смерть и собственную ложь «Черной кровью».
– Герцог, – Марианна гортанно расхохоталась, – эти слова не вызовут сомнений только у юной северяночки. Не забудьте угостить ими девицу Окделл.
– Она в Надоре. – Проклятье, о невесте так не говорят. А как говорят? С любовью? Но влюбленные женихи не врываются на ночь глядя к куртизанкам. Ничего, невлюбленные женихи тоже не редкость. Эпинэ хлебнул «крови» и нашелся: – Сударыня, когда моя невеста вернется, я стану уделять ей столько времени, сколько потребуется, но сейчас я у ваших ног.
– Вы истинный рыцарь, маршал, – красавица с осуждением глянула на перевязь со шпагой, брошенную Робером на оранжевую софу, – кладете между собой и дамой меч.
– Времена рыцарей прошли. – Эпинэ допил и спровадил шпагу на пуфик, золотистый, как шкура Дракко. Голова наконец соизволила закружиться; чуть-чуть, но и это было подарком. – Времена рыцарей, но не прекрасных дам!
– Теперь вы клевещете. На себя. – Баронесса Капуль-Гизайль грациозно пересела на освобожденную от орудия убийства софу. Качнулись, поймав огонек свечи, длинные серьги, в вырезе лимонно-желтого платья вызывающе алела роза. Осенняя женщина, осенняя комната, осенняя ночь, то есть уже зимняя…
– О чем вы думаете? – В глазах Марианны плясали свечи, пахло цветами и духами. Здесь тепло и спокойно, а из городских ворот вторую ночь выползают закрытые мешками фуры, полные покойников. Мешков не хватает, фур тоже, из-под кое-как наброшенных тряпок вываливаются руки, ноги, головы. Жуткие лица истоптаны, измазаны засохшей рвотой, забуревшей кровью, какой-то пеной. «Погибших хоронит корона»… Хоронит или прячет?
– Я забыл извиниться за позднее вторжение. – Эпинэ поцеловал мягкую, благоухающую вербеной ручку. – Но зима не лучшее время для одиночества.
– Лучшего времени для одиночества не бывает, – улыбнулась госпожа Капуль-Гизайль, переплетая розовые пальчики с пальцами Робера, – а оправдание у мужчины одно – усталость, но его еще нужно заслужить. Вы готовы?
Готов, иначе зачем бы он пришел в этот дом? Маршал Эпинэ больше не в силах думать о бредущих меж серых стен горожанах с вожделенными узелками и пустыми лицами. И о забитых досками позорных ямах. Доски не выдерживали, ямы становились могилами, наполнялись доверху телами, на которых стояли люди. На уже мертвых и еще живых…
– Сударыня, вы часто вспоминаете своих… своих друзей? – На то, чтоб забраться в чужую постель, его хватит. Забраться и забыть о задавленных, задохнувшихся, сошедших с ума.
– Иногда вспоминаю, но не тогда, когда у меня гости. – Женщина улыбнулась и тронула цветок на груди, Эпинэ вновь поднес ручку с роскошным венчальным браслетом к губам. Кто купил ей браслет? Муж? А кто купил мужа и титул?
– А ваш супруг? – Можно подумать, герцогу есть дело до маленького барона. И можно подумать, маленький барон не знает, откуда в его доме берется золото. – Он помнит ваших гостей?
– О, – красавица томно вздохнула, – только самых близких. Им Коко дарит морискилл, а своих питомиц он никогда не перепутает и не забудет, кому они достались. У вас тоже будет птичка.
– В самом деле? – Робер не отказался бы помнить лишь крыс и лошадей, но как забыть Мильжу, гоганского мальчишку, дочек Эммы Маризо?! Их все-таки нашли, в тех самых ямах. – Здесь кто-то есть?
– О да, – подмигнула баронесса и легонько причмокнула алыми губками.
Из-за расшитой бабочками-фульгами занавески выскочила левретка, повела узкой мордочкой, вильнула хвостом, приветствуя очередного полухозяина. Марианна рассеянно погладила любимицу.
– Ее зовут Эвро.
– Вот как?
Сюзерен только что учредил орден Эвро. Кавалеры Эвро. Левретки его величества… Робер не выдержал, усмехнулся и тут же был вознагражден.
– Ваши воспоминания, монсеньор, без сомнения, богаче моих. – Нежные пальчики коснулись алых лепестков. – Расскажите что-нибудь бедной затворнице, ведь вы так много видели…
Видел. Ноги и обрывки цепей, торчащие из-под принесенной Вирой скалы. Кровь и вышибленные мозги на мраморе у камина. Добротно одетую горожанку с измятым каблуками лицом и вырванными косами, она еще жила, запрокидывала голову, пыталась дышать, а по лбу, щекам, глазам топтались невольные убийцы.
– Сударыня, то, на что я смотрю сейчас, много прекрасней того, что я встречал за пределами вашего особняка.
– Герцог, вы удивительно немногословны, а ведь вы южанин.
Даже южанин не расскажет, как из превратившейся в смертельную ловушку канавы вытащили восьмерых мертвецов и одного живого. Бедняга ничего не понимал и только просил пить. Снизу и сверху была смерть, а он выжил. Маленький кашляющий человечек в ученой мантии, чем-то похожий на похудевшего Капуль-Гизайля.
– Вы больше не пьете? – В черных глазах отра жались рыжие огоньки, превращая женщину в фульгу. – Вам надоела «Кровь»? У меня есть и «Слезы».
Леворукий, как же ему надоели настоящая кровь и настоящие слезы, но куда денешься?
– Я уже пьян, сударыня, – выдал желаемое за действительное Эпинэ, – пьян и счастлив.
Славный барон любит птиц, его жена любит мужчин. Или не любит, какое это имеет значение. В будуаре пахнет вербеной и померанцами, здесь можно не думать, а пить и еще целовать выпирающие из золотой пены плечи.
– Если вы пьяны, поставьте бокал, – потребовала Марианна.
– Непременно, – пообещал Робер, – но не раньше, чем выпью за ваши прекрасные глаза.
Никола сбросит трупы в карьер Святого Павла, ему не в первый раз. Гоганы и мулы остались у леса Святой Мартины. Святой Павел, святая Мартина, святая Октавия, святая Дора, что скажут они осквернившим их имена погромами и убийствами?
– Только за глаза? – Марианна быстро облизнула губы. – А мне казалось, вас больше занимает… роза.
– Она и впрямь прекрасна, – подтвердил Робер, проглатывая вино, – а ее… ложе достойно ее красоты.
– Наконец-то вы сказали нечто приятное, – одобрила баронесса. – Мне ничего не остается, как подарить эту розу вам. Возьмите ее… Пока она не увяла.
Золотая с алмазной пылью брошь расстегнулась легко, ей часто приходилось это делать. Освободившийся цветок упал на затканный незабудками простенький коврик, Робер нагнулся за подарком, но затянутые голубым шелком стены пошли волнами, и Повелитель Молний глупейшим образом свалился с софы под жемчужный женский смех.
– «Черная кровь» полна коварства. – Марианна протянула гостю руку, и Робер честно за нее ухватился. Слишком честно, потому что прелестная баронесса оказалась на роскошном холтийском ковре рядом с пьяным гостем. Гость извинился и принялся собирать рассыпавшиеся ландыши. Жаль вазу, но завтра он пришлет другую, серебряную, ее не разобьешь.
– Вы порезались? – Дрожащий, полный ужаса голосок. Глупышка никогда не видела настоящих ран.
– Сударыня, я готов отдать вам всю кровь, а не жалкие четыре капли.
