Слёзы чёрной вдовы
Анастасия Логинова
СЛЁЗЫ ЧЁРНОЙ ВДОВЫ
1891 год, Российская Империя, Выборгская губерния
Пролог
– Ну, гляди, что ты натворила! Сколько крови! Весь паркет в крови, вся комната! Что теперь станешь делать?!
Отец стоял над нею, как всегда заложив руки в карманы, и наблюдал сверху вниз, будто Светлана1 опять была маленькой неразумной девочкой.
– Я… я не знаю, – простодушно поделилась она. Потом еще раз посмотрела на свои руки, перепачканные свежей кровью, и в отчаянии подняла глаза на отца: – Это не я. Это, наверное, не я… Я не могла!
А отец усмехнулся – жестоко, свысока, словно пригвоздив ее этим смешком к полу:
– Себе-то не лги, милая, – он опустился возле Светланы на корточки, поднял с пола револьвер и вложил в ее руку. – Ты могла. Ты вполне могла.
Потом отец ушел, а Светлана осталась в этой страшной комнате одна – перепачканная в крови и сидящая на полу возле тела своего мертвого мужа.
Глава 1
Надя Шелихова, младшая сестра графини Раскатовой, напряженно вглядывалась за стекло, за поворот поселковой дороги, и в нетерпении своем прикусывала губу чуть не до крови. Оттуда, из-за поворота, вот-вот, каждую секунду, могла вынырнуть полицейская карета, и Надя отчего-то боялась этот момент пропустить.
Сестра ее тоже находилась в столовой, Надя краем глаза видела, как Светлана, натянутая будто струна, сидела и смотрела в противоположную стену. В руках она сжимала дымящуюся чашку с кофе и, время от времени вспоминая о ней, вдруг отпивала с совершенно неуместным удовольствием. В целом, Светлана выглядела удивительно спокойной.
– Едут, – воскликнула, наконец, Надя и разволновалась еще больше. Ее бросало то в жар, то в холод, как при лихорадке. Она порывисто обернулась к сестре: – Светлана, едут! Это полиция, должно быть!
– Быть того не может, чтобы полиция так скоро явилась, – невозмутимо отозвалась сестра и снова отпила кофе. – Это Гриневские, я посылала к ним, едва рассвело.
Впрочем, Надя уже и сама удостоверилась, что сестра права. Как всегда. Темное пятно на дороге приобрело очертания запряженной гнедой лошадью двуколки, в котором обычно объезжала свои владения Гриневская, подруга Надиной сестры и хозяйка всего поселка Горки, где вот уже которое лето подряд снимала дачу графиня. Однако сегодня подле Гриневской сидел и ее супруг.
– И как только ты можешь быть такой спокойной, Светлана! – упрекнула Надя, досадливо отходя от окна. – Твой муж лежит мертвый в библиотеке, а ты пьешь кофе, будто ничего не случилось!
– А что прикажешь мне делать – закатить истерику, как ты? Сядь и не помолчи бога ради!
Надя без слов присела на краешек стула, опустила взгляд и принялась теребить кружево на юбке. Вот так всегда: сестра не стеснялась в выражениях в ее адрес. И правда, кто она, Надя, в этом доме? Приживалка, тяжкий крест, который великодушная графиня Раскатова взвалила на себя, обязавшись устроить Надину жизнь. И права голоса она здесь не имела – Надя давно к этому привыкла.
– Прости, Надюша, сорвалась… – извинилась все-таки Светлана. – Шла бы ты лучше к себе, право слово.
Надя украдкой подняла на нее глаза и подумала, что, несмотря на внешнее спокойствие, сестра все же крайне вымотана случившимся.
Еще бы, ведь всего несколько часов назад Светлана сама нашла в библиотеке тело мужа. Сестра, стоящая подле него на коленях, была так бледна, что Надя в первый момент подумала, что мертвы они оба. Но потом Светлана прошептала:
– Господи-боже… что я наделала…
И посмотрела на свои перепачканные кровью руки.
А теперь эта же самая Светлана спокойно пила кофе и упрекала Надю за истерику.
– Позволь мне все же остаться, не прогоняй, – несмело попросила Надя, потому как сидеть в одиночестве, в доме с мертвецом, ей до ужаса не хотелось. Но признаваться в своих страхах хотелось еще меньше. Потому Надя нашлась: – Я люблю тебя и желаю помочь – ведь ты моя сестра!
– Ну как ты можешь помочь, дурочка? – Светлана произнесла это почти ласково, так, что Надя даже не обиделась в этот раз на «дурочку».
Подумав немного и набравшись храбрости, Надя поерзала на месте, чуть развернулась к сестре и, заглядывая ей в глаза, спросила:
– Светлана, а что все-таки произошло ночью… в библиотеке?
И тотчас, не успев даже договорить, она пожалела о своем вопросе, поскольку взгляд Светланы, только что снисходительно-ласковый, теперь как острая спица пронзил все существо Нади. Она опять сжалась, готовая слушать в свой адрес порцию новых оскорблений.
Однако сестра с обманчивым спокойствием отозвалась лишь:
– Ты разве чего-то не разглядела, сестрица? Может, за доктором пора звать да зрение тебе проверить?
После этого в столовой долго висела тишина, которую нарушил только бой напольных часов из библиотеки – пробило девять. Надя пыталась осмыслить сказанное сестрой и не смела поверить. А Светлана, едва часы отбили, с громким звоном поставила чашку на блюдце, поднялась и отвернулась, уронив лицо в ладони.
Надя решила, что она плачет.
– Так значит, это действительно ты… убила Павла Владимировича, – произнесла она чуть слышно и судорожно сглотнула.
Сестра, отняв лицо от рук, бросила ей очередной колючий взгляд:
– Да, Надюша, вот полиция приедет – так им и скажешь! Меня тогда сразу на каторгу, а тебя, моя дорогая – на улицу, под забор вышвырнут. Достойное окончание рода Шелиховых, и говорить нечего!
– Так что же нам делать?.. – растерялась Надя, всерьез обдумывая эту перспективу.
– Что делать, что делать… Уж точно не кудахтать, как курица, и не мямлить. И не признаваться. Ничего, в полиции такие же люди, как и все прочие. И не просто люди, а мужчины. Договоримся.
С теми словами Светлана, уже справившись с минутной слабостью, подошла к настенному зеркалу, чтобы уничтожить и последствия оной. Убрала существующие или мнимые слезинки из уголков глаз. Накрутила на палец пряди у висков, дабы они подпрыгнули задорными пружинками. Пощипала кожу возле высоких точеных скул, возвращая бледному лицу румянец. Горделивее вскинула голову и легко, невесомо улыбнулась, будто там, в зеркале, уже отражался тот самый полицейский, с которым требовалось договориться…
Женщины красивее своей сестры Надя никогда не встречала. Высокая, стройная, со столь царственной посадкой головы, что неуклюжая и нескладная Надя иногда сомневалась – впрямь ли они родные сестры? Нет, схожесть меж ними, конечно, была: обе имели водянисто-зеленые глаза, «русалочьи», как называл их папенька, и копну пышных, чуть вьющихся волос – темнее у Светланы и светлее у Нади. Вот только, если каждая черта лица Светланы была вылеплена с любовью и старанием искусной рукой скульптора, то над лицом Нади этому скульптору трудиться было явно лень, и он, оставив по-детски пухлые щеки, слишком вздернутый нос и вялый подбородок, решил, должно быть, что довольно и этого.
