Ловец бабочек. Мотыльки
Глава 1
Если вам нечего делать, то не надо делать этого здесь.
…суровые будни одной заставы.
Утро у гражданина Понятковского не задалось.
Во-первых, он проспал, чего за ним не водилось в последние полста лет. Во-вторых, сон – в кои-то веки Герберт Понятковский был удостоен этакой чести – был самый что ни на есть обыкновенный, про работу, а потому совершенно не понятно, отчего это Герберт так увлекся. В-третьих, сломался будильник, подаренный еще матушкой Герберта Понятковского и с немалым успехом переживший два неудачных брака. Было еще и в-четвертых – Герберт Понятковский от души ненавидел от такую погоду, когда и снежит, и холоду нормального нет, а потому снег получается мокрый, липкий. В снегу этом застревали и лошади, и люди, разбивая его, что ногами, что копытами в безобразное месиво. А месиво затекало в ботинки, несмотря на галоши, и портило обувь.
А Герберт Понятковский был существом в высшей степени рачительным.
И туфли, купленные на похороны последней супруги – женщины сквернейшего нрава и дурных привычек, которые и свели ее в могилу, а вовсе не его характер – рисковали утратить всякий внешний вид.
Он спешил.
Конечно, спешил, но…
С разумом! Именно! Не то, что иные, бегут по лужам, толкают людей степенных. Нет, Герберт Понятковский спешил именно так, как его учила матушка – упокой Хольм душу ее многострадальную – обходя лужи по краюшку и, коль случалось им вовсе бескрайними быть, выбирая путь по ледяному месиву тщательно, осторожно. Успокаивало, что собственные клиенты Герберта, коль случалось им появляться в столь ранний час, были терпеливы и незлобливы, в отличие от беспокойных их родственников, но с родственниками он ладить давно уж приучился.
Он успел добраться до конторы.
И даже снял замки числом четыре. Не то, чтобы Понятковский и вправду опасался ограбления – все ж товар у него был весьма специфического толку – однако не им установленные правила не ему и менять. Он избавил окна от ставен.
Нахмурился.
Стекла выглядели грязными, а ведь не прошло и недели, как их мыли под личным Герберта контролем. И вот… снег всему виной. И дождь. И что делать? Мойщиц приглашать? Или все-таки… зима грядет, а зимой… в тени-то особо не заметно… матушка, конечно, выговорила бы, она-то семейное дело блюла строго, но и клиент у нее иной был. Ныне-то люди всякое представление о приличных похоронах утратили, им подавай чего попроще, подешевле, а с дешевизны этой и налог уплати государству, и храмовую десятину, и аренду, и…
Мысли сделались грустны.
И от них на лице Понятковского застыло выражение величайшей скорби.
Он, вооружившись метолочкой из гусиных перьев, прошелся по залу. Смахнул пыль с выставленного на помосте образца модели «Возрождение».
Дуб.
С инкрустацией. И бронзовыми накладками, которые Герберт протер замшевой тряпочкой. Надо бы пастой отполировать, для пущего блеска, но…
…он расправил ленты на траурных венках.
И пересмотрел скромные, но полные сдержанной скорби букеты…
…матушка торговала живыми цветами, но Герберт от сего варианту отказался с немалым сожалением. Живые цветы были, несомненно, красивы, но убыточны. Искусственные, может, не столь хороши, но зато не вянут, да…
Он вытащил конторскую книгу.
Чернильницу.
Перо стальное.
Протер очочки, которые носил исключительно для солидности. Гребешком прошелся по редеющим волосам, уже понимая, что нынешний день, столь отвратительно испорченный поздним пробуждением, будет пуст и неудачен. И все же… все же матушка, чей портрет Герберт держал на столе, смотрела строго, всем видом своим показывая, что не потерпит от единственного сына малодушия.
Терпение, Герберт.
Терпение.
И случится на твоей улочке праздник. Вспомни хотя бы деда, личность серьезную, которую Герберту не единожды в пример ставили. Он был бедным мастеровым, едва-едва державшимся на плаву и, как знать, не сгинул бы он в долгах, если б не война. А поморская эпидемия опять же? Сколь много брезгливых и боязливых отказались от подобного контракту? А дед ничего, подписался и получил достойную плату. И сама матушка… эпидемий ей пришлось целых три пережить, и с каждой семейное предприятие богатело. А что Герберту не везет, так это пока…
…он ведь старается.
– Да, матушка, – сказал Герберт со вздохом. – Конечно… я понимаю… помню… терпение – высшая благодетель…
Он хотел добавить, что, верно, просто не приспособлен для этой работы, когда медный колокольчик звякнул. И дверь открылась, пропуская господина препримечательнейшей наружности. Он был высок и худ, темноволос, носат и нос сей живо напомнил Герберту птичий клюв. Темные глаза господина блестели, будто бы он, невзирая на вполне солидные годы и состояние – а костюм выдавал, что состоянием господин обладал немалым – измыслил некую каверзу, которую и собирался воплотить в жизнь.
За господином вошла девица внешности обыкновенной, но…
Вот не понравилась она Герберту. На первую его жену похожа. То же обманчиво миловидное личико с некоторой сладкою припухлостью даже, но жесткая линия губ и квадратный подбородок выдавали характер жесткий.
…супруга всякую мягкость утратила на третий день общей жизни, превративши оную в сущий кошмар…
– Доброго дня, – произнес господин, озираясь с немалым интересом.
Щелкнули каблуки туфель. И сами оные туфли, как обратил внимание Герберт, мало того, что были на диво хороши, так еще и дразнили изрядным блеском.
– И вам доброго, – Герберт изобразил легкий поклон.
Говорил он тихо.
Сдержанно.
С достоинством.
И руки сцепил в замок, дабы удержаться и не поправить бутоньерку.
– Сочувствую вашему горю, – сказал он, разглядывая гостя.
…и костюмчик-то не белый, как ему подумалось сперва, но цвета слоновой кости, аккурат, что матушкино погребальное платье – ткань пришлось из королевства выписывать. И супруга, которая еще супругой была, помнится, очень убивалась, что такая красота в могилу уйдет. А понявши, что уговоры не действуют, устроила безобразнейший скандал с битьем посуды.
…цвет хорош, но непрактичен.
…тем более для костюма. Сам Герберт привык к нарядам из серого сукна, в которых смотрелся строго и хорошо.
– Спасибо, – гость вытащил платочек и смахнул несуществующую слезу. Девица скривилась. То ли горе их вовсе не было общим, то ли…
Додумать Понятковский не успел.
Гость отодвинул его в сторону, причем сделал это легко, хотя весу Герберт был изрядного – сказывался, что образ жизни, что любовь сердечная к пирогам – и решительным шагом направился в глубь выставочного зала.
К образцам, стало быть.
Остановился у соснового гроба. Поцокал языком.
– Это простая модель, – поспешил объяснить Герберт. – Суконная обивка, цвет можно выбрать…
Он с некоторой поспешностью – все же гость внушал непонятную робость – раскрыл альбом с образцами.