– Не шутите так, если с вами что-то случится, я… Я не смогу жить!
– Со мной ничего не случи…
– Робер! Робер, вам плохо?
Золотистый ковер, черноволосая женщина с широко открытыми, подведенными глазами. Марианна Капуль-Гизайль… Он напился, и баронесса подарила ему красную розу. Вот эту! Он напился, потому что хочет забыть Дору. И забудет, хотя бы до утра.
– Сударыня, как это ни прискорбно, я все-таки пьян. – Иноходец поднял злополучный цветок, он ничуть не пострадал, а вот рукав отчего-то сделался черным, а раньше был красным. Робер это помнил совершенно точно. Красным, обшитым золотом, нелепым и вызывающим, ничего другого в праздник Повелитель Молний надеть не может.
– Робер, – баронесса силилась улыбнуться, но в глазах черными бабочками бился страх, – что с вами?!
– Кто здесь? Кто здесь, кроме нас? Там, за портьерами?
– Только Эвро… Мы одни, клянусь вам.
С комнатой все в порядке, она по-прежнему золотистая, а рукав – алый. За портьерой возится левретка, в руках у него роза, а не ландыши. Откуда взяться ландышам в Зимний Излом?
– Почему вы молчите? Что-то случилось? Что-то плохое?
– Говори мне «ты». Только «ты», договорились?
– Мне страшно.
– Не бойся. Я сумею защитить тебя.
– Но не нашу любовь. Они никогда не согласятся, никогда!
– Нам не нужно ничье согласие, мы будем вместе.
– Или умрем.
– Умрем? Нет, маленькая, мы будем жить вечно. Что с тобой?
– Холодно… Окно в спальне, я закрою.
– Боишься замерзнуть?
– Я боюсь потерять тебя. Ты поможешь мне закрыть окно? Его надо закрыть, надо…
– Я не войду в спальню своей невесты до свадьбы. Лучше я закрою дверь.
Двустворчатая дверь со смешными пляшущими человечками, ручка в виде цветочной гирлянды, голубые портьеры… Голубые? Золотые с алыми бабочками!
– Сударыня, что за этим занавесом? Дверь?
– Ложная… Успокойтесь, Коко в отъезде, и он не ревнив, а Эвро я заперла.
– Там двустворчатая дверь, и за ней кто-то есть.
– В моей спальне? Вы шутите! – Хозяйка звонко расхохоталась, вскочила и отдернула занавес. Закатным пламенем сверкнули бабочки-фульги, в окно ударил пахнущий сиренью ветер.
– Смотрите, герцог!
Одностворчатую дверцу украшают виноградные гроздья, костяную ручку-шар поддерживают белые кошачьи лапки с золотыми коготками.
– Первый маршал Талигойи удовлетворен?
– Дверью – да, – лучше казаться пошляком, чем сумасшедшим, – но не в двери счастье.
– Тогда вам следует съесть этот персик! Надеюсь, в моей спальне кто-то и впрямь будет. И этим «кем-то» станете вы.
Золотистый пушистый шарик в розовых ручках, лукавая улыбка, тихий смех.
– Сударыня, персик хорош, но вы – прекрасны!
– Я знаю…
Розовые губы пахнут земляникой, в фиалковых глазах тает весенняя ночь. Они впервые вместе. По настоящему вместе, одни, не считая весны и ландышей. Он нашел свою девочку в окошке и не выпустит даже на мгновенье. Родня переживет, и король переживет, и весь мир, а кому не нравится, могут убираться к Изначальным Тварям.
– Есть в этом доме что-то, без чего ты не можешь жить?
– Ты… Только ты… Я не могу без тебя!
– Тогда идем.
– Куда?
– Разбудим какого-нибудь клирика. Завтра я представлю ко двору свою супругу.
– Так сразу? Я никогда не смогу. Отец…
– Отец простит, ему ничего не останется. Ты пойдешь или понести тебя на руках?
– Пойду… Только… Ты не смейся, но я надену другое платье. Я быстро…
– Ты, и в этом лучше всех.
– Старое платье – дурная примета.
– Ты справишься или позвать Тирзу?
– Не надо Тирзу… Создатель!
Треск за спиной, живое, трепещущее тепло у плеча, сдавленный крик. Закатные твари, их все-таки выследили.
– За меня! Слышишь, за меня! Быстрей!
Распахнутые створки, сорванное голубое полотнище, опрокинутый столик, перевернутая шкатулка с бисером. В дверях – десяток человек с обнаженными шпагами. Лица под масками, но одежду и осанку не спрячешь. Это не висельники, это дворяне. Родичи или заговорщики? За ней или за ним?
– Доброй ночи, господа. Как вас много… Молчат и готовятся, молчат и прячут голоса, но второй слева знакомо сутулится, а тому, кто рядом, не хватает ладони роста. Даже с каблуками. Родичи оказались заговорщиками, а заговорщики – родичами.
– Вы отказываетесь здороваться? Вы невежи или все-таки трусы?
Шаг вперед и в сторону, поклон, улыбка, родное тепло за спиной. Старое платье – «дурная примета», но малышка будет жить! Значит, к Леворукому отправятся убийцы, сколько б их ни заявилось.
2
Перед глазами – шелковые бабочки, в руке – обнаженная шпага. Бред! И вино тут ни при чем, он не пьян, до такой степени не пьян, что самому странно. Бедная Марианна, такого гостя у нее еще не было.
– Герцог, полагаю, я просто обязана подарить этих мотыльков вам. Вы без них просто жить не можете.
– Сударыня, прошу меня простить.
Нужно засмеяться, вложить клинок в ножны, налить вина, сказать что-то куртуазное, только почему внутри все кричит об опасности? Почему чудятся ландыши и лиловые глаза?
– Вы не знаете, здесь кого-то убили? – Теперь его точно прогонят, и поделом!
– В этом доме? – не поняла хозяйка. – Когда?
– Весной. – Что за чушь он несет? Ему точно пора в сумасшедший дом.
– Весной? – Баронесса улыбается из последних сил; она испугана, и красавицу можно понять: сумасшедший в спальне – это неприятно. – На моей памяти нет, но, Монсеньор, вы так и не съели персик.
– Я искуплю свою вину. – Взбунтовавшиеся пальцы нипочем не желают отпускать эфес, улыбка на личике Марианны застывает, превращается в маску, сквозь золото стен рвется голубизна.
– Робер, ну что же вы…
Шаг, но не к женщине на ковре, а назад, к двери, и она распахивается. На самом деле. С треском. Люди в масках топчутся на пороге, сжимая шпаги и дубины…
Наступают полукругом, медленно, с опаской, хотят взять в кольцо… А луну вы случайно не желаете? А солнце?
Кресла, столик, цветы в вазе… Как кстати! Воду в глаза первому, вазу в грудь – второму, и вперед. Удар, и еще, пока не опомнились! Не убил, но задел! Обоих… А теперь назад. Три шпаги бьют в пустоту. Что теперь? Ага, задумались, сбились плотнее. Пока мнутся – малышку в угол. Не надо меня держать! Не надо! Обернулся, успел… Кресло – в ноги тем, кто посредине, сам в сторону и вперед. Сбить в кучу, отвлечь. Скатерть… Намотать на руку, пригодится.
Мы выживем, родная, выживем, Леворукий нас побери! Назло твоим дядьям и моим «друзьям»!
– Сударь, мы, кажется, где-то встречались?
Ждать удара глупо, полшага вбок и в атаку.