Повернув кофейник так, чтобы ее лицо не отражалось в серебре, Надя вздохнула. Не то, чтобы она была дурнушкой – совсем нет, не будь рядом Светланы, ее, возможно, даже сочли бы хорошенькой. Из-за глаз хотя бы. Но, будучи в тени Светланы, выделиться ей не было никакой возможности… Это при том, что сестре уже двадцать восемь, а семнадцатилетней Наденьке эта цифра казалась очень и очень почтенным возрастом. К примеру, Гриневскую, ровесницу Светланы, Надя вполне серьезно считала женщиной в годах.
– Напрасно ты позвала Гриневских, – тотчас, едва о них вспомнила, сказала Надя, – не нравятся они мне. Оба.
– А разве тебе вообще кто-нибудь нравится, Надюша? – заметила сестра, продолжая поправлять волосы. – Алина моя лучшая подруга, единственная даже, если быть точнее. А Сергей Андреевич… он умный человек и обязательно подскажет, что делать.
Надя даже фыркнула. Будто она совсем маленькая и не понимает, что эта «лучшая подруга» для Светланы лишь неприятное дополнение к «умному человеку» Сергею Андреевичу.
Словно в ответ на ее мысли за дверью послышались громкие голоса и шаги, а после, оттесняя экономку, в столовую ворвались Гриневские, чрезвычайно взволнованные.
– Светлана, друг мой, ты так напугала нас своей запиской! – Гриневский, не здороваясь и не обращая внимания на Надю, через всю столовую бросился к ее сестре, сходу припадая к ее ручке. – Что стряслось, ma chere2?
Законная же его супруга волнения проявила куда меньше. Кивнула Наде в ответ на ее книксен, после чего молча стала у камина, не торопя никого с расспросами.
Алевтина Денисовна Гриневская, которая предпочитала, чтобы ее называли Алиной, была худой, как жердь, с некрасивым веснушчатым лицом – она и впрямь выглядела отчего-то куда старше своих лет. Надя не любила эту женщину и почему-то побаивалась. Она казалась ей ведьмой, сбежавшей с шабаша: слишком странная, слишком догадливая и слишком себе на уме. Сходство с ведьмой дополняли огненно-рыжие волосы, которые Алина никогда не могла толком прибрать – именно такими изображались ведьмы на иллюстрациях в сказках, которые давным-давно читал Наде папа.
Муж Гриневской – Сергей Андреевич – напротив, мужчиной был весьма привлекательным. Высокий, статный, с густыми темными волосами. Стариком, под стать жене, он Наде не казался, хотя она и видела, что он всегда надевает очки, когда берет книгу. Но все же она не понимала, что Светлана находит в этом мужчине. Должно быть, она просто смеется над ним, ведь Наде прекрасно было известно, какие достойные молодые люди увивались за ее красавицей-сестрой в Петербурге.
Наде Гриневский казался человеком неинтересным и глупым, несмотря на убежденность Светланы в обратном. Она разглядывала гостей, пока те наперебой выспрашивали у Светланы подробности случившегося – на Надю они внимания не обращали: младшая сестра Светланы никогда никого не интересовала.
– Ты уже позвала за полицией?! – с оттенком ужаса в голосе переспросил Гриневский и нервно заходил по комнате: – Напрасно, совершенно напрасно…
– Не я, так кто-нибудь другой бы позвал, – поморщилась сестра, – такого не утаишь.
– Можно было что-то придумать!
– Что придумать? В погребе его закопать?!
– Все лучше, чем звать сюда полицию!
– Что уж теперь говорить – дело сделано… – разумно заметила Алина. – Надобно думать, как быть дальше. Светлана, ma chere, где все случилось?
– В библиотеке…
– Я взгляну, – не дожидаясь позволения, Гриневский, нервничающий отчего-то больше всех, бросился вон из столовой.
В доме он бывал достаточно часто, чтобы знать расположение комнат, так что в провожатом не нуждался. Дамы не слишком охотно, но все же двинулись за ним. А Надя осталась.
Она заходила уже в библиотеку, видела все, и у нее не было никакого желания вновь переживать эти ужасы. И без того перед глазами стояла та картина: муж Светланы, граф Павел Владимирович, лежащий на полу с простреленной грудью в луже собственной крови. А над ним Светлана – бледная, растрепанная, с сумасшедшими глазами. Что меж ними произошло? Поссорились? Должно быть, так и есть…
Но стоять в неожиданно стихшей столовой тоже оказалось неуютно. Поежившись, Надя решилась и тихонько вышла, чтобы, преодолев гостиную и музыкальный салон, притаиться у рояля, откуда и голоса в библиотеке слышны, и тела несчастного графа не было видно.
– Кто-нибудь еще сюда входил? – сразу услышала Надя вопрос Гриневского.
– Никто, я сразу заперла дверь и ключ никому не отдавала, – уверенно отозвалась сестра.
– А кто еще есть в доме, кроме вас с Надей?
– Никого, – излишне поспешно отозвалась Светлана, – только прислуга, разумеется.
– Прислуга… – повторил Гриневский задумчиво, – Светлана, а в доме ничего не пропало, ты проверяла?
– Ничего я не проверяла! Не до того мне было! – По раздраженному ее тону Надя поняла, что сестра уж сама жалеет, что позвала этого «умного человека».
– Серж, в самом деле, что ты говоришь? – упрекнула мужа и Гриневская, – по-твоему, слуги ограбили дом, убили хозяина и остались на местах?! Ведь все на местах?
– Да, кажется… – Светлане явно не нравился этот разговор. – Это абсурд, мои слуги здесь ни при чем.
Наде же это абсурдом не казалось, и она начала припоминать, как косо посмотрел на нее Петр давеча, когда она возмутилась, что он неровно правит коляской, пока вез ее в аптеку. Он явно затаил на нее зло тогда… А Василиса, экономка, с такой любовью натирает всегда столовое серебро, будто это ее собственность. К тому же Алена, Надина горничная, рассказывала, как два года назад неподалеку вот точно так же один крестьянин убил управляющего имением…
– В столовой-то убирать прикажете, барышня? – Надя вздрогнула, потому что это спросила Василиса, тихонько подкравшаяся.
– Ах, не до тебя, право… – поморщилась она, – убирай, если угодно, мне все равно.
Василиса имела наглость покачать головой, будто еще и осуждала ее, но ушла наконец. А Надя принялась размышлять дальше.
Другой прислуги, кроме семейной пары Петра и Василисы и племянницы их Алены, на даче не было. Да и эти трое местные, круглый год живут здесь, присматривают за домом и, должно быть, считают себя хозяевами.
Тем временем Гриневские со Светланой покинули наконец библиотеку: Светлана снова сделалась растерянной и бледной, несмотря на все ее прихорашивания, Алина мрачнела и становилась еще некрасивее, а Гриневский глупо хлопал глазами, качал головой и все вздыхал беспрестанно. Однако они не успели даже сесть, как навстречу выбежала с перепуганными глазами Василиса:
– Барыня! – заголосила она, хватаясь за голову. – Барыня, там полиция! На черной большущей повозке! У ворот ужо почти… что делать-то?
– Скоро они явились… – Светлана сжала губы, будто задумала что-то. – Не бойся, Василиса, я ведь сама их звала. Иди, встреть по-хорошему, да веди в гостиную. Скажи Алене, чтоб чай подала.
Экономка, будто заразившись спокойствием Светланы, и впрямь притихла. Согласно закивала и поспешила прочь. Взгляд же Светланы, скользнув по стенам музыкального салона, остановился на Наде, и она словно не сразу поняла, что младшая сестра вообще здесь делает. Потом нахмурилась и велела:
– Надя, ступай к себе и, пока не позову, не смей спускаться.
– Светлана, позволь… – попыталась, было, воспротивиться она.
– Не спорь со мною! – повысила голос сестра. – Хоть раз просто сделай то, что я велю!