– Да и ткань, собственно говоря, тоже… и посмотрите, невзирая на кажущуюся простоту, изделие выглядит дорого. Дерево мы тщательно обрабатываем… никаких заноз… покрытие лаком…
– Чудесно…
– Если изволите взглянуть… все-таки сосна – это, как мне кажется, чересчур просто…
…а одежда гостя выдавала, что человек он скорее состоятельный и состояния немалого, этакому сосновый гроб и для тещи покупать невместно…
– Вот здесь у нас представлены самые изысканные модели. Обратите внимание на эту… материал – лиственница… выполнена в белом цвете. Обивка – атлас оттенка топленого молока. Впрочем, есть и иные… очень хорошо смотрится с обивкой в темном цвете. Можно украсить…
Герберт выдохнул, ибо никогда-то он не любил долгих бесед, даже когда сие требовало дело. Он вытащил из рукава платочек и отер лоб. Надо же, испарина… а супруга, та самая первая, подавшая на развод и наглым образом потребовавшая половину семейного дела, смела заявлять, что будто бы Герберт сух и эмоционально скуп. И потому с ним жить невозможно.
– Чудесно, – гость потер руками.
А девица, его сопровождавшая, отвернулась.
– Просто замечательно… не возражаете, если примерю? – гость постучал по крышке гроба пальцем, и звук получился хороший, звонкий, деревянный. Что-что, а дерево Герберт слышать умел.
Он вовсе хотел пойти на столяра, чтобы после краснодеревщиком стать, но матушка…
…ее взгляд буравил спину.
Или не ее, но этой девицы, которая будто бы примерялась, в какой из выставленных гробов Герберта уложить.
Он сглотнул и, поправив шейный платок, уточнил:
– Примерить?
А то мало ли… вдруг ослышался. Или недослышал. В прошлом-то месяце даром что ушами маялся, застудил где-то…
– Примерить, – гость осклабился, демонстрируя зубы ровные и хорошие.
Нельзя такие людям показывать.
Обзавидуются.
– З-зачем?
– Мало ли, – гость пожал плечами. – Вдруг да коротковат будет… неудобно, знаете ли, – сообщил он доверительным тоном, – купишь вот гроб, а он тебе в пятках натирает…
Шутник.
Герберт мысленно вздохнул. Случалось забредать в тихую гавань похоронной конторы особам, лишенным не то, что страха перед неотвратимостью смерти, но и всякоего к ней уважения. И этот, стало быть…
– На мои гробы еще никто не жаловался, – он поджал губы.
– Так… а все одно?
И не дожидаясь ответа, гость спешно скинул туфли, оставшись в полосатых носках. И в костюме полоска была продольною, а на носках – поперечною.
Гость поскреб ступню и ловко запрыгнул на постамент. Крышку откинул.
Поднял охапку несколько запылившихся лилий – увы, складские помещения давно уж стали тесноваты, вот и приходилось хранить товар, где придется – и протянул девице.
– Это вам, коллега…
Цветы она приняла молча и едино затем, чтобы протянуть букет Герберту. А уж он водрузил лилии в гроб сосновый…
…а если украшения составить цветочные? Венок из еловых ветвей или вот можжевельника, а в центре – композиция из лилий. Белое и зеленое… и недорого выйдет, народу понравится.
– А все-таки жмет, – произнес гость, ерзая в гробу.
– В пятках? – уточнил Герберт Понятковский с неудовольствием: все ж на его гробы пока и вправду жалоб не поступало.
– Ага… и в плечах узковат.
– У вас просто плечи широковаты…
– И что? – гость сел и уставился на Герберта с явственным недоумением. – Мне теперь вовсе не помирать?
И бровку смоляную поднял.
– Почему же, помирайте, коль охота будет, – Герберт всегда находил в себе душевные силы идти навстречу пожеланиям клиентов, сколь бы странны они ни были. – Но вот гроб стоит сделать на заказ… или иной примерить. Это все же женская модель…
– Женская? А есть разница?
Гость взял подушечку, отороченную кружевом – пусть не самым дорогим, но все одно исполнена она была качественно, ибо за качеством Герберт Понятковский следил строго – и понюхал.
– Конечно, есть. Дамы предпочитают дерево легкое. И атласы светлые… иногда красный, конечно, берут, но редко, это уж если покойная волю такую изъявила.
– Ага… – подушечку гость возвернул и соизволил представиться. – Себастьян… а вы, выходит, специалист?
Понятковский скромно поклонился.
Специалист или нет, не ему решать, но дед его гробами занимался, и отец короткую свою жизнь, матушка опять же… прадед вот могильщиком при храме работал и на хорошем счету был.
– Мерить станете? – почти дружелюбно предложил он, откидывая крышку дубового гроба.
– А то как же… – Себастьян ковырнул ноготочком бронзовый завиток. – Надо же, какая роскошь… и часто такие берут?
– На заказ…
– Заказывают?
Себастьян заглянул в ящик. Пощупал обивку. Приподнял вторую бровку.
– Шелк. Натуральный. Высочайшего качества… кружево, обратите внимание, ручной работы…
– А все одно тесновато, – Себастьян улегся в гроб и руки на груди сцепил. Глаза закрыл. На лице его появилось выражение превдохновенное, вполне соответствующее гробу. – Не повернуться…
– Знаете, – не выдержал Герберт, – обычно мои клиенты не ворочаются…
– Уговорили. Беру, – Себастьян приоткрыл глаз. – Две дюжины…
– Сколько?
Герберт Понятковский был удивлен.
Поражен.
Сражен.
Сердце пропустило удар: неужели где-то началась эпидемия, а он… но эту ужасную мысль он немедля отбросил. Во-первых, ему бы сообщили. Во-вторых, на эпидемии заказывают особые гробы, дешевые в изготовлении, без обивки и прочих излишеств, а не исполненные из дуба.
– Две дюжины, – повторил Себастьян. – Давайте часть из темного дерева… часть из светлого… обивку… а пусть на ваш вкус…
– Зачем вам? – не выдержала девица.
– Ну… мало ли, – Себастьян пожал плечами. – Друзьям подарю, родственникам опять же. Хороший гроб в хозяйстве всегда пригодится.
С таким утверждением Герберт был согласен.
И кивнул даже.
Хотя… оно, конечно, его гробы всегда отличались высочайшим качеством, но… чтобы вот так… в подарок…
Две дюжины гробов.
И не просто гробов, но отменнейших дубовых. Сразу кольнула тревожная мыслишка: а хватит ли материалу? Дубовую доску Герберт брал у одного и того же поставщика, в количествах небольших. Литье опять же, уголочков-то всего на четыре гроба. Кто ж знал…
– Единственно, – как ни велико было искушение немедля согласиться, но Герберт сей порыв душевный сдержал. – Я не могу обещать, что исполню ваш заказ в кратчайшие сроки…
– Сколько?
– До трех недель…
Он замер, предчувствуя недовольство, но Себастьян вновь лег в гроб, поерзал, выбирая положение удобное, и руки сложил на груди.
– Если до трех, то пускай себе… и даже до четырех…
– Пан Вевельский, – девица-таки отмерла, но исключительно затем, чтобы испортить день, – вы уверены, что вам нужны две дюжины гробов?
– Уверен.
– Вы…
– Просто необходимы, – над гробом поднялась смуглая длань и погрозила девице пальцем. – Не сбивайте с мысли…
– С какой?
– Важной…
– Как вы их отсюда повезете? – девица щелкнула по ближайшему цветку. Никакого уважения к чужой собственности! И пусть цветок тряпичный, но все одно исполнен искусно и стоил немало.
– А это уже другой вопрос. И полагаю, господин Понятковский нам в том поможет. Поможете? – над гробом показался край пренаглейшей физии. – Вы ведь занимаетесь экспортом гробов и прочего…
Он обвел контору рукой.