Взмах скатертью и укол. Из-под нее – в грудь. Есть! А вы предсказуемы, господа! Предсказуемы, как нищие на ярмарке. Стягиваете кольцо? Ну-ну… Пируэт, левой – отмахнуться от ближайших клинков, еще и портьеру на них… Сапоги топчут ландыши… а теперь еще и чью-то ступню. Сейчас твой черед… Есть… Второй! Передай привет Карлиону!
Эпинэ с силой выдернул шпагу из тощей груди. В лицо плеснула чужая кровь, Иноходец отпрянул. Там, где он только что был, пролетела дубина. Среди хрустящих осколков кто-то корчится, зажимает лапой брюхо. Лэйе Астрапэ, он же только что вскочил. Когда он успел? Как?!
Труп на ковре, умирающий в углу, под ногами кровь, вино, фрукты… Марианна вжалась в стенную нишу, на лице – ужас. А дверь оказалась настоящей… Не знала?
Пыхтенье убийц, острый запах боя и страха, в голове грохочут кагетские барабаны, левое плечо саднит, зацепили-таки. Ерунда, царапина! Сколько их тут? На ногах четверо… Это здесь, в будуаре, а в доме? Слуг нет, иначе бы прибежали. Ни слуг, ни мужа, только убийцы и левретка.
Комнатка маленькая, не побегаешь, нужно уходить. Через другую дверь. Хватать баронессу и уходить. Четверо на одного не так уж и много.
– Марианна! Сюда, быстрее!
На бледном лице удивленье и страх. Не перед разбойниками – перед ним!
– Баронесса!
Двое с дубинками, двое со шпагами, лиц нет, вместо лиц – тряпки. Не дворяне и даже не солдаты, а так, отребье, грабители с улиц… По одиночке – дрянь, вместе – стая. Ничего, четверо не дюжина! Жаль, спальня так высоко, а то бы высадить окно и на улицу.
– Марианна, за меня! Прячьтесь за меня!
Стройная жилистая фигура двинулась вдоль стены. Шпагу держит как положено, серая куртка, серая маска… Главный? Его нужно убить, и остальные разбегутся. Может быть…
– Габриэль, осторожней. Осторож!.. Леворукий, только не это! Что угодно, как угодно, только не это!
Скользящий удар по голове, несильный, глупый, женский… Отбить удар, обернуться… Марианна, но за что?!
И это высокие чувства и великие дела? В смысле – восемь на одного. А могло быть и двадцать, но разговор будет потом. Хороший разговор, большой, а сейчас – вырваться. Пока нет ран…
Визгливо взвыла Эвро, стройный разбойник перескочил через опрокинутый пуф, за ним метнулся второй, с дубиной, третий зачем-то рванул к трюмо.
Скользнуть за чужую спину… и ударить в нее. Вы не хотели дуэли, господа, и не надо! Получайте убийство!
Бюро, осколки от вазы, запертая дверь, хорош! Сюда, Габриэль, сюда! Споткнулся? Ну так падай! Под ноги приятелям. Слева в шею – отвели, скатерть пока спасает… Упавшего – носком сапога в висок, так быстрее.
Господа задумались? Еще бы, четыре трупа способствуют размышлениям… Здесь все? Вряд ли! Кто-то на лестнице, кто-то у двери, вопрос – сколько… О, еще один смельчак! Не повезло…
Парировать… Еще раз, и еще, терция, перевод… Какой, однако, бойкий раненый… Был! Отступили, теперь перевести дух и вперед… Эта рана вряд ли заживет, но за что? За что?! Нашел время думать, выживешь – разберешься!
Вторая дверь! И вторая компания, еще гаже первой. Десятка полтора! Весело, и дверь завалили шкафом, соображают. Значит, назад, в обитель любви. Уклон, отвод левой, вращение; эфесом – в лицо, нырнуть под руку, этого – в голову, этого – каблуком в колено… Еще один готов, но двадцать шпаг слишком даже для отца.
Не замирать, мы танцуем, танцуем «райос». Неужели не вырваться? Похоже на то! Сутулый, кто бы ты ни был, проваливай в Закат!..
Иноходец сам не понял, как шарахнулся в сторону и кувырком ушел из-под набрасываемой сети, тело слушалось так, словно в него не влили ни стакана… Они что, хотят взять живьем?! Робер перескочил через пуф и развернулся к ловцам. Один сзади, трое спереди, то есть двое…
Плечо! Квальдэто цэра, достали-таки! Мерзко, но это еще не смерть. Не его смерть! Зато это твоя последняя удача, погань!
– К двери! Уходит!
– Сюда, все сюда!
– Леворукий!
Какой же он Леворукий, он просто переложил шпагу… Проклятое плечо, но до смерти еще дюжина чужих. На меньшее он не согласен.
– Осторожней, Ксавье! Во имя Создателя… – Этого покойника звали Ксавье…
Шпага тяжелеет, глаза заливает пот, голубые стены розовеют и крутятся, крутятся, крутятся вместе с безликими крысами. Откуда здесь крысы?
– Скорее, ну скорее же!
– Берегись!
Поздно беречься. Тебе поздно… Кошки с ней, с этой любовью! Была бы жизнь, остальное приложится. Его ждут, он должен вернуться в Торку! Или хотя бы избавить мир от десятка мерзавцев, жаль, мелких…
Уходить все труднее, под ногами трупы, сколько же их? В бою с мертвыми проще, в настоящем бою… Обожгло спину… Уклон, шаг вбок, горло открыто, коротышка! Он попался, но он не один!
– Я еще могу убивать, слышите, вы?! И я буду!..
Робер перепрыгнул через скребущее золотой ковер тело, увернулся от брошенного кувшина и вышиб наконец дверь. Четверо отлетели вглубь комнаты. Снова четверо!.. Маленький, большой и двое так себе. Тоже в масках. Переглядываются, но вперед идут. Что им нужно? Вряд ли деньги. Может, заговорить? Лэйе Астрапэ, вдруг…
Старое, новое, забытое, знакомое. Тени мечутся, но звука нет, звук куда-то делся. Кто жив, а кто уже в Закате? И где он сам? Лечь бы сейчас. Или прислониться к стене. На минуту, на миг, закрыть глаза и прислониться… Нельзя – остановишься, и конец. Ты убит, дружок, убит, с такими ранами не живут, но пока не упал, пока дышишь, дерешься, ненавидишь, ты есть!
А вот этот без маски, потерял… Так и есть… Брат… Несостоявшийся… Ладно, какая разница!
Чужой клинок глухо стукнул о гарду. Звук вернулся – глухой, ватный, но и на том спасибо. Выпад с четвертой… Рука сама парирует. Круговое движение, атакующий клинок уходит вверх. Перехватить чужую рапиру, задержать на мгновение, теперь – в горло. Опять кровь… Опять в глаза… Плечо горит, правая совсем онемела, зря он схватил клинок. Некогда жалеть, некогда!
Отводя предплечьем чужую шпагу, крутануться и с разворота – рукоятью в висок. Продолжая вращение – принять на гарду удар следующего, ногой по чужому колену, и дальше, дальше – так танцуют со звездами. Не останавливаясь, уходя от тех, что сзади, – только не мешкать, иначе достанут, – пройти плечистому за спину… Проклятье, не успел ударить, но некогда… Ритм, держать ритм… полоснуть по мелькнувшей сбоку маске и дальше, дальше, не глядя, попал или нет… Если б не рана…
Промахнулись сразу двое… Ложный удар, поворот, одним движением запястья шпагу вниз, вбок! Клинок вязнет в чем-то… в ком-то, вязнет и вырывается из рук, все плывет, ничего не видно… Нужна шпага, хоть какая-нибудь! Или нож. У Ксавье в спине медвежий кинжал, но где он, этот Ксавье?