– Пойдем, Надюша, я провожу, – Алина навязчиво взяла Надю под руку и почти силой повела к дверям. И, уже выходя, полуобернулась к Светлане, горячо заверила: – Не бойся, Светланушка, ничего не бойся – мы с тобой!
* * *
Едва закрылась дверь за Алиной и Надей, Светлана почувствовала, как рука Сержа властно легла на ее талию, а губы оставили влажный след на шее.
– Алина права, mon cœur3, тебе не о чем волноваться, – горячо прошептал он на ухо. – Если понадобится, то я сам…
– Что – ты сам?! – Светлана раздраженно стряхнула его руку и отошла.
Но Серж, слава богу, больше не делал попыток к ней прикоснуться. Вместо этого он сел на банкетку возле рояля и в который уже раз вздохнул.
– Думаешь, я слишком строга была сегодня с Надюшей? – спросила вдруг Светлана.
Серж безразлично пожал плечами:
– Надя невыносима, любой бы сорвался на твоем месте. Думаю, она сама это понимает и знает, что ты все равно ее любишь.
– У меня нет никого, кроме нее – конечно, люблю! – горячо согласилась Светлана. – Все, что я делаю, все – для нее. – Она снова решительно сжала губы: – Я сама поговорю с полицией, останься пока здесь, не выходи.
Серж не стал спорить – наверное, понимал, что бесполезно. Он лишь покачал головой еще раз и досадливо молвил:
– Что за нелегкая принесла сюда твоего мужа?! Будто нарочно… Почему он не в своем имении?! Кто его звал? Его ведь еще вчера не было!
– Павел явился вчера, ближе к вечеру. Но я и сама хотела бы знать, зачем он вдруг приехал… – ответила Светлана мрачно. – Я его с прошлой зимы не видела, и писем его не получала. И сама ему не писала, разумеется. Ума не приложу, откуда он узнал, что я в Горках…
Но, не дождавшись, как объяснил бы это Серж – по-правде сказать, она и не интересовалась его мнением – Светлана, не прощаясь, покинула комнату.
Задержавшись в столовой, все у того же зеркала, она снова подвила волосы и придала румянец щекам и губам. Тепло коснулась пальцами места на груди, где обычно покоился ее медальон… но отчего-то Светлана не смогла найти его этим утром среди своих украшений и закрепила к платью брошь с зеленым агатом под цвет глаз. Взбила рюши на баске возле все еще очень тонкой, на зависть многим барышням, талии. Подумала и чуть – едва-едва – ослабила кружевной воротничок-стойку своего и так не слишком строгого дневного платья: расстегнула, будто был случайно, самый верхний из мелких крючков на стойке с задней стороны шеи. С виду все оставалось совершенно прилично… Однако резкий поворот головы, любое порывистое движение – позволяло мягкому брюссельскому кружеву примяться, а кому-то стоящему достаточно близко на миг разглядеть срытый до того от посторонних глаз участок шеи и даже угадать под кружевом очертания ключиц.
Однако вместо того, чтобы удовлетвориться получившимся образом, без сомнений очень соблазнительным, Светлана поморщилась с оттенком брезгливости. Но все равно горделиво вскинула голову, натянула улыбку и отправилась встречать полицию.
Глава 2
Полицейский приехал всего один, что удивительно – но за версту было видно, что он не чета местным исправникам. Неужто из столицы пожаловал? Одет в штатское и даже весьма щегольски. Рукав leg-of-mutton4 на сюртуке муарово-синего цвета, а узкие брюки-гольф, желтые в клетку, в контраст к сюртуку, со столь четко заутюженной стрелкой, будто он натянул эти брюки только что, а не ехал из самого Санкт-Петербурга. Темноволосый, с напомаженной шевелюрой, и аккуратными подвитыми усиками. Весьма довольный собой и своим внешним видом – насколько Светлана могла судить, внимательно разглядывая сыщика из окна гостиной. Сперва ее удивило, что сыщик так молод – и тридцати нет. Но потом она подумала, что ей это на руку. И, воодушевившись, принялась ждать, когда Василиса проведет его в дом.
Однако кое-что Светлану насторожило. Полицейский кучер – единственный, кто сопровождал следователя – не успев спешиться с козел, тотчас подозвал к себе Петра да завел с ним беседу. Говорили вроде бы о повозке: что-то показывал Петру, наклоняясь да тыча под днище. Тем не менее Светлана хмурилась.
Ведь этот второй, кучер, тоже как-никак полицейский, хоть и рангом, безусловно, ниже. Но он был как раз и старше, и серьезнее, и уж точно ничуть не походил на столичного легкомысленного хлыща. Судя по длинной косматой соломенного цвета бороде, ему никак не меньше пятидесяти. А судя по ношенному форменному с погонами полукафтану темно-зеленого сукна, этот кафтан принадлежал некогда кому-то куда ниже ростом и уже в плечах.
Впрочем, Светлана несколько успокоилась, глядя, с каким рвением и истинно-мужицкими замашками он запросто полез в дорожную пыль, прямо под днище своей повозки, что-то попутно рассказывая и показывая Петру. Едва ли большой интеллектуал да гений сыска стал бы так пачкаться… Не по рангу.
Нет, не стоило этого кучера всерьез опасаться и вообще брать в расчет. Лишь бы Петр сам не сболтнул ему лишнего, да не вздумал отвести в каретный сарай…
* * *
Долго сыщика ждать не пришлось: за дверью послышался голос Василисы, и Светлана поспешила отойти от окна. Напустила на себя облик убитой горем вдовы – однако такой вдовы, которую всякому хотелось бы утешить. И, укутав хрупкие свои плечи ажурной накидкой, села в кресло.
Вблизи молодой темноволосый сыщик оказался даже привлекательным и, главное, галантным:
– Михаил Алексеевич Девятов, – с достоинством отрекомендовался он, припадая к ручке Светланы. – Чиновником по особым поручениям при Канцелярии обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Первым делом позвольте мне, Светлана Дмитриевна, выразить вам соболезнования… от меня и от лица Платона Алексеевича, моего шефа.
Услышав это имя, Светлана почувствовала, как сердце ее пропустило удар. Против воли у нее вырвалось:
– Платон Алексеевич знает? Уже?
Но потом все стало на свои места. Ее супруг, сиятельный граф Раскатов, был человеком легким, добрым, отзывчивым. Его любили многие, причем совершенно искренне. А уж сколько знакомств он нажил к без малого тридцати пяти своим годам – не счесть. Платон Алексеевич, граф Шувалов, тоже входил в их число. В самый ближний круг. Много лет назад, когда Светлана с Павлом еще выезжали вместе, они нередко бывали приглашены к Шувалову. А тот навещал их. Граф Шувалов был куда старше, и Павла знал едва ли не с детства.
Служил же Платон Алексеевич в таком ведомстве, которое и упоминать-то всуе не стоило… Вероятно, полиция оттого так скоро и приехала, что весть об убийстве Павла дошла до Шувалова, а он уж распорядился…
– Да, мой шеф славится тем, что знает в Петербурге и окрестностях о каждом выстреле, – некстати улыбнувшись, подтвердил ее догадки Девятов.
Светлана едва совладала с собою, потому что не сомневалась в этот момент: Шувалов действительно знает о каждом выстреле. Уж его ей точно не удастся обмануть… но все же она совладала с собой и, поймав взгляд сыщика и понижая голос, сказала доверительно:
– В таком случае, я уверена, вы непременно найдете того, кто это сделал.
Девятов ответил ей взглядом чуть более долгим, чем требовала светская вежливость, и отчаяние, уже успевшее охватить Светлану, немного отступило.
– Я думаю, вам лучше побывать на месте, где все случилось. Позвольте, я сама провожу вас, Михаил Алексеевич.