– Занимаюсь, – подобрался Герберт, предчувствия, что радость от этакого заказу будет недолгой. Небось, из Особого отдела явились, учетные книги проверять, а прочее все – исключительно за-ради контролю…
– Чудесно! – расплылся в улыбке Себастьян. – Значит, оформлять бумаги ему не впервой. Вы ведь оформляете на каждую партию?
Герберт кивнул.
Само собою.
И справки. И ходатайства. И прочие бумаженции числом немалым. Кто ж без них-то товар выпустит? Чай, гробы – не пыльца феечек, которую иные умельцы в запонках перевозят. Нет, гроб не спрячешь и лесной тропой не провезешь, тем паче, когда он не один. А надо сказать познаньцы к превеликому удивлению Герберта в похоронах толк знали. И заказы с той стороны шли постоянно, невзирая на воистину запредельную цену, которую приходилось ставить не ради баловства, но исключительно чтобы все подати с налогами оплатить…
…признаться, пан Герберт подумывал вовсе переехать, но мысли сии были трусливыми, осторожными, ими он и с матушкиным снимком делиться стерегся.
Мало ли…
– Значит, – Себастьян все-таки выбрался из гроба. – Оформляем договор?
Герберт кивнул.
– Две дюжины… аванс?
Снова кивнул.
Само собою. Без аванса ему никак…
– Половина? – деловито предложил Себастьян, постукивая пальцем по крышке гроба. – Вторую половину после того, как документы на партию предоставите…
И тут сердце Герберта Понятковского екнуло.
И во взгляде дражайшей матушки появилось… неодобрение? Разочарование? Или скорей предупреждение, не внять которому Герберт не мог.
– Я, – он вздернул подбородок, отчаянно силясь казаться выше, – незаконными делами не занимаюсь…
…а то ведь находились умельцы, которые, проведавши про маленький Герберта бизнес предлагали ему оный бизнес существенно расширить. И золото обещали. И прочие блага. Мол, есть свои люди на границе, прикроют… чего гробам пустыми ехать.
– Чудесно, – Себастьян расплылся в улыбке. – Мы за вас премного рады.
– Я…
Его приобняли. И Герберт ощутил терпкий запах хорошей туалетной воды. Ткнувшись носом в самую, почитай, подмышку – а был гость безобразно высок – он сделал вялую попытку высвободиться.
Бесполезно.
– Вы, дорогой мой грободел, – ласково промолвил Себастьян, – нужны мне исключительно по прямому предназначению. Две дюжины гробов. И документы на провоз всей партии. Можете запечатать, если вам с того спокойней будет.
Герберт икнул.
И все же вывернулся из слишком уж дружеских объятий. Поправив перекосившиеся очки, он мрачно произнес:
– Хорошо…
– Я бы даже сказал, что отлично… сейчас мы подпишем договор… пересчитаете деньги… вам как удобней, векселем или наличными?
– Н-наличными…
…с векселями всегда возни изрядно, да и… нет, Герберт Понятковский был честным человеком, но порой честность эта доставляла множество неудобств, особенно когда дело доходило до налогов. Ведь, если хорошенько посчитать, то получалось, что почти вся прибыль отходила государству, и сей факт премного Герберта печалил…
…иногда печаль становилась совсем уж всеобъемлющей, и тогда…
…там талер, там два… государство с двух талеров не оскудеет, а Герберту прибыток…
Себастьян усмехнулся. И показалось, что он неким чудом сумел заглянуть в мысли Понятковского, и счел оные мысли забавными.
– Наличными. Тогда нам придется ненадолго отлучиться… с собой, знаете ли, подобных сумм не вожу, но меня заверили, что ваш банк принимает дорожные чеки…
– Принимает, – со вздохом отозвалась девица и очи закатила, разглядывая потолок. А его, меж тем, не мешало бы побелить.
Побелит, решил пан Понятковский.
Всенепременно.
И витрины обновит. И с цветами подумает… оно-то самому торговать – один убыток, а вот если со Шмульцевым договориться, чья лавочка была через дорогу, о скидке для клиентов, то всем выгода выйдет.
– Вот вам задаток, – на крышку гроба – красная береза и сатиновая обивка черничного цвета – легла стопка золотых монет.
Познаньских полновесных злотней.
– Оформляйте договор…
Он выставлял монету за монетой, создавая из них этакую золотую башенку, вид которой завораживал. Все ж следовало признать, что в этой жизни, кроме, конечно, дорогой и безвременно почившей матушки, Герберт Понятковский нежно и со всем пылом любил деньги. Он, не смея отвести взор – вдруг да исчезнет заветная башня – вытащил бланк стандартного договора. Перо. Чернильница. Задумавшись на мгновенье, Понятковский решительно нарисовал цену, развернул бланк к гостю, который за маневрами следил с легкою насмешкой, и дождавшись кивка – цена устраивала – быстро принялся заполнять прочие графы.
– А скажите, милейший, – Себастьян наклонился и, опершись на конторку, вытянул длинную шею, заглянул на ту сторону. – К вам, стало быть, приходили с предложением?
– Кто?
– А вы нам расскажите, кто приходил… когда приходил… чего предлагал…
– Ничего и никогда, – Герберт ответил сие решительно.
– Совсем ничего?
– И совсем никогда, – он едва не поставил уродливое чернильное пятно. Благо, работа в похоронном бюро требовала немалой сдержанности, вот и пригодилось.
– Какая печаль, – Себастьян ему не поверил. И поставив на конторку монету ребром, подтолкнул ее к Герберту. Толстый злотень, нарядный и новый, сияющий, покатился, крутанулся и…
…исчез в Себастьяновой ладони.
– Все ж подумайте, – взгляд гостя сделался печален. – Хорошенько подумайте…
– О чем?
– Обо всем… о жизни вот… мы передумаем… уйдем… вы ведь не единственная похоронная контора в городе…
– Уходите, – Герберт решительно отер тряпицей перо. – Уходите и…
– И вызвать вас на допрос? – девица вытащила бляху. – Возможно, в Особый отдел…
Она говорила тихо, но…
…матушка взирала на Герберта с печалью: сколько раз говорила она ему, не связываться с личностями подозрительного свойства. И вот, пожалуйста… сам не связался, так они заявились… и как ему быть?
– Я ни в чем не виноват! – он поднял договор без особой надежды, что этот листок бумаги защитит его.
– Верю, – девица криво усмехнулась, аккурат как его первая жена перед тем, как заявить, что она-де на развод подает. – И думаю, в Особом отделе вам тоже поверят… вы ведь на хорошем счету… честный торговец, но… в нынешней ситуации недостаточно быть просто честным… вы ведь не хотите, чтобы вашу лицензию на торговлю с королевством просто-напросто отозвали…
Герберт замотал головой.
Не хотел.
Если эту лицензию отзовут, то… то ему только и останется – пыльная контора, искусственные лилии и надежда, что когда-нибудь где-нибудь вспыхнет эпидемия, которая и спасет его от разорения.
– Чего вы хотите? – устало спросил Герберт, уже смирившись с тем, что неудачно начавшийся день столь же неудачно и завершится.
– Правду, друг мой, – Себастьян ткнул в договор. – Ну и гробы…
– Князь, вы…
– Да, дорогая Катарина, я все еще намерен прикупить гробов…
– Для друзей, да, – хмыкнула Катарина.