Живчик с длинным ножом мешком рухнул на порог, двое уцелевших разбойников переглянулись и с топотом ринулись вон, навстречу выстрелам и грохоту. Кто-то пришел? Надо же… И где Марианна?
Туман все краснее и краснее, прямо закат какой-то. Жаль, рассвета не увидеть, нога скользит, что-то, звеня, отлетает в сторону. Рапира! Неважно чья, только бы поднять. Голубое и алое мчится к глазам, рука влетает в теплую лужу…
– Упал!
– Слава Создателю!
– Быстрее!
Кто упал? Пальцы сжимаются на липкой рукояти, перед глазами серые сапоги, над ними – штаны, камзол, руки и клинок, выше не разобрать. Стальное острие выползает из тошнотворной мути, зависает, плывет вниз… Перекатиться по испятнанному ковру, не выпуская эфеса, и ударить. Снизу вверх. Враг без плеч и головы отшатывается, зажимает живот, шпага падает, надо подобрать… Взять и подняться.
Красная струя, красные брызги, роса на красных лепестках, гранатовые рощи на склонах, алые рощи Алвасете. Ветер путает волосы, зеленые прозрачные волны обнимают скалы… Утром его найдут. Если хозяева не позаботятся спрятать трупы. Им придется много носить…
Робер, не выпуская шпаги, прислонился плечом к изящному трюмо, «украшенному» несколькими большими зарубками. Болела рука, ныли спина и колено, во рту было солоно от крови, рубаха насквозь промокла, но серьезных ран вроде не было, разве что в очередной раз принялось кровить запястье.
Десяток уже в Закате, на остальных не хватит сил. На всех, но эскорт у него будет!
– Кто хочет… прогуляться… к Леворукому… приглашаю… Ты?
Знакомая манера – сделать вид, что локоть не закрыт. Карл, и этот здесь! Думает, я туда и ударю?
– В глаза! Смотри в глаза, тварь!
Смотрит, а куда он денется? Смотрел… Метнули кинжал, и удачно, но сердце все еще бьется, а клинок звенит. Эве рэ гуэрдэ сона эдэрьенте… Он еще утянет за собой одного, а лучше двоих. Нет, троих! И ни мерзавцем меньше.
Шороха за спиной Иноходец не услышал, просто тело само собой развернулось, и Повелитель Молний оказался лицом к лицу с двумя громилами и пистолетным дулом. Времени на раздумья не оставалось, и Робер нырнул в ноги разбойнику с пистолетом. Словно в омут.
Красно-серые волны, качающаяся палуба. «Каммориста»? Откуда… «Каммористы» больше не будет. У тебя не будет, а у других будет все, и пусть! Пусть живут! Твоя смерть – она ведь только твоя!
Сколько можно топтаться… Смешно, но они хотят жить, потому и медлят. Знают, что троим не вернуться. Или четверым? Нет, четверых не взять, рука совсем плоха, и ноги не держат. Закатные твари, что там еще?
– Леворукий!
Опять… Сколъко можно?
Как жарко. Что-то горит или пришло лето? А пол все-таки качается. Качка, жара, красное марево, кастаньеты, как же они трещат! И еще барабан. Зачем привели музыкантов? Глупо…
Убийца без лица спиной вперед влетает в комнату, валится у порога, что-то круглое подскакивает вверх, катится по полу. Голова… Голова в маске… Хлещет кровь, сколько же ее тут пролилось. В красно-черной дыре ночным факелом вспыхивает фигура. Высокая, яростная, словно сорвавшаяся с проклятой картины. Бешеное лицо, в руке – меч. Не шпага, не сабля – меч, и на нем кровь… Клирики не врали, Он все-таки есть! И Он пришел.
3
– Монсеньор! Монсеньор, вы целы?
Офицер-пехотинец. Незнакомый, и откуда только взялся? Упрямый подбородок, хмурый взгляд, сзади – солдаты.
– Господин Первый маршал, это вы… Вы сражались один?
Кровь, вода, смятые истоптанные цветы, тряпки, осколки и трупы. Кровь, уже не алая, загустевшая… Парусами надуваются занавески, роятся, жужжат дорвавшиеся до смерти мухи, а в голове даже не жужжит, воет. Ничего не понять, не вспомнить, но стольких он убить не мог. И выжить не мог, с такими ранами не живут, но дыра в животе исчезла, правый бок тоже цел. А спина?
Рука не желает подчиняться, с плечом, по крайней мере, он не ошибся. Так, сведем лопатки. Вздохнем… Ничего! Неужели примерещилось, но мертвецы – вот же они! Он не мог перебить всех. Половину, да, половину он положил, но остальные его почти добили.
– Один… – Эпинэ, словно вынырнув из омута, ошеломленно оглядел дело рук своих. Полдюжины тел валялись вперемешку с раздавленными фруктами и битыми вазами, а он ничего не помнил, то есть помнил какую-то муть с ландышами и Леворуким.
– Монсеньор! Вы целы? Ответьте! – Это не мухи, это скулит собачонка. Разве у НЕЕ была левретка?
Пальцы в крови, отвратительно-липкие, вокруг ногтей черно-красная кайма, у самого лица тело без головы. Из расстегнутого воротника выглядывает шея. Кровь вытекла, осталось мясо, кости да какие-то слизистые дырки. Как у курицы, только больше… Сквозь тающее кровавое марево проступают женские глаза. Испуганные, огромные, черные – Марианна! Забилась в угол, бессильно опустив руки. Платье залито то ли кровью, то ли вином, волосы растрепаны. Чей она враг, его или Альдо? Чей друг?
– Грабители. – Робер поймал встревоженный взгляд офицера. – Сюда ворвались грабители. Помогите мне.
Дойти до кресел он может и сам, но этого мало. Нужно собраться с мыслями, перевязать запястье и дурацкую царапину на плече, добраться до дома и лечь, иначе он околеет.
– Вам нужен врач, – подает голос баронесса, – и вам нужно лечь!
– Потом! – В этом доме он не уснет даже под охраной, и дело не в убийцах. – Теньент… Назовите ваше имя.
– Льюис Грейндж.
Парень полон рвения. Хороший офицер, но лучше б сюда явился какой-нибудь болван.
– Вы из Надора?
– Из Корды.
– Я там бывал. – Тошнота подкатывает волнами, в которых барахтаются Марианна, теньент Грейндж, левретка Эвро…
– Мой маршал, умоляю, вспомните, что произошло. – Этот не отцепится, он и сам бы не отцепился. – Нужно найти преступников.
– Я мало чем могу помочь. – И я не хочу вам помогать. – Возможно, госпожа баронесса заметила больше. Мы… ужинали и беседовали. Потом залаяла собачка, я не обратил внимания… Госпожа Капуль-Гизайль настояла, чтоб я проверил, я взял шпагу, и тут они ворвались.
– О, – прошептала Марианна, – это было так ужасно… Вас могли убить!
Могли, но не хотели, и об этом, сударыня, мы еще поговорим, но позже. Сейчас Первый маршал Талигойи ничего не соображает.
– Сударыня, – Эпинэ поймал бархатный взгляд, – все обошлось. Постарайтесь вспомнить, что можете, потому что я НЕ УСПЕЛ НИЧЕГО РАЗГЛЯДЕТЬ.