С этими словами Светлана вновь протянула руку, чтобы он помог ей подняться, а после, пройдя мимо него так близко, что коснулась кружевом на рукаве его сюртука, она направилась в библиотеку. Светлана словно бы не замечала, что ажурная накидка соскользнула с ее плеч, оголив тонкую полоску кожи возле воротника-стойки. Девятов молча шагал позади, но Светлана готова была поклясться, что этот участок ее шеи он изучил вдоль и поперек.
И она убедилась в этом, когда вела сыщика через музыкальный салон: Сержа там уже не оказалось, слава богу, зато была дверь со стеклянными вставками, начищенными Василисой до зеркального блеска, где и отразился взгляд Девятова, которым он жадно и масляно изучал ее шею.
«Мужчины все же примитивны до отвращения…» – подумала она и с трудом поборола порыв закутаться в накидку плотнее.
Павел лежал в библиотеке. Точно так же, как ночью – раскинув руки и с навеки застывшим на лице немым осуждением. Именно таким Светлана, наверное, его и запомнит на остаток жизни. Жаль, что таким. Жаль, что она уже и не может вспомнить его лицо во времена их помолвки, когда он был влюблен, а она смотрела на него, как на божество. Или, когда родился Ванечка, и ей казалось, что в целом мире нет никого, кроме них троих – им никто и не нужен был.
Теперь Павел лежал убитым в ее доме, а Светлана совсем ничего не чувствовала к нему. Он и правда успел стать ей чужим человеком. То восторженное чувство влюбленности как-то резко, почти что в один день, сменило безразличие – холодное и бескрайнее, как ледяная пустыня. Вот чего никогда не было между ними, так это ненависти: там, где царствует безразличие, ни для каких других чувств места нет.
Было ли ей жаль Павла? Наверное, да. Он был еще слишком молод, чтобы умирать. Тридцать пять лет. Хотя, попытайся Светлана хоть сколько-нибудь проявить это сострадание – вышло бы фальшиво до омерзения. Ведь в мыслях своих она похоронила мужа уже давно. Оплакала, похоронила и оставила в прошлом.
Единственное, что Светлану по-настоящему волновало сейчас: что будет с Надей, когда все откроется? И дело даже не в том, что сестра останется без крова над головой, без средств и без покровителей. Дело в несмываемом позоре, который навсегда теперь пристанет к фамилии Шелиховых.
Пока же Светлана, растеряв всю решительность, стояла в дверях, сыщик Девятов делал свою работу. Опустился на корточки и сноровисто осматривал и даже ощупывал кровавую рану на груди Павла. Потом, тяжело повернув тело на бок, поднял сорочку и, беззвучно шевеля губами, однозначно делал какие-то выводы.
– У вас медицинское образование? – догадалась Светлана.
Пожалуй, только доктора да полицейские чины лишены брезгливости настолько, чтобы считать человека, что живого, что мертвого, материалом для изучения и не более. А этот Девятов и вовсе – два в одном.
Нехорошо.
– Что? – хмурясь, переспросил сыщик.
Настолько он увлекся служебными обязанностями, что забыл о ней напрочь. Забыл о целовании ручек и о ее обнаженной шее. Тем более нехорошо.
– Ах нет! Увы, университетского образования я не имею, но медицинской курс слушать приходилось, любезная Светлана Дмитриевна. Без основ военно-полевой медицины в нашем деле никуда. Быть может, вам лучше подождать снаружи?
Сыщик все-таки опомнился и поспешил вернуть свой галантный тон. Которому теперь Светлана не очень-то верила. Не одна она, кажется, умеет притворяться.
Уйти она не торопилась – боялась упустить момент, когда Девятов поймет, кто именно виновен во всем. Думала, сумеет отвести подозрение, если вдруг…
Сыщик же теперь закончил с телом Павла и, почти распластавшись на полу, с увеличительным стеклом изучал пятна крови, уже высохшие и въевшиеся в паркет. Поколебавшись, Светлана подкрутила масляную лампу, потому как в библиотеке стоял неприятный полумрак, отнюдь не помогающий следователю. И с опаской принялась ждать, что он найдет.
Казалось, кровь в библиотеке была разлита лишь под телом Павла, но сыщик ползком и с лупою в руках изучал паркет и в шаге от него, и в двух, все ближе и ближе подбираясь к Светлане… а главное, по его глазам и диковатой улыбке было понятно – он определенно что-то видит. Когда же Девятов приблизился настолько, что был в прямом смысле у ног Светланы, она не выдержала и поспешно отошла за порог. И сама отметила, что под носком ее туфли оказалось небольшое, но четкое бурое пятно. Было ли оно там прежде, до этой страшной ночи? Бог его знает…
Но сыщика наличие пятна необыкновенно обрадовало.
– Интересно-интересно… – пробормотал он.
И, не отводя лупы, полез во внутренний карман сюртука, откуда извлек металлический несессер, размером чуть крупнее портсигара. Внутри оказался пустой спичечный коробок и лопаточка, не больше пилки для ногтей. Ею Девятов тщательно и ловко выскреб между дощечек паркета немного бурой засохшей крови и почти любовно ссыпал этот порошок в спичечную коробку.
– Что-то нашли? – не удержалась Светлана, которая, глядя на это действо, не знала, что и думать.
Но Девятов лишь улыбнулся ей и ничего толком не ответил. Он уложил коробку обратно в несессер, почистил лопаточку о носовой платок и отправил ее туда же. Светлана разглядела, что спичечных коробков у него еще два или три.
А после сыщик осмотрелся в библиотеке – теперь выше пола.
– У вас отличная коллекция книг! – не к месту сделал он комплимент. – Должно быть, проводите здесь много времени?
Этот вывод Девятов сделал, судя по всему, когда углядел в дальнем углу библиотеки внушительную стопку книг возле уютного глубокого кресла и почти до основания оплавленную свечу. Это Надюша оставила: сестра любила читать и действительно проводила в библиотеке много времени. Но Светлана, почувствовав, что не нужно заострять на сем факте внимание, лишь вымученно улыбнулась и повела плечом.
Но сыщик и не стал допытываться.
Его внимание привлекла остекленная дверь, что вела на террасу прямо из библиотеки. Он отодвинул портьеру и сквозь стекло рассматривал террасу вместе с расстелившимся за ней задним двориком, утопающим в зелени.
Дверь была плотно закрыта и заперта на засов – изнутри. Наверное, поэтому она тотчас перестала интересовать Девятова, и он, отпустив портьеру, снова повернулся к Светлане.
– Очевидно, что ваш муж был застрелен, – сказал он. – В доме есть оружие?
– У Петра, моего слуги, есть что-то… – произнесла Светлана и сделала вид, что задумалась.
Это «что-то» было стареньким пехотным штуцером, с которым, как рассказывал Петр, еще его отец оборонял Бомарзунд в Восточную войну. Но Светлана сомневалась, что этот штуцер вообще способен еще выстрелить – настолько он был видавшим виды. Разумеется, Павел застрелен не из штуцера, а из револьвера. Да, Светлана несколько разбиралась в оружии, но никогда не выказывала этого интереса на людях и, тем более, сочла ненужным упоминать при полиции.
Девятов же кивнул, наверное, взяв себе на заметку поговорить с Петром.
– А выстрел вы слышали?
– Нет, – подумав, отозвалась Светлана, – я ничего не слышала.
– Странно… – пробормотал следователь. Потом вслед за Светланой вышел из библиотеки и закрыл за собою дверь. – Вы говорили, что сами нашли тело. Расскажете, как все было?
Светлана очень постаралась не выдать, что именно этого вопроса она ждала и боялась уже давно. Но и ответ был у нее готов заранее – еще до того, как она отправила Петра за полицией.