– И для родственников… полагаю, жена моего брата оценит, она на редкость деловая женщина, а ваши гробы давно уж снискали себе славу… но вы не отвлекайтесь, господин Понятковский… так кто и когда вам предлагал… сомнительное предприятие?
И Понятковский вздохнул.
В конце концов столько времени прошло. И сомнительно, чтобы тот человек еще был в городе… и вообще, он честный гражданин…
– Пять лет тому… да, – лысоватый господин в строгом костюме, который сидел почти хорошо, раскрыл вечный календарь. Слегка нахмурился. Ущипнул себя за густую бровь и кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями. – Мне два дня как лицензию выдали. Долго рассматривали. Признаться, и не надеялся…
Он почесал вторую бровь.
И обе эти брови, густые, сросшиеся над переносицей, растрепались, отчего в благообразном облике господина, в целом соответствовавшем месту его службы, появилась некая несуразно диковатая нота.
– Пришел утром. Вот как вы, – это прозвучало почти обвинением. – Запер дверь. Сказал, что у него ко мне предложение, что…
Он дернул узел шейного платка.
– Поймите, я не желал связываться ни с чем… подобным. Я понимаю, что многие промышляют… я… – он запнулся и с какой-то излишней явно поспешностью добавил.
– Мы вас не обвиняем, – Себастьян толкнул злотень, который покатился по конторке, чтобы попасть в дрожащие, но цепкие пальцы Понятковского. – Мы ни в чем вас не обвиняем. И даже не будем привлекать как свидетеля…
Катарина нахмурилась. Похоже, идея не привлекать Понятковского не нашла отклика в ее очерствевшем сердце. А зря. Свидетель из него аховый, видно, что боязлив до невозможности и ныне им один страх движет, а попроси под протокол свой рассказец записать, и мигом иной проявится.
Понятковский испустил тяжкий вздох и, спрятав монетку в нагрудном кармане, погладил его.
– Он говорил… говорил, что бояться не стоит, что у него есть знакомые… и грузы будут идти… туда и обратно… мне всего-то надо будет документы оформлять.
– Что за грузы? – уточнила Катарина.
Ишь, подобралась.
А главное, что с утра какая-то не такая, как намедни. Злая? Раздраженная? И еще, пожалуй, растерянная, пусть и всячески пытается это скрыть. Интересно…
Себастьян исподволь разглядывал напарницу, находя новые и новые признаки ее недовольства.
Уголки губ опущены. И левый нервно подрагивает, будто Катарина изо всех сил сдерживает истерический смех. Под глазами тени. Волосы… волосы зачесаны гладко. Слишком уж гладко. А вот воротничок платья измят.
И пальцы то и дело касаются этого несчастного воротничка.
Щиплют.
Крутят.
Любопытно… что вчера случилось? Спросить напрямую? Не расскажет… и личное это? Или же дела касается?
– Да разве ж мне сказал он? Нет… я сразу заявил, что не стану связываться… ни за какие деньги не стану. Голова дороже, – немного нервозно произнес Понятковский. – Я думал… боялся… что он станет уговаривать… угрожать… а он… он лишь визитную карточку оставил…
– Какую?
Себастьян подобрался.
– Не свою… купца познаньского, который… сказал, что мы с ним найдем общий язык… и что я могу лично убедиться, что… – Понятковский рванул узел. – Я эту карточку сжег.
– Плохо, – сказала Катарина.
И Себастьян был с нею согласен.
– Очень плохо…
– Но… – Понятковский облизнул губы. – Я запомнил фамилию и… и мне случалось встречать этого человека… он… он пытался пристроить свой товар сюда. Явился неделей после…
Интересно.
Совсем интересно.
– И что за товар? – Себастьян уже знал ответ. Более того, пожалуй, он мог бы и имя назвать, не сразу, но… не так уж много купцов торгует с Хольмом. А грузы оформлялись официально, и потому достаточно лишь поднять бумаги.
– Так… – Понятковский поправил очочки и, послюнявив палец, провел по бровям, возвращая им прежнюю ухоженность. – Гробы же… но качества преотвратного. Хотя… все равно их берут.
Это он произнес с немалым неодобрением.
– Думают, что если из Познаньска, то лучше наших. А наши гробы, чтоб вы знали, самые лучшие во всем Хольме…
Глава 2
Не всякий гранит науки одинаково полезен для желудка.
Размышления некоего студиозуса.
Панна Гуржакова разглядывала жениха через лорнет. Не то, чтобы со зрением у нее проблемы были, отнюдь, но по собственной убежденности лорнет придавал ей солидности.
– Вы прелестны, – промолвил жених, прикладываясь к ручке Гражины. И та зарделась, что маков цвет, пролепетала нечто неразборчивое, но ручку, что характерно, не забрала.
Хороший признак.
Панна Гуржакова отвернулась, скрывая торжествующую улыбку. Получилось! А ведь дочь, вот упертое создание, в кого только пошла? – наотрез отказывалась знакомиться со сродственником панны Белялинской. Заявила, мол, сама себе найдет жениха.
– Милые дети, правда? – ласково поинтересовалась панна Белялинска, поправляючи складочки нового платья из алого бархату. И надо сказать, пусть и яркий колер был – сама панна Гуржакова в жизни б не решилась одеть такой – но платье старой подруге шло несказанно.
Да и сама она… помолодела будто бы.
Посветлела.
– Они будто созданы друг для друга, – пропела панна Белялинска и смахнула накатившую на глаза слезу батистовым платочком.
С монограммою.
– Да, Гражинке он глянулся, – степенно ответила панна Гуржакова, – но не след торопить события…
По личику панны Белялинской скользнула тень. И на мгновенье показалось, что личико это, набеленое, напудренное, уродливо.
– А разве кто торопит? Впрочем, дело, конечно, ваше, но… сговориться следует, потому как уедет он и что тогда?
– Куда уедет? – тревога кольнула материнское сердце.
Как это уедет?
Зачем?
– Так ведь он в столице живет, – развела руками панна Белялинска. – И к нам погостить прибыл. На пару недель, а потом дела… сами понимаете, хозяйство без присмотра оставить никак неможно. Мигом все разворуют.
Этот аргумент был панне Гуржаковой более чем понятен. Оно и вправду, чуть ослабь руку хозяйскую, отверни глаз и люд подневольный сразу же расслабляется. А при расслаблении лезут ему в голову мысли всякого зловредного свойства.
– Я, конечно, не настаиваю, – панна Белялинска подняла кофейничек, подержала на ладони и поставила на стол, точно передумала на гостей этаких неблагодарных кофе изводить. – Но все же, как лицо заинтересованное настоятельно рекомендовала бы вам не медлить. Посмотрите на дочь… она расцвела, похорошела…
Гражинка и вправду поутратила обычную свою дебеловатость.
И смеялась.
И чегой-то там лепетала, всяко понятно, глупое, но паренек слушал превнимательно. И ручку не отпускал.
– Так… предложения еще не сделал, – сказала панна Гуржаковая, у которой этакая картина душевного единства дочери и жениха ейного, вызывала отчего-то не умиление, но глухую тревогу.
А предчувствиям своим она доверяла.
– Поверьте, за этим дело не станет…
– От как не станет, так и… – она вздохнула и с некоторой поспешностью, которая хозяйке определенно пришлась не по нраву, сменила тему. – Слыхали? В городе упырь завелся.
– Неужели?
Панна Белялинска с немалым трудом удержалась, чтобы не разбить кофейник о покатый лоб подруги. Вот же… чего ей, спрашивается, еще надо? Молод.