– Спасибо, герцог… Я обязана вам больше чем жизнью. Теньент, я, увы, не очень наблюдательна. Грабители вбежали через дверь, которую я всегда считала ложной.
– Неприятное дело, – насупился теньент. – Не хочу вас пугать, сударыня, но, боюсь, разбойников в дом впустили. Как давно живут в доме слуги?
– Личные слуги нам преданы, – щеки Марианны слегка порозовели, – но на кухне и на конюшне люди часто меняются. О них лучше говорить с моим супругом…
– Без сомнения, сударыня. – Грейндж хотел докопаться до сути, но Робера это никоим образом не устраивало.
– Господин теньент, – похмелье, усталость и боль словно с цепи сорвались, в голове гремел настоящий оркестр, – проводите меня домой, мои люди сейчас заняты. Что до грабителей, то это в ведении цивильного коменданта Олларии. Герцог Окделл – добрый знакомый… барона Капуль-Гизайля. Без сомнения, он сделает все от него зависящее, а мы с вами – военные, а не стражники.
– Да, монсеньор. – Лицо офицера стало виноватым. – Но не лучше ли пригласить врача сюда?
Если он не встанет сейчас, он не встанет до вечера, но нужно уйти и увести солдат. И еще получить несколько часов покоя. Без потайных дверей, королей, левреток и разбойников. Коронация, приемы, Дора, головорезы в масках… Это слишком для одного человека.
– Теньент, вам доводилось перевязывать раны?
– Конечно, Монсеньор, – заверил офицер.
– Я могу помочь, – вызвалась баронесса Капуль-Гизайль. – Если я не упала в обморок раньше, не упаду и сейчас.
– У вас есть корпия, чистое полотно и хлебное вино? – осведомился Грейндж.
– Разумеется. – Баронесса, бестрепетно перешагнув через труп, скрылась за дверью. Той самой, которой якобы не было. Теньент проводил женщину восхищенным взглядом. Славный парень, но как же невовремя он явился!
Робер стиснул зубы и положил многострадальную руку на столик для фруктов. Снимать обручальный браслет – дурная примета, но иначе не получится, и потом, их с Айрис помолвка – просто уловка. Эпинэ закусил губу и глянул на окровавленное золото. Надорский герб и имя невесты исчезли, на гладком золотом обруче отчетливо проступал знак Молнии. Такой же, как на отобранном истинниками браслете Мэллит.
Часть первая
«Мир»[1]
Чтобы вступить в заговор, нужна непоколебимая отвага, а чтобы стойко переносить опасности войны,хватит обыкновенного мужества.
Франсуа де Ларошфуко
Глава 1
Ракана (б. Оллария)
400 год К. С. Утро 3-го дня Зимних Скал
1
Степь горела, над иссохшими мертвыми травами стелился остро пахнущий дым, ел глаза, забивался в нос, в горло. Полный пепла ветер гнал пламя прямо на Ричарда. Мимо юноши, спасаясь от огня, мчались, летели, бежали, ползли степные твари, а Ричард стоял над упавшей Соной, глядя в отчаянные лошадиные глаза, не в силах ни бросить мориску, ни подарить ей последний выстрел.
Сона захрапела, силясь подняться. Куда там, нога была безнадежно сломана, кобылу пришлось бы пристрелить, даже окажись они в королевском парке.
Справа что-то прошелестело: ызарги, целая стая, родные братья выползших позапрошлой осенью из полыхавшего красноягодника… Тогда огонь спас от мерзких тварей погибших птиц, теперь укроет сперва мориску, а потом и ее хозяина – пешком от пожара не уйти, так стоит ли длить агонию?
– Монсеньор! Монсеньор! – Из горячего марева вынырнуло встревоженное лицо. Джереми!
– Что случилось? – Дикон быстро сел на постели. – Пожар?
– Пожар? – удивился слуга. – Нет, монсеньор. Напали на герцога Эпинэ.
– Убили? – Ричард схватился за одежду.
Только не это! Робер должен жить, должен поверить в победу, научиться радоваться. Если он мертв, это несправедливо! Несправедливо и подло!
– Господин Первый маршал ранен. – Камердинер поднял свалившийся пояс и с поклоном подал хозяину. – Возможно, монсеньор захочет выслушать офицера, который привез известие?
– Конечно, – почти выкрикнул юноша, – где он?
– Я его проводил в Ореховый кабинет.
Ричард взмахнул гребенкой, приглаживая вздыбившиеся вихры, и, на ходу застегивая камзол, выскочил из спальни. Бедный Иноходец! Вчерашнее раздражение растаяло, сменившись чувством вины. Неужели их последней встречей станет ссора? Святой Алан, только бы обошлось!
– Господин цивильный комендант, – худощавый невысокий офицер, явно не южанин, четко отдал честь, – теньент Грейндж. Явился по распоряжению Первого маршала Талигойи.
По распоряжению? Уже легче. Если Робер может распоряжаться, он хотя бы в сознании.
– Рана опасна?
– Первый маршал легко ранен в плечо. К сожалению, во время боя открылась старая рана на запястье, началось кровотечение.
Плечо и запястье… Судьба вновь смилостивилась над последним Эпинэ, но везение не может быть вечным. Иноходец болтается по городу почти без охраны и не носит даже кирасу. Альдо ему говорил не раз и не два, но Робер вбил себе в голову, что он дома. Как же! В Олларии из-за каждого угла или выстрелят, или нож метнут… Ричард огляделся, в глаза бросился франимский кувшин.
– Хотите выпить? – Он не станет больше злиться на Робера, чтобы тот ни говорил. Иноходец потерял семью и восемь лет прожил в шкуре загнанного зверя, чего удивляться, что он на всех рычит, но это пройдет.
– Благодарю, – офицер лихо щелкнул каблуками, но на лице проступило сожаление, – мое дежурство еще не окончено.
– Тогда шадди, – решил Дикон и дернул звонок. – А теперь садитесь и рассказывайте. Подробно. В каком состоянии вы оставили маршала и где?
– Я доставил его в особняк Эпинэ. По его приказу. На пороге Первый маршал потерял сознание.
– Потеря крови?
– Лекарь говорит, обычная лихорадка. Первый маршал явился к господину Капуль-Гизайлю, уже будучи больным.
Робер приходил к Марианне?! Тогда он точно не в себе. Иноходец чурался женщин даже в Сакаци, а ведь красотка Вица ему только что на шею не вешалась. Айрис не заслуживает такого мужа, но когда это счастье улыбалось достойным?
– Отвечайте по порядку. Где на герцога напали? Когда? Кто?
– На монсеньора напали в доме барона Капуль-Гизайля. Хозяина не было в городе, баронесса предложила гостю ужин…
– Вы хотите сказать, все произошло в доме Капуль-Гизайлей?!
– Да, – подтвердил офицер, – убийцы ворвались через дверь, которую баронесса считала ложной. Видимо, их впустил кто-то из слуг. Если б не левретка, господина маршала застигли бы врасплох.
– Сколько их было?
– Человек восемь или девять. Четверых монсеньор уложил на месте, одного смертельно ранил, остальные бежали. Двое выскочили прямо на нас, мы их взяли, но негодяи ничего не знают. Обо всем договаривался вожак, а ему удалось удрать.
– Сторонники Олларов или кэналлийцы?
– Отребье со Двора висельников, – теньент брезгливо скривился, – вдевятером на одного, как раз по ним.
– А что говорит Мари… госпожа баронесса?
– Герцог Эпинэ запретил расспросы. – На лице Грейнджа мелькнула досада. – Расследование подобных преступлений находится в ведении цивильного коменданта столицы. Монсеньор велел доложить обо всем вам.