– Это случилось ночью, без четверти час примерно, – заговорила Светлана, когда они вернулись в гостиную и расположились в креслах. – Мне надо было поговорить с мужем, потому, едва я закончила с делами – отдавала некоторые распоряжения экономке – спустилась в библиотеку. Было почти темно. Я подкрутила лампу, добавляя света, и увидела на полу…
В этот момент столь сильные эмоции завладели Светланой, что она вдруг встала и отвернулась от сыщика, желая хоть как-то их скрыть. Видимо, не так безразличен ей Павел, как она привыкла думать… ей было необыкновенно трудно говорить о нем, мыслить, как о мертвом. Все внутри переворачивалось от необходимости говорить о нем так. Это неправильно… это какая-то ошибка.
– Простите… – ругая себя за эти нервы, Светлана сделала усилие и повернулась к сыщику. Вновь продолжила рассказ – порывисто, живо, так как заучила себя говорить. – Я подбежала и села рядом на пол, пыталась привести его в чувства – я не сразу сообразила, что он мертв, понимаете?.. – Она всхлипнула – на этот раз вполне осознанно и притворно.
Светлана очень постаралась, и одна-единственная слезинка скатилась из уголка глаза, повиснув на ресницах.
– Понимаю, – участливо кивнул Девятов и подал ей свежий платок.
– Спасибо, – она коснулась им кожи возле глаз, так и не тронув драгоценную слезинку. – Спасибо вам за все, я верю, вы действительно мне поможете.
Светлана отлично знала, как хороши вблизи ее русалочьи глаза, становившиеся от слез почти прозрачными. И подняла взгляд на Девятова, лицо которого было сейчас так близко к ней, что она разглядела красные прожилки возле его радужки.
«Сколько же он не спал, бедняга?» – даже с сочувствием подумала она.
Вот только понять, действуют ли все ее уловки, она до сих пор могла.
– Что вы сделали потом? – задал очередной вопрос Девятов.
– Потом? Потом я все же поняла, что мой муж мертв… хотя я уже вся перепачкалась в его крови, и Надя, моя сестра, вошедшая в этот момент, перепугалась почти до обморока. На ее крик сбежались слуги. Я пыталась их успокоить, запрела дверь в библиотеку и… собственно, сразу велела Петру поехать к ближайшей почтовой станции и телеграфировать в полицию.
Светлана сама удивлялась, но то, что она рассказала, было правдой. Почти. За исключением нескольких деталей.
– Ведь убийца не мог далеко уйти? – горячо уточнила она. – Столь мало времени прошло – вы найдете его, да?
– Разумеется, найдем, любезная Светлана Дмитриевна, не сомневайтесь, – заверил ее сыщик не менее горячо. – Вы сказали, вошла ваша сестра… а зачем она направилась в библиотеку ночью?
Сердце Светланы вновь пропустило удар. Надя-то здесь причем – неужто он допускает, что девочка имеет к этому хоть какое-то отношение?
– Взять книгу, – она ответила это как что-то само собой разумеющееся. – Моя сестра не может уснуть без книги и такая рассеянная, что наверняка не думала застать Павла Владимировича в библиотеке в такой час… – И, понижая голос, попросила: – она дитя совсем, такая впечатлительная девочка… прошу, не беспокойте ее расспросами.
– Хорошо, – кивнул Девятов как будто с пониманием, – разумеется, я не думаю, что ваша сестра причастна к этой трагедии. Но побеседовать нам все же придется. Очень мягко, уверяю вас.
«Он действительно ее подозревает…» – Светлана паниковала уже не на шутку.
А сыщик заговорил с нею опять:
– Светлана Дмитриевна, позвольте спросить: много ли семей проживает здесь, в округе?
– Нет, сейчас всего три семьи, включая нас с сестрой и Гриневских, хозяев поселка. Едва ли вам стоит посвящать в это наших соседей – они даже знакомы с моим мужем не были.
– Как это? – изумился Девятов.
Светлана, понадеявшись, что, быть может, увлечет его беседой, и он забудет о Наде, охотно начала рассказывать. Право, она давно уже была лишена той стыдливости, из-за которой могла бы молчать об этих подробностях своей жизни.
– Видите ли… – с деланным смущением Светлана отвела глаза, – должно быть, Платон Алексеевич не счел нужным посвящать вас в детали, но у нас с супругом несколько разнится круг интересов. Павлу Владимировичу по душе более теплый климат и уединение… Он никогда не бывал в Горках, а за последние четыре года мы виделись от силы раз пять.
Светлана вымученно улыбнулась.
Если этот сыщик хоть сколько-нибудь сообразителен, то должен догадаться, что Павел просто-напросто оставил ее. Бросил, если угодно. Правда, она и сама не очень настаивала на своих правах жены. Может быть, даже первая сказала, что не хочет его больше видеть. Когда умер Ванечка, все было словно в тумане: Светлана плохо понимала, что говорила и делала тогда. И возможно, что, если бы Павел не послушался и остался с нею… возможно, та восторженная влюбленность переросла бы во что-то более глубокое. В настоящее.
Они вполне искренне клялись когда-то друг другу, что не расстанутся ни в горе, ни в радости. Оказалось, что в радости быть вместе не составляет никакого труда… а вот горя они пережить не сумели.
– Павел Владимирович большую часть года проводит в родовом имении, под Новгородом, около пятисот верст отсюда, – продолжила Светлана. – Мне же нужно вывозить сестру в свет, потому я осталась в Петербурге. Лишь на летние месяцы снимаю дачу здесь, у Гриневских – они мои друзья с самого детства, мы вместе росли.
– И, тем не менее, Гриневские не знакомы с графом Раскатовым?
Светлана развела руками, соглашаясь:
– Так вышло. Гриневские поженились прежде, чем я повстречала Павла Владимировича. Они уехали сюда, в Горки – это имение досталось им в приданое. Я и не думала тогда, что увижу их вновь.
Девятов кивнул, кажется, его вполне удовлетворил такой ответ.
– Другие соседи тоже ваши друзья детства?
– Нет, что вы. Вторую дачу снимает Николай Рейнер.
Девятов снова кивнул, не сразу, наверное, сообразив, но тотчас переспросил:
– Тот самый Рейнер?
– Да, знаменитый художник, – улыбнулась Светлана. – Здесь уже Финляндия: сосны, озера, горы – красивейшие места, очень живописные. Потому он с женой, сыном и братом частый гость в Горках. Рейнеры, бывает, обедают у нас – замечательные люди.
– И Рейнеры тоже не были знакомы с вашим супругом? – подумав, уточнил Девятов.
– Насколько мне известно, нет.
– Зачем же тогда приехал ваш муж? Вероятно, чтобы решить с вами какие-то дела?
– Возможно. Но я не имею об этом ни малейшего понятия – я и шла сегодня ночью в библиотеку, чтобы поговорить с мужем об этом. Но, как вы понимаете, ничего не выяснила.
Девятов, выслушав это, озабоченно кивнул. Кажется, в итоге он вполне поверил Светлане.
Глава 3
Коротко постучав, Светлана отворила дверь в комнату Нади. Сестра этого даже не услышала, она, сдвинув брови и с выражением капризного упрямства на лице, вынимала из комода целые охапки кружев, лент, оборок и бросала их на кровать. Шкаф и два сундука были уже пусты – одежда комьями падала с кровати, и Надя сама же наступала на нее.
Светлана подозревала, что станет жалеть о своем вопросе, но все же его задала:
– Надюша, что ты делаешь?
Надя, застигнутая врасплох, несколько растерялась:
– Ищу шляпку… темно-серую, которую мы в Париже у Ланвэн покупали, помнишь? Это моя единственная шляпка, которую можно надеть в траур, мне теперь без нее не обойтись. Ума не приложу, куда Алена ее запрятала! Она все делает мне назло, чтобы вывести меня из себя!