Хорош собой.
Состоятелен. При титуле.
А она носом крутит, будто заподозрила чего…
– А то, – панна Гуржакова откинулась на диванчике и, сцапав третий уж эклер, отправила его в рот. А эклеры ныне недешевы, и пусть получилось рассчитаться с некоторыми долгами, но… это еще не значит, что всяких тут эклерами закармливать можно. – Влюбленный…
– Кто?
– Упырь, – она и пальцы облизала, совершенно не чинясь.
– В кого влюбленный? – панна Белялинска изволила изобразить интерес и удивление. Удивление было наигранным, а вот интерес – вполне себе живым. Упырь…
Упырь – это необычно.
А необычное – дорого.
– Кто ж знает, – пожала панна Гуржакова полными плечами. – Говорят, ходит, рыщет, ищет свою суженую…
Она поерзала, потому как диванчик с виду прелестный, оказался жестким до невозможности.
…и подсвечники на каминной полке явно позолоченные.
– А куда пропали твои нефритовые кошечки? – панна Гуржакова ткнула пальцем в ту самую полку, где в прошлым годе имела честь лицезреть пару очаровательных статуэток из нефриту.
– Переставила в другое место… значится, рыщет, говорите? Влюбленный… и как определили, что упырь?
– По крылам… а чего переставили? Хорошо ведь смотрелись…
…и ваза, помнится, стояла перед лестницей цианьская, какого-то там веку, древность, стало быть, немалой стоимости. Куда подевалась?
…а ткань, если приглядеться, крашеная. Нет, в том беды нетуть, но крашена неровно, стало быть, перекрашивали… и было у панны Белялинской бархатное платье бледно-ружового колеру, от его, выходит, и перекрасила на красный. Девки ейные и носу в гостиную не кажут. Куда подевала? Или велела наверху сидеть, потому как им и перешитых нарядов не досталось?
Темнит она.
И женишок этот. Уж больно ко времени объявился, что бес из коробки… до того о сродственниках своих панна Белялинска не упоминала даже, а тут вдруг… нет, не надобно им этакого счастья.
Решение далось легко и панна Гуржакова вздохнула с немалым облегчением, будто камень с души свалился. Правда, подруженьке, которая глядела внимательно настороженно даже, она ни слова не сказала: ни к чему.
Просто…
Просто придет молодой человек важную разговору, а там… там панна Гуржакова чего-нибудь да придумает, вежливого, чтоб отношения не портить… а если не получится вежливого, то… то и демон с ними, с отношениями…
Родная дочь ей всяко дороже.
Родная дочь думала о том, что если ей еще раз поцелуют ручку, то она не сдержится и ручкой оною приложит нахала по уху, даром, что уши у жениха были крупными и розоватыми. Слегка оттопыриваясь, они вносили ноту диссонанса в изящное его обличье. И вот странное дело, сама-то Гражина никогда прежде не считала себя красавицею, а потому придерживалась мнения, что судить по людям надобно не по внешности, теперь же…
– Вы так прельстительно прелестны, – жених изволил наклониться к самому уху, в которое дыхнул ядреною смесью одеколоны и мятного ополаскивателя для рта.
Матушка тоже такой пользовала.
А еще пастилки рассасывала, чтоб, значится, дыханье обрело легкость и изящество, как сие писали в рекламном листке. Гражине всегда ж непонятно было, легкость легкостью, но изящество?
– Я как увидел вас, так весь прозрел, – ручку слюнявить он, верно, почуявши скептический настрой невесты, поостерегся, зато подвинулся ближе.
Еще немного и спихнет ее с диванчика.
Впрочем, отодвигаться Гражина не стала – некуда. Да и матушка следит зорким глазом. И небось, не одобрит подобного поведения, зудеть станет, выговаривать… этот-то ей по нраву… конечно, и странно даже, что самой Гражине жених не глянулся.
Ведь хорош.
Красивей даже князя, хотя… князь, тот настоящий, пусть и с хвостом, а вот этот. Гражина глядела и не могла понять, отчего же несомненная красота Вильгельма оставляла ее равнодушной.
Высок.
Строен.
Черты лица правильные… лопоухий… так это почти незаметно.
А вот дурость – так очень даже заметно. Что жених не шибко умен, Гражина поняла сразу, стоило ему рот открыть. Ну не будет разумный человек сходу другого разумного человека в благоглупостях топить.
– Вы прям меня вдохновили, – промолвил жених, приложивши обе руки почему-то не к сердцу, но к животу.
– На подвиг? – не удержалась Гражина.
– На стих! Я пописываю, знаете ли, иногда, – скромно потупился он.
– Главное, чтоб не при людях…
– Что?
– Ничего. Я всегда восхищалась поэтами, – солгала Гражина.
За ложь эту простится. Положено девице ее лет поэтами восхищаться, особенно теми, которые пишут о любви, а вряд ли жених ее потенциальный отыскал иные темы.
– О, что вы, я не поэт, я так…
– Пописываете…
– Именно… а хотите, я вам прочту!
– Нет, – Гражина, как и подозревала, осталась неуслышанной. Жених вскочил. Вновь прижал ладони к животу – может, мается им? – и очи воздел к потолку. Очи эти он имел дурную привычку пучить, отчего лицо, и без того не слишком омраченное интеллектом, вовсе обретало некоторую дуроватость.
Он сделал глубокий вдох.
И возопил.
– Расцвела над поляной калина…
Гражина закрыла глаза.
– Отвечай же скорее, Гражина…
И на колено бухнулся.
Весело захлопала панна Белялинска.
– Браво, браво…
Она всерьез, что ли?
– Очень мило… – выдавила Гражина, чувствуя, как заливается краской. Вот что за глупая особенность организму – чуть что, так краснеть. И со стороны, верно, выглядит все так, будто бы покраснела она от девичьей стыдливости.
– Так вы согласны? – с придыханием поинтересовался женишок.
– На что?
– Как на что? – его левая бровь поднялась выше правой. – Я ж сказал?
– Расцвести над поляной? – Гражина подобрала юбки и поднялась. Хватит с нее. Уж лучше привычное матушкино зудение, чем эти, с позволения сказать, поэтические экзерсисы. – При всем моем уважении, это не в моих силах…
В выпуклых глазах жениха мелькнуло что-то… нехорошее.
– Замуж, – севшим голосом произнес он. – Вы согласны составить собою мое личное счастье? И выйти за меня замуж.
– Нет.
– Гражина! – возопила панна Белялинска, хватаясь за грудь, но за правую. После, конечно, вспомнила, что у приличных людей сердце слева пребывает и руки перекинула. Оглянулась, прикидывая, не упасть ли в обморок, но поняла, что ловить ее некому, а на козетке матушка восседает, стало быть, падать на пол придется, и передумала. – Гражина, что ты такое говоришь?!
Нет, еще бы седмицы две тому Гражина промолчала бы.
И уже дома, слезами и вздохами, попыталась бы матушку разжалобить, но ныне она вдруг явственно осознала, что та она, прежняя, была жалкою и никчемною.
– Правду, – она выдержала взгляд панны Белялинской. – Мы только познакомились, и сразу замуж?
– Я в вас влюблен!
– Уже?
– С первого взгляда, – жених неловко поднялся и отряхнул костюмчик. – Я как узрел вас, так сразу и понял, что вот она, женщина, с которой я могу быть счастлив!
Звучало хорошо.