– А капитан, то есть генерал, Карваль? Ему сообщили?
– Господин Первый маршал не счел нужным.
Перестал доверять? Вряд ли! Просто Робер тоже хочет мира. Он не стал просить прощения, но дал понять, что кошмар в Доре не вина нового цивильного коменданта, а преступление старого. И это так и есть!
– Спасибо, теньент. – Если понадобится, он перетряхнет пол-Олларии, но убийц найдет. – Сейчас подадут шадди, и мы отправимся на место происшествия. Вы покажете, где и как все произошло, передадите пойманных разбойников и можете быть свободны.
2
Тонконогая большеглазая собачка припала на передние лапки и зарычала, защищая хозяйку. Марианна слабо улыбнулась и подхватила левретку на руки.
– Доброе утро, сударь. Простите Эвро, она совсем растерялась… Вы наконец-то нашли время для старых друзей? Как мило.
– Счастлив видеть вас живой и невредимой, – совершенно искренне сказал Ричард и, спохватившись, добавил: – Увы, обстоятельства нашей встречи весьма печальны.
Марианна покачала головой:
– Если б не они, я бы вряд ли вас принимала, так что я почти благодарна этим грабителям.
– Я был занят, – промямлил юноша, стараясь не вспоминать о рассыпавшихся по ковру черешнях и золотой розе в вырезе платья. Сейчас Марианна была в черном, а приснопамятные ковры убрали. Наверное, их испортила кровь.
– Цивильный комендант и должен быть занят, – ровным голосом произнесла красавица, и Ричард почувствовал себя лживой дрянью. Выкрикни он баронессе и всем женщинам мира, кем занято его сердце, Марианна бы поняла и приняла.
– Сударыня, вы можете говорить? – Вопрос прозвучал глупо, ведь они уже говорят.
– Смогу. – Баронесса подняла ресницы, ее глаза были по-прежнему прекрасны. – Только скажите, как чувствует себя Эпинэ. Я… Я обязана ему жизнью!
– У Робера лихорадка, – начал Дик и понял, что женщине нужно другое. К счастью, Джереми был рядом. Ричард окликнул камердинера:
– Отправляйтесь в особняк Эпинэ, узнайте, как чувствует себя герцог, и возвращайтесь. Немедленно. Баронесса ждет вашего доклада. Вы поняли?
– Да, монсеньор. – Слуга по военной привычке щелкнул каблуками и исчез.
– Скоро мы все узнаем, – заверил Дик, – но, насколько мне известно, жизнь Робера вне опасности.
– Слава Создателю. – Марианна устало вздохнула и поднесла к виску руку. Бессонная ночь и пережитый страх давали себя знать все явственней.
– Скоро вы сможете отдохнуть, – заверил женщину Ричард. – Нокс, я расспрошу госпожу Капуль-Гизайль, а вы примите у теньента Грейнджа преступников. Потом мы вместе займемся слугами.
– Слушаюсь. – Лицо полковника[2] осталось бесстрастным, но Дик не сомневался: северянин не испытывает ни малейшего желания возиться с грабителями. Военные чураются грязи. С какой готовностью все они, даже сюзерен, свалили черную работу на Айнсмеллера, и чем все кончилось? Убийствами невинных и пятном на репутации Раканов. Подручные мерзавца под стать бывшему начальнику, их придется менять по ходу дела, а пока Нокс с Джереми, нравится им это или нет, станут искать пособников Олларов и ловить разбойников.
– Ваш офицер недоволен, – тихо сказала баронесса, – и я его понимаю. Давайте обо всем забудем, ведь непоправимого не произошло.
– Мой офицер будет делать, что ему приказано, – отрезал Ричард. Марианна удивленно и грустно раскрыла глаза, и юноша пояснил: – Я не могу полагаться на людей Айнсмеллера, особенно когда речь идет о вас. И я не могу оставить вас со слугами, один из которых предал.
– Спасибо, – прошептала красавица. Любопытно, где ее барон? Не вылетел же он в окно вместе со своими пичугами. Как бы Капуль-Гизайль ни перетрусил, ему пора появиться. Марианна вымученно улыбнулась.
– Если допроса не избежать, я предпочла бы исповедоваться перед вами. Только, если можно, в другой комнате.
– Разумеется. – Как он сам не сообразил, что ей страшно в разгромленном будуаре! – Куда вам будет угодно?
– Может быть, Янтарная спальня? – свела брови баронесса. – Я вправе предложить цивильному коменданту шадди или вина?
– Сударыня, – поклонился Дик, – я покорный слуга вашей красоты и готов идти за вами хоть в Рассвет.
– Вам рано в Рассвет. – Женщина покачала головой и попробовала улыбнуться. – Этот мир еще не одарил вас тем, чего вы достойны, но прошу вас.
Зеркальная прихожая… Дик был здесь лишь однажды, когда Ворон играл в карты с Килеаном. Юноша невольно тронул возвращенное кольцо, один камень напоминал о другом, найденном и потерянном. Жива ли маленькая ювелирша? Нужно расспросить тех, кто прибирал в Доре, не находили ли они толстушку в костюме ангелочка. Отчего-то казалось, что девочка жива и карас все еще при ней. Робер распорядился переписать уцелевших, вчера это казалось лишним, но, подумав, Дик признал, что Эпинэ действовал правильно. Просто они все устали, вот и наговорили друг другу глупостей, а через несколько часов Робер едва не погиб. Они могли никогда не увидеться, и последними сказанными друг другу словами остались бы взаимные упреки… Это было бы чудовищно!
– Вот моя келья, – баронесса отворила полу скрытую золотистым шелком дверцу, – я здесь прячусь, когда устаю от… общества.
Комната была прелестной. Все оттенки желтого и оранжевого, аромат померанцев и роз, щебет неизбежной морискиллы превращали спаленку в уголок позднего лета. Женщина устало опустилась на круглый пуф.
– Я готова. – У Марианны не глаза, а карасы, а бледность ей только к лицу. – Я хочу все рассказать раньше, чем упаду и усну. Или умру.
Иногда, чтобы защитить человека, приходится его мучить. Бедняжка хочет забыть кровавый кошмар, но он заставит ее вспомнить. Смог бы он так поступить с Катари? Никогда, но Катари подобной ночи не пережила бы!
– Вы предлагали вино, – разговор не должен стать допросом, – оно сейчас пришлось бы кстати.
– В кувшине «Черная кровь», – поежилась Марианна. – Ваша должность позволяет вам ее разлить или позвать слугу?
– Позволяет.
На алатском гобелене пышно цвели розы и летали алые с золотом бабочки. В Сакаци висели похожие вышивки, а сама баронесса напоминала сразу и Матильду, и Вицушку. Может ли быть, что госпожа Капуль-Гизайль из Алати? Дикон наполнил два узких бокала:
– Ваше здоровье, сударыня!
– Постойте! Не пейте. – Баронесса выхватила из рук юноши бокал, пригубила и виновато улыбнулась. – Теперь никто не скажет, что я пыталась отравить гостя.
– Марианна, – не выдержал Ричард, – что вы?! Никто… Никто никогда не подумает!..
– Но это было в моем доме, – выкрикнула женщина, – в моем! Робер Эпинэ пришел как друг, а на него напали…
– Ты в этом не виновата. – Дикон сам не понял, как схватил собеседницу за руки. – Это могло случиться с каждым!
– Нет, – баронесса мягко, но настойчиво освободилась, – только с теми, кто не слишком разборчив и излишне доверчив. Что я должна рассказать?