– Ты попала в ней под дождь на той неделе, и сама же поручила Алене высушить и почистить шляпку.
Сестра снова растерялась, видимо, о том случае она напрочь забыла. Но тотчас перешла к излюбленной тактике – обвинению всех и вся:
– И что, она целую неделю чистит одну маленькую шляпку? Она бездельница! Она меня и мои интересы в грош не ставит! Скажи ей, чтобы в первую очередь она выполняла всегда мои поручения!
– Сама скажи, Алена твоя горничная, – вздохнула Светлана. Она и правда уже жалела, что задала тот вопрос.
– Она меня не слушается! – Надя бросила очередную охапку одежды прямо на пол, обхватила себя за плечи и говорила теперь со слезою в голосе. – Меня никто в этом доме не слушается, все только и делают что хотят меня обидеть побольнее… Все, начиная с тебя!
– Прекрати! – устало поморщилась Светлана. – В этом доме все и всё крутится вокруг тебя, как тебе не стыдно?!
– Как же – крутится… – Надя действительно уже плакала. – Только я этого почему-то не замечаю! Меня никто из твоих слуг не любит, все за спиной шепчутся и считают приживалкой… Скажи им, чтоб не шептались!
– Сама скажи. Когда своим домом заживешь, тоже будешь меня всякий раз звать, чтобы я твою прислугу приструнила? И хватит об этом, я пришла не для того, чтобы выслушивать про твои шляпки!
Надюша с видом униженной бедной родственницы села и опустила глаза в пол. А Светлана опять почувствовала себя скверно. Сколько раз она сама себе клялась, что не станет повышать голоса на Надю?..
– Тебя хочет видеть полицейский следователь, – уже спокойнее сообщила Светлана, – главное ничего не бойся, это их извечная бюрократия: ему просто нужно отметить, что он со всеми поговорил. Но, вероятно, он станет спрашивать, что ты видела в библиотеке.
Надя тотчас вскинула испуганный взгляд на Светлану:
– И что мне делать? Что ему сказать?
– Правду, разумеется, – вздохнула Светлана. Поймала взгляд сестры и, цепко его удерживая, пояснила, какую именно правду: – Что ты по-рассеянности пошла ночью за книгой, не подумав, что можешь застать там Павла Владимировича. И увидела меня, пытающуюся привести его в чувства.
– Ну да, именно так все и было! – искренне заверила Надя.
Настолько искренне, что Светлана, посмотрев на сестру с сомнением, призадумалась. Может, действительно так все и было? Та ожесточенная ссора в библиотеке и все, что за ней последовало – может, Светлане и впрямь это почудилось?
– И хорошо, – ответила она сестре и улыбнулась ее понятливости.
Если даже сама Светлана поверила в правдивость слов Нади, сыщик поверит тем более. Надя же, помолчав и понижая голос до шепота, спросила снова:
– Светлана, а что мне сказать про Леона?
Та посмотрела на сестру строго и предупреждающе:
– Ничего. Ты его не видела и ничего не знаешь – запомни это. Я сама расскажу то, что посчитаю нужным.
Покинув Надину комнату, Светлана задумчиво и неспешно – ноги сами несли ее – направилась в другое крыло дома, где располагались гостевые комнаты.
«А что, если это Леон сделал?» – спросила она себя и подивилась, отчего не задумывалась об этом прежде. Ведь он уехал как раз ночью. Быть может, именно после того, как убил Павла. Он ведь даже обещал ей в запале, что станет стреляться с ее мужем!..
Найдя дверь комнаты, принадлежавшей последние недели Леону, Светлана толкнула ее и вошла внутрь. Не разобранная с вечера постель, плащ на спинке кресла, галстук на ковре, чемодан с вещами… плащ тот самый, в котором он сюда явился. Уезжал он крайне поспешно, судя по всему. Если и вовсе покинул Горки… больше похоже, что хозяин комнаты просто отлучился куда-то на пару минут.
Полная смятений, Светлана вышла, подумав, что надо отправить Алену убрать здесь все. В этом доме она Леону задержаться более не позволит в любом случае.
Но разыскать Алену оказалось не так просто: ни в людской, ни на кухне ее не было. Светлана уже хотела махнуть рукой и заняться другими делами, более насущными, но вдруг услышала громкий и отчетливый смешок за какой-то дверью. Потом разобрала два голоса – мужской и женский, определенно принадлежащий Алене. Пошла на звуки и, толкнув дверь – тотчас увидела Надину горничную в компании полицейского кучера. Они вели беседу, весьма премилую и уединенную.
– Ой! Простите ради бога, Светлана Дмитриевна… – ахнула Алена, едва приоткрылась дверь.
Девушка раскраснелась до корней волос – то ли от той их беседы, то ли смущенная внезапным появлением хозяйки. Немедля подхватила тюк с бельем у своих ног и пулей вылетела вон. Право, столь шустро она это сделала, что Светлана на миг усомнилась, уж не почудилось ли ей присутствие горничной?
А кучер остался.
И глядя на него вблизи Светлана живо сообразила, что пятидесяти лет ему точно не было. Ему и тридцати пяти еще нет. Серые глаза, удивительно мягкие, под строгими лохматыми бровями. Чистое лицо, высокий лоб. Нос совершенно прямой, тонкий, удивительно красивый. Редко встретишь деревенского мужика с таким носом. Неискушенной Аленке и впрямь было, отчего раскраснеться. На лоб падали светло-русые пряди, тоже невозможно лохматые, и все-таки милые, которые хотелось причесать, но не остричь.
Все портила только его косматая нелепая борода, даже для деревенского мужика нелепая. А еще – как только он заговорил – речь, с головой выдающая невысокое происхождение и скудное образование.
– Вы уж простите, барыня, – он по-мужицки попытался пригладить волосы. – Евошнее благородие изволили звац меня к себе, вот ваша девка и вызвалась проводиц.
Даже нос стал казаться менее привлекательным.
«Выходец с севера, должно быть, – подумалось Светлане. – Новгородские или Псковские земли. Еще и ее Алену девкой обозвал…».
Светлана было дочерью редактора журнала, литератора, человека крайне небогатого, но – интеллигента. Именно отец наградил ее чудным книжным именем, а еще привил способность рефлекторно морщиться всякий раз, когда она слышала грубость.
Она молча смерила мужчину взглядом, но вроде бы ее ничего не насторожило. Должно быть, и впрямь сыщик помощника позвал. А разговор тет-а-тет с горничной – так Аленка девица видная, на нее многие засматриваются да забывают, куда шли.
– Коли сбежала ваша провожатая, придется мне. Идемте…
Закутавшись плотнее в накидку, Светлана повела его к сыщику, все-таки размышляя, для чего тот позвал кучера.
– Я в окно видела, вы сторожа моего подзывали. Все ли в порядке с повозкой? – решилась спросить она. – В деревне неподалеку кузня есть – там и с ремонтом помогут, если помощь нужна.
– Никак нет, барыня, без кузнеца управлюсь с божьей помощью. Да и Петр ваш подсобить обещал!
«Уже и с Петром по имени познакомился…»
Светлана негодовала. Ей не нравилось, что полицейский, будь это и простой неотесанный кучер, без ее ведома разговаривал о чем-то с ее слугами. Предупредить их, чтобы держали язык за зубами, она не успела. Даже не подумала об этом! И оставалось только надеяться, что ни Петр, ни Алена ничего лишнего сболтнуть не вздумали.
Сыщик Девятов в щегольских своих клетчатых брюках все еще на коленях ползал по полу библиотеки, изучая пятна на паркете.