И, та, прошлая Гражина, мечтала о подобном. Чтобы любовь, чтобы с первого взгляда и на всю жизнь… чтобы сердца в унисон и за руку держаться… и робкий поцелуй в щеку… стоило представить, как жених целует ее, прикасается к щеке розовыми влажными губами, и Гражину передернуло.
– Боюсь, – сдержанно сказала она, – не могу сказать о том же.
Воцарилось молчание.
Настороженное.
Злое?
– Мы с вами толком и не знакомы, – та прошлая Гражина никуда не исчезла. Ей было до жути неудобно за поведение Гражины нынешней, за злые ее слова и то смущение, которое должен был бы испытывать несчастный юноша после отказа. А вот нынешняя почему-то была уверена, что испытывает он отнюдь не смущение, а ярость, которую отчаянно силится скрыть. – И при всем уважении, я не готова связать свою жизнь с человеком, которого вижу впервые…
Она подхватила юбки.
Показалось вдруг, что панна Белялинска сейчас ударит.
Глупость… конечно, показалось… а матушка встала, чашечку с кофием нетронутым на столик вернула и произнесла.
– Нам, пожалуй, пора… – и голос ее был на диво спокоен.
– А я…
– Еще встретимся, надеюсь, – солгала Гражина. И жених ожил, встрепенулся.
– Конечно, встретимся, и в сердце своем я буду хранить надежду, что вы, о прекрасная Гражина, смилостивитесь…
– Храните, – Гражина решила быть великодушной.
В конце концов, чужие надежды ей жить не мешают.
Уже в экипаже матушка поинтересовалась:
– Он и вправду тебе не нравится?
Гражина вздохнула.
Началось? Сейчас ей выскажут и за поведение неподобающее. И за грубость. И еще за неспособность хоть раз в жизни послушать маму и ответить согласием своему счастью…
– Он глуп.
– Так и ты не шибко разумна, – матушка вытащила любимую табакерку и, откинувши крышечку мизинцем, ухватила щепоть табаку.
– Вот именно, – Гражина наблюдала за матушкой искоса. Странно, что та столь спокойна и даже довольною выглядит. – Если даже мне заметно, что он дурак…
– Зато красивый.
– Я не любоваться им собираюсь, а жить…
– Состоятельный?
– Мы сами не бедны.
– При титуле…
– Как нам сказали…
Матушка чихнула и довольно зажмурилась. А Гражина, радуясь тому, что неприятная беседа откладывается, продолжила.
– Что мы о нем знаем? Появился вдруг. Состоятельный и знатный. Красивый, как вы сказали… не особо умный. Почему тогда до сих пор не женатый? Неужели в Познаньске охотников не нашлось? Охотниц, – поправилась она. – А если там не сгодился, чтоб женить, то нам тогда зачем?
Матушка закрыла табакерку.
Сделала глубокий вдох, очи прикрыла… задумалась, стало быть…
– Верно говоришь, доченька, – наконец, произнесла она. – Всем хорош, да только… как петушок золоченый. Сковырнешь позолоту и сахар один. А от сахару зубы болят… нет, нам такой жених не нужен.
Никакой не нужен.
У нее уже есть один, тот, чье имя в королевстве произносить не принято. И матушка, услышь это имя, придет в ужас, а то и вовсе обезумеет от гнева… что сделает? Запретит упоминать? Сразу за вожжи возьмется? Нет, вожжами она только грозится горазда, а никого никогда не тронула, даже Матренку, которая новое бархатное платье испоганила, только за косу оттаскала во гневе, после ж сама винилась и платье порченное отдала. Матренка из него юбку себе пошила, форсила после перед остальными…
…вожжи вожжами, а вот в монастырь какой на покаяние отправит.
…или, коль Гражина сама ехать откажется, – а она откажется, ей в монастырь неможно, – письмецо пошлет. Слыхала Гражина, что в иных монастырях человеку сгинуть легче легкого.
Страшно?
А то… она ведь живой человек. Ей неохота в каменную утробу, чтобы дни в постах да молитвах коротать… и чего уж проще, отступиться, да…
…она снова сон тот видела, который почти как наяву. И луг. И травы были душисты, тяжелы. И жарило солнце. И она, Гражина, бежала к человеку… будто бы к человеку, который на вершине холма ждал ее, терпелив и прекрасен… и вот же, лица его не разглядеть – солнце глаза слепит – а Гражина все одно знала, что был он прекрасен, прекрасней всех людей…
– Не переживай, – матушка молчание по-своему оценила, погладила Гражину по руке. – Мы тебе иного найдем, лучше прежнего…
– Спасибо.
Гражина сдержала вздох.
Уже нашла.
…почти…
…ныне вечером ее ждать будут на старом месте… и… и страшно было с того.
Глава 3. Где речь идет об угнетателях, угнетенных и гробах
Если бы Земля была плоской, кошки бы уже все с нее скинули
…вывод, к которому пришла одна старая дева после долгих научных изысканий.
Горячий чай.
Сырники горочкой. Сметана найсвежайшая в фарфоровой креманке. Булочки с тмином. Масло. Варенье. Скатерку и ту поменяли. Сколько себя Катарина помнила, ей не случалось видеть этаких от скатерок, чтоб накрахмаленные до хруста и белоснежные…
Голодною волчицей кружила официантка, не спуская с князя томного взгляду.
А Катарине доставались редкие, оценивающие и ревнивые. В какой-то момент почудилось даже, что не совладает официантка с этакими чувствами да и учинит какую-нибудь пакость…
…чай подала холодный.
Слабый.
Не чай – водица крашеная.
– Зачем вам гробы? – не выдержала молчания Катарина. Нервы были натянуты до предела.
Хелег.
Харольд.
И Нинель.
И Вересковский, который скончался скоропостижно. Слишком все завязалось в один узел, а Катарина не представляла, с какой стороны к этому узлу подступиться.
– Я же не спрашиваю вас, что вчера произошло? – вопросом на вопрос ответил князь, и хвост его лег на стол, аккурат между двумя креманками.
Официантка испустила вздох, то ли томный, то ли испуганный. Конечно, хвост – это не то, что женщина ожидает увидеть в мужчине, но… во всем остальном князь был прекрасен, а потому с этакою мелочью – подумаешь, хвост – она готова была смириться.
– А почему не спрашиваете?
Катарине стало обидно.
Ей, значит, холодный чай и черствый хлеб. А ему сырнички горкой… и где справедливость?
– А вы ответите? – он крутанул ложечку в пальцах.
– Может, и отвечу…
– Продам.
– Кого? – не поняла Катарина.
– Гробы. Втридорога. Может, в четыре, тут как получится. Обогащусь. И угнету тем самым простой рабочий люд, – князь ложечку облизал и зажмурился от удовольствия. – Варенья хотите?
– Хочу, – Катарина решительно подвинула креманку к себе. – Значит, обогатитесь?
– А то… это ведь нормальное стремление любого человека… так что случилось?
– По-вашему, значит, все хотят обогатиться?
– Не в прямом смысле слова, но да… и дело не только и не столько в деньгах как самоцели…
Официантка поспешно подала еще одну креманку. А уж какой гневный взгляд адресовала Катарине, посмевшей столь наглым образом объедать мужчину. От этого взгляда варенье поперек горла встало. Катарина закашлялась.
– Скорее уж речь идет об улучшении общего благосостояния. Скажем, шелковые чулки вместо шерстяных. Четыре пары туфель вместо трех… и сапоги…
– Ну да… а как же служение обществу?