– То, что запомнила. – Грудь Марианны высоко вздымалась, и Дик с трудом отвел взгляд от черного атласа. – Как вышло, что в доме никого не оказалось?
Ворон – странный человек. Почему, при всей своей неразборчивости, он отказался от Марианны? Уж не потому ли, что боялся уронить свою репутацию непревзойденного любовника?
– Барон уехал за город. – Белые руки на фоне платья казались фарфоровыми. – Сейчас так трудно найти достойное вино. И не только вино, приходится договариваться с пригородными трактирщиками. Большинство слуг сопровождает… мужа. Мы решили, что во время королевских приемов наш скромный дом гостей не привлечет. Барон воспользовался случаем и решил пополнить запасы.
– Когда он вернется? – Бледность и тревога превращали уверенную в себе куртизанку в испуганную лань.
– К вечеру. – Марианна взглянула на обручальный браслет и усмехнулась. Бедный барон, женившийся на красавице. Бедная красавица, связанная со смешным, расфуфыренным человечком. Удо Борн готов забыть о прошлом Марианны, но олла-рианские браки еще не отменены.
– Сколько человек было в доме?
– Я отпустила камеристку к матери. – Женщина ссадила с колен левретку и поправила платье.
– Итак, вы отпустили служанку?
– На праздники… Ваннина мне верна… Она бы кричала, пыталась их прогнать, и ее бы убили. Из-за меня…
Она все-таки разрыдалась, по-детски спрятав лицо в ладонях. Испуганно заскулила забившаяся под стол собачка, из высокой прически выпало несколько черепаховых шпилек. Ричард их поднял, баронесса судорожно всхлипывала, потом, не поднимая головы, попросила платок. Дик платок протянул, стараясь не глядеть на стройную шею, над которой трепетало несколько закрутившихся колечками прядок. Марианна вслепую нашарила клочок батиста, ненароком коснувшись пальцев Ричарда, и юноша не выдержал, поцеловал женщину в склоненный затылок. Баронесса вздрогнула и сильней сжала его запястье, от теплых волос пахло розами.
– Успокойся! – Дикон осторожно обнял мягкие плечи, привлекая женщину к себе. Марианна что-то прошептала, она не отбивалась и не завлекала. Они были одни среди золотых шелков.
– Ричард, – пробормотала Марианна, – заприте дверь… Ключ на шее.
Когда Удо узнает, что случилось, он примчится, позабыв и гимнетов, и Совет, но граф пока не знает. И маленький барон не знает, а Робер болен.
– Я запру. – Руки юноши нашарили тоненькую золотую цепочку. Ключик неохотно покинул свой трон. – Я сейчас…
Ричард заставил себя разжать объятия. Он даже шагнул к дверце, но та распахнулась сама.
– Монсеньор. – Выросший на пороге солдат уставился на растрепанную баронессу, и Дику захо телось пристрелить невежу на месте. – Тут разбойник один… Про вас орет. Говорит, он у вас вроде как на службе.
Губастого «висельника» Ричард вспомнил сразу же, как увидел. Прошлым летом негодяй поклялся Слепой Подковой разыскать убийц герцога Окделла. И что с ним теперь прикажете делать?
Ричард уселся в кресло, разглядывая вора, которого поздняя осень не сделала менее смуглым. С Марианной вышло некрасиво, но кто мешает нанести баронессе приватный визит через несколько дней? Госпожа Капуль-Гизайль не только хороша, но и умна. Да, сегодня она была не в себе, но это понятно: пережить нападение, узнать, что в твоем доме завелся предатель… Неудивительно, что красавица рванулась к тому, кто может ее защитить, но губастый объявился вовремя. Что бы было, застань кто-нибудь цивильного коменданта с баронессой?! Поползли бы слухи, а Спрут озаботился бы донести их до Катари. Почему все-таки она отказывается его принять? Стесняется или дело во взбесившейся Айрис?…
– Монсеньор! Монсеньор, вы меня помните?!
Губастый. Никуда не денешься, нужно покончить с этим делом, а потом навестить Робера и сообшить о нападении Катари. Сегодня она просто не сможет его не выслушать.
– Вы меня помните?!
– Разумеется, – подтвердил Ричард, – но это ничего не значит. Если ты совершил преступление, ты за него ответишь.
– Я только стоял у входа, – зачастил подручный Тени. – Я не знал, кто тут… Мне не сказали…
– А что ты знал? – В ворье и вправду нет ничего достойного, ызарги и есть ызарги. – И где этот, как его, Джанис?
Сзади что-то звякнуло, и Ричард вспомнил, что они с «висельником» не одни. Впутывать незнакомого теньента в свои дела не хотелось, но если не объяснить, Грейндж, чего доброго, вообразит, что герцог Окделл якшается с отребьем.
– Этот человек видел того, кто хотел меня убить.
– Я его узнаю, если услышу, – встрял губастый, – я поклялся… Монсеньор знает. И Тень слышал…
– И где же он? – Если на Робера поднял руку Джанис, он поплатится, но чего он искал, золота или крови? Тень обязан Ворону жизнью и властью, забывать о таком нельзя.
– Монсеньор, – запыхавшийся Джереми не забыл щелкнуть каблуками, – герцог Эпинэ спит. Врач говорит, можно не опасаться.
– Сообщите об этом госпоже Капуль-Гизайль. – При всех прощаться с Марианной не стоит. – Засвидетельствуйте баронессе мое почтение, я навещу ее при первой же возможности.
– Слушаюсь, монсеньор, – поклонился Джереми, и тут губастый с неожиданным проворством рванулся вперед, вцепившись слуге в рукав.
– Это он, – завопил воришка, тыча пальцем в Джереми, – это он платил за убийство монсеньора! Я его узнал, точно узнал…
– Этот человек говорит правду? – Грейндж ухватил слугу за плечо. – Ты платил за убийство герцога?
– Да! – орал «висельник». – В одеяло замотался, чтоб за жирного сойти, только голос не подменишь!
Ночная дрянь не лгала, Ричард это понял, едва взглянув на побелевшего камердинера.
– Что ты можешь сказать в свое оправдание? – Так вот почему ему было неуютно в собственном доме. Он подпустил к себе змею и чувствовал это.
– Монсеньор, – глаза Джереми смотрели твердо, – этот вор не лжет. Я действительно по поручению генерала Люра заплатил убийцам. Я прошу лишь об одной милости, о разговоре с монсеньором наедине.
– Хорошо. – Святой Алан, неужели за ним охотились по приказу Симона, но почему?! – Выйдите все!
– Нет. – Грейндж был хмур и решителен. – Я останусь. Мое дежурство еще не кончено.
Он не уйдет. Выставить силой? Чтобы он побежал к Карвалю? И потом, цивильный комендант должен быть вне подозрений. Любых.
Ричард кивнул:
– Оставайтесь. Я слушаю, Джереми.
– Я был ординарцем генерала Люра. – Грейндж был ближе, но Джереми смотрел только на своего господина. Бывшего господина. – То есть не совсем так… Генерал меня спас и взял к себе. Я… Я немного пошалил с девицей, она не имела ничего против, но ее отец…
– Где эта девица теперь? – зачем-то спросил Дикон.
– Она моя жена, – просто ответил камердинер, – осталась в Корде с дочерью.
У Джереми есть жена и дочь? Бич никогда о них не говорил. Он вообще был неразговорчивым.
– Значит, за мою смерть платил Люра. Почему?