– А, Стенька?! – обрадовался он, поднимаясь, – Как раз вовремя, сейчас помогать будешь! – Он живо стянул сюртук и швырнул кучеру – тот едва успел его подхватить на лету. – Вы позволите, Светлана Дмитриевна?
– Да-да, конечно, не буду вам мешать, – Светлана неохотно вышла за порог и закрыла за собою.
Попыталась прислушаться, о чем говорят эти двое, но двери были прочными, а припадать к замочной скважине Светлана сочла не по рангу себе. Да и толку…
Во второй раз она нашла Алену куда скорее – та была в кухне и грела воду для стирки. На хозяйку девушка смотрела с непонятным опасением. Непонятным, потому что строгой барыней Светлана себя вовсе не считала.
– О чем он тебя спрашивал? – смерив ее взглядом, задала вопрос Светлана.
– Н-ни о чем… – Аленка разволновалась пуще прежнего и дрожащими пальцами принялась переплетать кончик косы, – вовсе ничего не спрашивал, барыня! Так… поздоровался токмо.
Ей было семнадцать или около того. Алена была сиротою, из родственников только Петр, который приходился ей, кажется, дядькой. Родных детей у них с Василисой не было, и тот держал девчонку при себе, в помощницах. А с этого лета Надя взяла Аленку в горничные и собиралась к зиме увезти с собой в Петербург, потому как прежнюю только-только выгнала. Горничные у Нади никогда не задерживались надолго.
– Про гостя нашего рассказала?! – уже без обиняков спросила Светлана.
Аленка побледнела. Смотрела на нее затравленно, едва не дрожа – а потом разом бросилась в рыдания да на колени:
– Я не хотела, Светлана Дмитриевна, ей-богу не хотела! Сама знать не знаю, как так вышло, что проболталась!.. Он меня спросил, чья, мол, сломанная коляска в сарае стоит, а я и рассказала…
Рассказала все-таки…
У Светланы и самой едва не подкосились коленки. Но она совладала с собой, да и Аленку стала успокаивать.
– Ну, рассказала и рассказала, – смирилась она, поднимая девушку с колен. – Тайны в том большой нет, я и сама собиралась сказать. Больше гость этот к нам не приедет, так что вещи его из комнаты собери в чемодан, да оставь где-нибудь, чтобы по всему дому не искать.
После, покинув душное помещение кухни, Светлана шла из комнаты в комнату, как потерянная, сама не зная куда. И не зная, что теперь делать. Она храбрилась перед Аленкой, перед Надей, да перед прочими. А на самом деле боялась неизвестности, боялась того, что с ней творится, столь сильно, что с трудом удерживала порыв бежать отсюда куда глаза глядят.
В безотчетном этом порыве Светлана даже вышла на крыльцо… дальше уйти не хватило смелости. Подставила лицо порыву ветра, принесшему сырой, пропитанный хвоей воздух и снова, в который раз подивилась, как здесь, в этих местах, красиво. Алина выделила ей дом, бывший прежде барским: белокаменное в античном стиле здание стояло на самом берегу озера, которому даже названия не дали – настолько оно было мало.
На том берегу озера располагались другие дачи и деревня, а за ней – могучие, величественные горы, поросшие соснами.
«Может, это и неплохо, что Аленка уже рассказала про Леона… – подумала Светлана. – Вдруг полиция решит, что это он убил Павла? А, может, так оно и есть?..»
Глава 4
Как только дверь библиотеки закрылась за хозяйкой, Кошкин зло швырнул сюртук обратно Девятову:
– Ты, Михал Алексеич, играй, да не заигрывайся.
– Ну, прости, Степан Егорыч, – не обращая внимания на тело несчастного графа, распростертое на полу, Девятов захихикал, как мальчишка, – не могу удержаться, когда вижу тебя с этой дурацкой бородой. Не боишься, что она прямо при хозяйке отклеится? Вот визгу-то будет. Зачем вообще тебе этот маскарад, не понимаю? Пока ты прохлаждался во дворе и изображал деревенщину, я всю работу сделал. Ну почти.
– Да я тоже много любопытного узнал.
– От слуг? – фыркнул Девятов. – Да знаю, знаю я твою теорию, что от прислуги гораздо больше полезного можно услышать. Да только они ж наверняка врут половину!
– Людям вообще свойственно врать, – отстраненно заметил Кошкин, – однако, по моему опыту, господа врут куда больше.
– Кстати о господах… – Девятов быстро соскучился продолжать тему маскировки и тихонько приоткрыл дверь, проверяя, не слушает ли их кто. Удовлетворенно ее закрыл и повернулся к Кошкину: – Ничего так бабенка, да? Я о вдовушке. В самом соку – повезло ему! – Девятов кивнул все на того же покойного графа и разулыбался, довольный двусмысленной шуткой.
– Прекрати, – вяло, скорее для проформы, осадил его Кошкин.
О вдовушке он и сам был невысокого мнения: муж лежит мертвый, а она ходит по дому, разодетая, как стыдно сказать кто, и явно рассчитывает своими прелестями обаять Девятова. Его ведь она посчитала за следователя? Интересно, зачем она это делает?.. Неужто вина за ней какая есть?
Кошкин очень недолго разговаривал с графиней Раскатовой, но ясно для себя понял: ее что-то очень гнетет, но, кажется, отнюдь не смерть мужа.
Нет, что-то другое.
Кошкин поклясться готов был, что в убийстве покойного графа замешан мужчина Раскатовой, любовник. Нагляделся он на истории с подобным печальным финалом достаточно, чтобы быть в этом уверенным.
Встав на одно колено возле тела графа, он нахмурился и оглядел рану, после чего подозвал Девятова:
– Хорош зубоскалить, рассказывай лучше, что нашел.
Девятов тяжко вздохнул. Разумеется, он куда охотнее пообсуждал бы еще достоинства прекрасной вдовы и наличие в комнате тела ее покойного мужа его вовсе не смущало. Тела убитых Девятова вообще никогда не смущали, не нарушали размеренности жизни и не тревожили его настроения – подобный цинизм поражал, а порой и выводил Кошкина из себя. Единственная причина, по которой он терпел помощника, заключалась в том, что Девятов был профессионалом в своем деле.
Вот и сейчас, быстро включившись в работу, Девятов мизинцем указал на пулевое отверстие в груди убитого:
– Хватило, как видишь, единственного выстрела – оружие боевое, мощное, но мелкокалиберное. Револьвер, скорее всего. Но стреляли, меж тем, два раза. – Тот же мизинец Девятов перевел на дверной проем, и Кошкин только теперь отметил, что дерево на резном наличнике выщерблено пулей. А Девятов прокомментировал: – Одна пуля ушла в сторону: промазал. Не самый искусный стрелок наш убийца. Ну а стоял он, судя по всему… – Девятов огляделся и сделал три больших шага назад. – Примерно здесь, возле окна.
Кошкин согласился, что, если соединить эти три точки: пулю, врезавшуюся в древесину, труп Раскатова и место, где стоит Девятов, то выйдет ровная линия. Стреляли и впрямь оттуда.
– А граф стоял у стеллажа, то бишь книгу выбирал, получается, – продолжал рассуждать Девятов. – Тело, судя по крови на полу и расположению трупных пятен, вроде не двигали: как упал он на спину, задев вот эти стулья, так его и оставили.
Кошкин снова согласился: крови вокруг тела было много. В нее неоднократно наступали, пачкая пол и разнося следы на ботинках – или хозяева дома, или сам убийца. Но тело, скорее всего и впрямь не двигали. Ни задранной одежды у покойного графа, ни других следов волочения.
Однако кое-что все же обратило на себя внимание Кошкина. На груди графа, совсем рядом с раной, под шелковой тканью его халата с восточными узорами четко выделялся прямоугольник. Будто что-то лежало во внутреннем кармане. Не раздумывая, Кошкин отодвинул полу халата и осторожно, двумя пальцами, потянул свернутый пополам бумажный лист, что лежал там.