– Одно другому не мешает. Служите… но и о себе забывать не стоит.
– То есть, вы не верите в альтруистов?
– Не верю.
– Моему наставнику было безразлично, сколько у него пар обуви. И костюму его было десять лет. Он не понимал, зачем ему тратить время на поиски нового… или…
– Чем он занимался? – перебил князь.
– Наукой. Он… у него была теория… он работал с ней. Над ней. Собирался книгу издать, но…
Рассказывать о наставнике, пожалуй, не стоило.
– Книгу… книги – это хорошо… источник мудрости… а вот если, скажем, у него появилась бы возможность издать свою книгу, но за личные средства?
Сырники Себастьян разрезал на четыре части. Каждую поливал щедро черничным вареньем и, наколов на вилку, отправлял в рот. При чем умудрялся это провернуть так, что ни капли варенья не упало на скатерть.
– Или вот захотелось бы ему школу основать… или не школу, но взять учеников… не одну девицу, с которой судьба свела, но с полдюжины талантливых ребят… конечно, хорошо бы, чтоб родители этих ребят за учебу платили, но сие навряд ли… а вот ситуация, когда наши гипотетические ученики сами бедны, что храмовые мыши, вполне себе реальна. Следовательно, что?
– Что? – эхом повторила Катарина.
– Следовательно, нуждаются в поддержке, пусть и в малой… обед там горячий. Ужин. Одежонка зимняя, да и летняя… – он мечтательно зажмурился. – И вот представьте ситуацию, когда возможность передать накопленные знания и вырастить талантливого преемника зависит исключительно от такой низменной вещи, как деньги…
– Вы… не понимаете.
Вот что за нелюдь! Так и норовит все опошлить… и главное, сходу и не поймешь, что возразить.
– Объясните, – этот нахал проводил томным взглядом официантку, которая – вот что за манера заниматься на рабочем месте нерабочими делами? – далеко от столика не отходила. Встала, оперлась на декоративную колонну, пуговку на блузе будто случайно расстегнула, волосы взбила…
– Вчера убили мою соседку, – Катарина заставила себя не смотреть на официантку. Если князю охота – пускай, в конце концов ее не моральный облик случайного гостя блюсти поставили. – Мой коллега.
– Бывает, – он нисколько не удивился. – Вас это задело?
– Нет. Да. Не знаю… я… – она вздохнула и призналась. – Я запуталась. Мне кажется, что это имеет отношение к… к нашему делу… но все вокруг говорят, будто я ошибаюсь.
Он чужак.
Случайная величина. Он точно не заинтересован ни в перераспределении мест, ни в том, как процент раскрываемости на карьеру повлияет, ни… и выслушать выслушает.
– Все… все – это кто?
– Мой начальник…
– Которому неохота устраивать долгое разбирательство?
– Да.
– А ваш коллега?
– Он умер.
Князь оглядел стол и, подвинув к себе высокую креманку, произнес:
– Весьма удобно… для вашего начальника. Дело можно списать в архив. Ни суда, ни…
– Он признался. Перед смертью. Точнее все, им сказанное, можно истолковать как признание…
– А можно…
– А можно и не истолковать, – Катарина злилась. Она тут, можно сказать, душу изливает или почти душу, а он, вместо того, чтобы внимать и сочувствовать, варенье ест.
– Любопытно… но вас смущает не только это?
– Не только… убитая незадолго до смерти предлагала мне сделку. Информацию по делу взамен на кое-какие вещи…
– Контрабанду.
Какое удивительное понимание.
– Ничего особенного. Чулки там и…
– И вы отказались?
– Да.
– А теперь жалеете?
– Да.
– Не можете отделаться от мысли, что убили ее из-за вас, из-за этой информации, которой она якобы обладала, – варенье князь ел столь же аккуратно, как и сырники. И эта его манерность, костюм из светлого сукна – надо же, сыскался в универмаге такой под нестандартную князеву фигуру – невероятно раздражали.
– Да. Скажете, я не при чем?
– Скажу, что не имею ни малейшего представления, при чем вы или нет. Вполне возможно, что начальник ваш прав, и это дело не имеет никакого отношения к нашему…
– Учителю, – подсказала Катарина.
– Учителю, – Себастьян повторил это слово с видом презадумчивым. – Да, пожалуй… из того, что я прочел… так вот, бывают совпадения. Самые странные. Порой страшные. Порой и вовсе кажущиеся невозможными… бывают. Но равновероятно и обратное.
Официантка продефилировала мимо с подносом на левой руке.
– Вы можете быть правы в ваших предположениях. И соседку вашу убили именно потому, что она решила поделиться с вами информацией.
Себастьян провел по скатерти пальцем, словно отделяя себя от Катарины.
– И это плохо… очень плохо…
– Потому что я позволила… – слова застряли в горле, но Катарина справилась с ними. – Ее убить?
– Позволили? Вашего позволения, как мне сдается, никто и не спрашивал. А что до остального, то… знаете, если человека хотят убить, то как правило его убивают. Кем была ваша соседка?
– Буфетчицей.
– Не люблю буфетчиц, – светским тоном заметил князь. – Вечно меня обвесить норовят. А однажды заветрившуюся рыбку подсунули, так я потом трое суток животом маялся. Вот поверите, травили… по-разному травили, но только этой рыбой на трое суток. С той поры и не люблю…
Он вздохнул и подвинул к себе последний сырник.
– Это так, лирическое отступление… значит, буфетчица… если она и вправду что-то знала, то есть два варианта. Первый, она узнала сие на работе, а значит, нам с вами стоит заглянуть в оный буфет и побеседовать с коллегами. И второй… ваше окружение.
Катарина молчала. И Себастьян не спешил продолжить разговор.
Напротив, он сосредоточенно жевал, будто не было занятия важней, чем этот несколько затянувшийся и изрядно припозднившийся завтрак.
– Она… – Катарина сжала салфетку. – Она говорила о моем женихе… бывшем женихе… и официально мы не были помолвлены, просто… он из Особого отдела.
Это она добавила шепотом.
– Интересно, – князь вытер губы. – Очень интересно. И многое объясняет.
– Что?
– К примеру, как ему удавалось уводить девушек. Я читал материалы. Он забирал их. Без шума. Без… – взмах вилкой. – Не привлекая ненужного внимания. Самый простой вариант – роман… тайный или явный. Но тут тоже сложности. У некоторых из девиц были… женихи? Скажем, так… а это неудобно… зачем рисковать, нарываясь на ревнивца? Опять же, почему ни одна не упомянула о поклоннике? Ни подругам. Ни коллегам… ладно бы рассказ, но хотя бы маленькие оговорочки. Женщинам, да и мужчинам, руку на сердце положа, сложно хранить секреты. Это факт. А вот если представить, что не было никакого романа, но была, скажем, вербовка… маленькие грехи из прошлого, которые могли навредить настоящему… ваш Особый отдел, полагаю, как и наша Канцелярия, изряден подобные прегрешения находить.
– Да.
Не стоило заводить этот разговор, и все же… если дело одно, если он прав… оба правы, ведь сама Катарина думала о том же…
– Тайные свидания… и молчание логично. Они боялись, что кто-то узнает о… скажем так, работе. Никто не любит доносчиков. И если в какой-то момент он назначал встречу в тихом и укромном месте, они приходили. Сами. Добровольно. А там… Особый отдел – это ведь неплохая физическая подготовка? И дар… сродни нашим ведьмакам. Позволит оглушить. И затереть следы. Да… и с гробами складывается.