– Приказ тессория. – Висельник или мещанин ползал бы на коленях, Джереми стоял навытяжку. – Леопольд Манрик хотел получить Надор. Титул, земли и дорожный откуп. Леонард Манрик должен был жениться на сестре монсеньора, а дальше Оллар объявил бы его новым герцогом.
– Симон Люра это знал?
– Да, – подтвердил камердинер. – Правду сказать, генерал тогда и решил, что хватит с него морд этих рыжих. Сначала он отказаться хотел, да только с тессорием не потягаешься! Люра лямку с самого низа тянул, куда ему против Манриков переть было, да и толку-то. Один отказался – дюжина согласится.
– Значит, он согласился?
– Для виду. А потом Маршалу Запада доложил, только что фок Варзов, что Манрики из одной миски едят. Фок Варзов, даром что хорошего рода, а сказал, что из крапивного, прошу прощения, семени вишня не вырастет. И что хватит с него, прошу простить, надорской заразы. Тогда генерал и придумал. Велел найти самых негодящих разбойников, а к вам человечка приставил, чтоб приглядывал.
Как все просто и понятно. Фламинго захотели Надор, а Олларам плевать на право крови. Между титулом и рыжим генералом стоял только сын Эгмонта. И совесть Симона Люра.
– Джереми, – подался вперед Ричард, – это ведь был ты? Ты стрелял в убийц?
Бывший капрал молчал, в первый раз за все время опустив глаза.
– Это был ты! – повторил Ричард, и Джереми нехотя кивнул.
Глава 2
Надор
400 год К. С. 3-й день Зимних Скал
1
Небо было чистым, только на юго-западе горизонт затягивала легкая пелена, больше похожая на кружевную вуаль, чем на облака. Снег и свет выбелили старые крыши и стены, превратив прокопченный холодный Надор в нечто пристойное, разумеется, если глядеть издали и сверху. И все равно лезть на здоровенную, нависающую над замком скалу было верхом глупости. Умный человек прикупил бы в трактире сносной говядины, вина и хоть каких-то приправ, а заодно пообедал, но влюбленные графы не думают о пище телесной, им подавай родовые святыни! Влюбленные графы мнутся с ноги на ногу и бормочут о каких-то каменюках, на которых что-то зиждется или покоится.
Мороженые булыжники притягивали Луизу, как капуста кошку, но Эйвон был таким трогательным, не огорчать же человека. Не прошло и недели, как госпожа Арамона согласилась подняться в полдень на заветную вершину, благо Айри с Селиной отправились на прогулку, а Мирабелла засела в церкви. До ужина драки не предвиделось, и дуэнья с чистой совестью удрала на свидание. Должна же она хоть раз в жизни услышать настоящее признание, женщина она, в конце концов, или подушка?!
Не очень юная и совсем не прекрасная дама перепрыгнула с одного обломка на другой, в животе самым непристойным образом заурчало. Святая Октавия, когда она в последней раз ела мясо, а не солдатские подметки?! Тогда же, когда в последний раз видела приличный хлеб! Желудок откликнулся на неуместные воспоминания новой трелью, и Луиза остановилась – представать перед поклонником под музыку не хотелось.
Женщина втянула живот, нагнулась, разогнулась, глубоко вздохнула, как учила маменька, и усмехнулась: Аглая Кредон при виде надорских разносолов упала бы в обморок, а господин Креденьи вышвырнул бы поваров на улицу. Только где они сейчас, маменька с господином графом?
Луиза ночь за ночью объясняла себе, что бояться нечего: обитатели улицы Хромого Цыпленка вне опасности и празднуют Излом в свое удовольствие. Сидят себе в одном из поместий Креденьи, едят, пьют, разбирают подарки… Кто знает, вдруг маменька на старости лет затащила графа к алтарю. С нее сталось бы упереться и не трогаться с места без обручального браслета, а господин Креденьи свою тесемочницу любит, что бы он ни говорил.
Понимал ли отец, что за медовая змеюка ему досталась? Раньше Луизе казалось, что мать напрочь заморочила любовнику голову, но последний разговор все изменил. Граф Креденьи с ходу раскусил дочь, которую и видел-то раз в год по обещанию. Неужели за сорок с лишним лет он не разобрался в любовнице?
Ноги начинали замерзать, и капитанша полезла вверх. Слева громоздились утыканные облетевшими кустами скалы, справа тянулся пятнистый от осыпей обрыв, под которым струилась дорога. Поедешь на север, найдешь Савиньяка, на юг – вернешься в Олларию… Если Раканышу ничего не свалилось на голову, он уже при короне.
Под каблуком хрустнул ледок, послышалось тихое журчание – до источника Вепря, о котором говорил Эйвон, было рукой подать. Женщина ускорила шаг, стараясь не думать о кэналлийце и помирающей Катари. Вот бы расчетвериться и попасть в Фельп, Креденьи и Олларию, не покидая Надора. Или хотя бы раздвоиться…
Тропка обогнула чудовищный, белый от времени и инея пень и растаяла среди припорошенных снегом руин. Грубо обтесанные глыбы мешались с беспорядочно разбросанными валунами, среди которых пробивался родник. Подходящее место для разыгравшихся котят. Соберись Айри бежать с возлюбленным, она наверняка бы затащила избранника на эту скалу вместе с лошадьми. Дурочка, да что она знает о любви? Что она вообще знает?
Госпожа Арамона медленно побрела к украшенной ледяными наплывами скале, из которой и бил ключ. Тихо шуршал гравий, цвел радужными искрами иней, игриво плескались хрустальные струйки. Сегодня на вершине все казалось зачарованным: сглаженные веками статуи, вцепившиеся в камень кусты, прозрачная дымка на небе, поющая вода, через которую еще нужно было перебраться.
Далеко внизу зазвонил колокол – начиналась Полуденная служба! За ужином вдоволь намолившаяся Мирабелла устроит сбежавшим допрос с пристрастием, – и как не надоест?! Луиза и сама знала толк в скандалах, но после них Арнольд поджимал хвост, Мирабелла же вылезала из потасовок на трех ногах и все равно не унималась.
Родник все так же резво прыгал с камня на камень, но сказка исчезла, остался страх поскользнуться. Вообще-то источнику полагалось бить в низине, а не на вершине горы, но в Надоре все через пень-колоду: свихнувшаяся хозяйка, затюканные домочадцы и холод. Замок выстыл не от зимы – от ненависти, да не простой, а протухшей. Луиза провела здесь меньше месяца, и только мысли о кэналлийце в Багерлее мешали капитанше сгрести дочь в охапку и сбежать.
Заговорщица Айрис каждый день выезжала «навстречу Реджинальду», а по вечерам если не грызлась с маменькой, то расписывала будущую жизнь с Эпинэ. Луиза слушала, готовясь хватать заговорщицу за хвост, а Эйвон вздыхал и бормотал о заповедном утесе. Это было забавно…
Госпожа Арамона выглянула из-за камней и тут же увидела сутулую спину: Эйвон впился взглядом в полуразрушенную лестницу. Бедняге и в голову не пришло, что его дама пройдет вдоль обрыва.
Луиза с силой сжала губы, чтобы они покраснели, – еще один маменькин секрет. Ларак подошел к самому краю площадки и замер. Облезлый граф с больным желудком, возмечтавший о вдовой капитанше, двадцать лет сохнущей по герцогу. Дурак! И она дура, что на старости лет потащилась на свидание. Да еще в сапожках для верховой езды.
Женщина хмыкнула, вытащила из-под капюшона пару прядок и покинула свое убежище.
2
– Это вы? – Умный вопрос, ничего не скажешь. Нет, это не она, а Беатриса Боррас