– Письмо? Как это я умудрился просмотреть… – мигом подскочил и встал за его плечом Девятов. Но тут же разочарованно протянул: – На французском…
Языка он не знал, но все равно попытался перевести вслух:
– «Мой любимый Поль…»
– «Мой дорогой Поль»! – поправил Кошкин. – Написано «Mon cher Paul». К любимому бы обратились скорее «Mon bien-aime Paul».
– Вот оно что… – разочарованно хмыкнул Девятов. – Это что же значит, когда третьего дня мне моя Машенька сказала «Mon cher Michel», то не имела в виду ничего такого? Вот те раз! А целовала-то как горячо! И верь после этого женщинам, Степан Егорыч…
– Сочувствую… – не очень-то искренне согласился Кошкин. А сам бегло читал письмо дальше: – Это определенно дама пишет. Просит его немедля приехать в Горки для неотложного разговора. Говорит, это вопрос жизни и смерти. Дает точный адрес и рассказывает, как добраться… подписи нет. Конверт бы найти.
Это был лист плотной и гладкой дорогой бумаги, аккуратно оторванный как будто из дамского дневника. Что примечательно, кем сия дама приходится убитому графу, из письма было непонятно.
– Может, это сама Раскатова писала? – предположил Девятов. – Вот только она отрицала, что вызывала мужа.
– Если отрицала, то первым бы делом забрала письмо. Времени для этого у нее было достаточно.
– Может, она не знала, что граф его в кармане носит?
– На дуру она не похожа: не знала б точно, так проверила бы.
Кошкин вспомнил холодный, изучающий взгляд Раскатовой, коим наградила она его при встрече, и отчего-то подумал, что, если графа и правда убила его супруга, то доказать это едва ли получится. Потому что уж кто-кто, а она точно устроила бы все так, что комар носа не подточит.
Вот только это было не рядовое расследование убийства: Кошкин явился сюда по личной просьбе графа Шувалова, человека, которому он был обязан всем. Потому убийцу следовало найти, даже если это невозможно.
– Тоже возьми в лабораторию и узнай все, что сможешь, – Кошкин отдал листок Девятову. – Сколько уже тело здесь лежит?
– Так… – охотно отозвался Девятов, – ежели убили его ровно в полночь, получается… десять с половиной часов.
Кошкин уже хотел, было, принять сказанное на веру, но сообразил – что-то тут не так. И настороженно повернулся к Девятову:
– Откуда такая точность – про полночь?
Лицо Девятова сделалось хитрым:
– Так часы остановились. Все знают, что когда в доме кто-то умирает – часы и останавливаются.
Проследив за взглядом Девятова, Кошкин действительно увидел большие напольные часы слева от входной двери. Стрелки их замерли на пяти минутах первого. Часы стояли.
Кошкин еще раз повернулся к помощнику, оценил взглядом, не шутит ли он, и устало заключил:
– Девятов, ты – идиот.
Тот обиделся:
– Степан Егорыч, ты, конечно, начальник, но обзываться-то зачем?
– Я не обзываюсь, Девятов, я озвучиваю факт.
Кошкин подошел ближе к часам и внимательно осмотрел: шальная пуля точно в них не попадала, чтобы судить, остановились ли они именно в момент смерти Раскатова, или стоят так уже неделю.
– А во сколько нашли тело?
– Вдова говорит, что без четверти час ночи, – Девятов, судя по всему, уже забыл обиду и увлеченно высматривал что-то на полу с лупой.
– Надо бы поинтересоваться у нее, работают ли вообще эти ходики… – отметил для себя Кошкин. – Что ты ищешь там, на полу? – он подошел ближе.
– Да вот, – отозвался Девятов, – ты на меня идиотом ругаешься, а я кое-что нашел… графа-то у стеллажа застрелили, а мазки крови почему-то дорожкой тянутся через всю залу от самых дверей.
Кошкин, насторожившись, тоже взял лупу и сам начал изучать паркет. Насчет «дорожки» Девятов, правда, погорячился: бурые мазки – будто по полу что-то тащили – действительно можно было отыскать на паркете, но располагались они несколько хаотично и были хорошенько растоптаны. Что любопытно – к телу графа они не вели, едва ли это его кровь. В основном следы были уже смазаны, но кое-где, особенно у дверей это были вполне различимые обильные пятна.
– Занятно… – согласился Кошкин. – Это точно кровь?
– Соскобы взял, в лаборатории скажу точно. Может, конечно, и соус помидорный, кто его знает… Мое мнение такое, Степан Егорыч, что убийца и сам был ранен. Причем, скорее, первым выстрелил даже Его Сиятельство граф – пока будущий еще убийца стоял вот здесь, на пороге.
– Зачем же убийца потом по всей библиотеке ходил и лил кровь? – поинтересовался Кошкин. С лупой в руках он глядел, куда ведет «дорожка» следов. – Мазки ведь даже у стола есть и возле окна…
– Может, искал что-то в столе? – предположил Девятов. – Ценные бумаги, завещание… Это мы с тобой в ящиках только цидульки служебные храним – век бы их не видеть – а они, аристократы, наверняка там что-нибудь ценное прячут.
Кошкин, слушая его, как раз осматривал полки в столе, но вовсе ничего не нашел, кроме карандашей, чернильного набора и чистой бумаги. А потом его вниманием завладело окно с остекленной дверью на террасу. Двери он прежде не видел.
– Я тоже сначала подумал, что убийца вошел и вышел через эту дверь, но потом… – догадался о ходе его мыслей Девятов. Приблизился и откинул занавеску: – Заперто, видишь? Изнутри. Не мог убийца уйти через террасу.
– Еще как мог, – возразил Кошкин и откинул засов, – спокойно вышел, а дверь потом уже кто-то запер. Нарочно или случайно. Сейчас август, духота стоит всю ночь – с чего бы им эту дверь запертой держать?
– Логично, – подумав, признал Девятов.
– И, ежели убийца знал об этой двери, то, выходит, он часто бывал в доме…
А еще через мгновение, когда присел на корточки, Кошкин обнаружил и доказательство своей теории: со стороны улицы на белом крашеном порожке дверного проема красовался небольшой бурый мазок.
– Это что? Дай-ка сюда лупу…
Направив же увеличительное стекло на мазок, Кошкин вдруг разглядел возле него две синие шерстяные нитки, зацепившиеся за неровности древесины.
– Похоже, что это нам презент от нашего убивца, – хмыкнул Девятов, воодушевляясь. Он тотчас полез за несессером с принадлежностями и сделал немудреный вывод: – Никак в синее он был одет. Навроде моего.
Кошкин, не дожидаясь, пока помощник упакует нитки, переступил порог и оказался на террасе. На деревянных ступенях, ведущих в сад, он увидел еще одно пятно – смазанное и едва заметное, но не оставляющее теперь сомнений, что убийца вышел именно через террасу.
Ступал Кошкин крайне осторожно, стараясь не примять траву, но торопился пересечь сад, потому как уже углядел, что заканчивается он низким беленым заборчиком – с калиткой, укрытой в смородиновых кустах.
Сад за дачей Раскатовых был небольшим, шагов тридцать в ширину, но зеленым и ароматным. Стелились аккуратные грядки, перемежаясь с плодовыми деревьями, а в траве четко выделялась тропинка, ведущая как раз к калитке. К интересу Кошкина та была не только не заперта, но и широко распахнутой, словно покидал кто-то сад Раскатовых в большой спешке.
Однако на этом успехи в расследовании и закончились, поскольку калитка выходила на широкую песчаную тропку, тянущуюся вдоль всего беленого забора. После тропка со