– Что складывается? – несколько нервозно поинтересовалась Катарина, у которой гробы вовсе ни с чем не складывались.
– Трупы, – Себастьян поднялся, оставив на столе пару злотней. И ручку подал. – Предлагаю прогуляться, мне в движении думается легче. Итак, как можно переправить крупный и неудобный груз? А труп крайне неудобный груз. Тяжелый. Объемный. Тропой? Представьте, что вы тащите тело, пять пудов веса минимум… и ладно, девица сама пришла… а вот наш живописец? Он был связан с контрабандистами, но… мелочевка… особые заказы, как вы сами выразились. Пара-другая ботинок и тело – две очень большие разницы.
Он подал пальтецо, которое самой Катарине показалось вдруг до отвращения нелепым. Из серой вяленой шерсти шитое, оно сидело не слишком-то удачно, делая плечи шире, а на спине подымаясь пузырем.
– Нет, тайными тропами этакое сокровище перевезти можно, но уж больно затруднительно. Остается что?
У него же – перчатки из тончайшей кожи.
А вот шапку князь не носит. И зря, ветра тут дуют холодные, и уши застудить легче легкого.
– Что? – эхом переспросила она, натягивая вязаную зеленую шапочку, подаренную коллегами на прошлый день рожденья. Шапочка была нелепой, но на удивление теплой, а большего ей и не надо было.
– Официальный груз… нет, полагаю, труп не декларировали, однако же границу он пересек составом… да, составом… как? В коробке… а что есть коробка, подходящая по размеру для тела?
– Гроб.
– Именно, – Себастьян любезно открыл дверь, пропуская Катарину. И она, выбравшись на свежий воздух, с наслаждением его вдохнула. Холодный. Просто-таки ледяной.
И снежило.
Кружило.
Вьюжило. За ночь сугробы целые насыпало, и эту улочку, еще не окраинную, но всяко находящуюся в стороне от проспекта, не успели прибрать. Снегом занесло мостовую и тротуары, и тонкие столбы электрических фонарей выступали из него, что диковинные одноногие звери.
Серые стены домов.
Темное небо.
И бледная долька луны, которая ныне и днем не исчезала. Ветерок… и снег, но мелкий редкий.
– Гроб среди иных гробов… и груз стандартный, человека, который не первый день и даже не первый год занимается торговлей. Его знают. К нему привыкли. И не досматривают столь уж пристально. А если предположить, что некто, обличенный властью, настоятельно порекомендовал не проявлять излишнего рвения и вовсе не совать свой нос в груз уважаемого купца… намекнул, что купец этот имеет отношение к делам, слишком сложным и секретным, чтобы в них мешались простые таможенники…
Проклятье!
Тысяча проклятий!
Все получается… отвратительно. И мерзко. Но логично. До отвращения логично…
– Значит, вы думаете, что…
– Я пока думаю, что нам с вами старательно подсовывают вполне конкретную версию и, более того, конкретную личность, – князь остановился у витрины с часами.
Массивные напольные, донельзя напоминавшие недавние гробы, разве что чуть приукрашенные резьбою. И махонькие, с кулачок, утонувшие в завитках и медное чеканке. Каминные.
И настольные.
Раковины карманных.
И даже тонюсенькие браслеты с вовсе крошечными наручными.
– Имя вашего жениха всплыло недавно, верно? При прошлом расследовании… и те два года, когда Кричковец ожидал казни, о нем никто не упоминал?
– Не упоминал.
Князь качнулся, уставившись не то на часы, не то на собственную тень в витрине.
– И первым о нем заговорила твоя соседка, а потом ее убили… убийство – лучший способ привлечь внимание к чему-либо… или к кому-либо. Дальше проще. Связать имя твоего благоверного с потерпевшими. Отметить факт их тихого исчезновения… про гробы, полагаю, ты бы тоже додумалась сама, не так это и сложно. Для них, полагаю, тела нам и оставили, – он щелкнул по витрине пальцем. – А заодно припомнила бы пяток-другой преподозрительных моментов из вашего общего прошлого. Все это красиво… слишком уж красиво, чтобы быть правдой. К слову, полагаю, что наш новый свидетель, почтеннейший пан Белялинский, уже мертв и рассказать ничего не способен… тоже, если подумать, подозрительно…
Глава 4. О союзниках неожиданных
Во мне постоянно борются добро и зло, но все время побеждает дурь.
Из заключительной речи некоего пана Н., мздоимца, мошенника и многоженца, произнесенного перед высоким судом Лодзи.
Пан Белялинский, против ожиданий, был еще жив. Он лежал на кровати, глядя в потолок и силясь позвать кого-нибудь. Однако же из открытого рта раздавался лишь тяжкий сип. И сомнительно было, чтобы кто-нибудь его услышал.
И табличка на двери… пан Белялинский просил не беспокоить…
…кто ж знал?
…она расстроится… или нет? Переменилась… куда исчезла та хрупкая застенчивая девочка, которая так радовалась каждой безделице?
…или не было ее никогда? Выдумал… сочинил… теперь вот поплатился.
С хрипом пан Белялинский все ж сумел повернуться на бок. Боль в груди усилилась и разлилась, заполняя все его тело. И потому, когда протяжно заскрипела дверь, пан Белялинский сперва решил, что скрип этот ему почудился.
Бывает перед смертью, он слыхал.
Но нет.
Вот и пол застонал. И свет окна заслонила знакомая фигура.
– Т-ты… – получилось сказать.
– Я.
Он присел на кровать и положил руку на грудь пана Белялинского.
Полегчало. Боль отползла. И сердце застучало ровно, спокойно.
– Ты… меня все равно убьешь?
– Лежи тихо, – велел гость, руку убирая. Тотчас жар нахлынул, но был он… потише? Полегче? Да, пожалуй что… и терпимо уже.
Гость же снял перчатки и положил их на прикроватную тумбу.
Пальцы размял.
– А говорили же тебе, обратись к целителям, – с упреком произнес он. – Нет, упрямый.
– Я… обращался…
– И что?
Он сам расстегнул сорочку пана Белялинского и провел белесым ногтем по груди, будто разделяя эту грудь пополам. И холод от прикосновения проник сквозь кожу. Рот наполнился вдруг горькою слюной, которую пан Белялинский глотал, но ее лишь прибывало и прибывало, пока он не понял, что вот-вот этой слюной захлебнется.
– Плюй на пол, – велел гость.
– Зачем ты…
– Я забочусь о своих партнерах, – он воткнул пальцы в грудь, и те пронзили, что бледноватую пупырчатую кожу, что дряблые мышцы, что кости. Последние только хрустнули, и пан Белялинский ощутил, как расползлись они, будто мокрый сахар, пропуская чужую руку. – Не бойся. Будет неприятно, но результат того стоит.
Пан Белялинский закрыл было глаза: слишком уж страшно было видеть этакое – руку, торчащую из его груди.
– Твое сердце в отвратительном состоянии, – пальцы сдавили это самое сердце.
И пан Белялинский глаза открыл.
Нет уж, лучше смотреть, чем ощущать шевеление там, где шевелиться ничего не должно.
– Скажу больше, судя по всему ты должен был умереть еще месяц назад. Почему ты не принимал лекарства?
– Ганна…
– Твоя жена?
– Закончились, – говорить было тяжело, но разговор отвлекал.
– А новые купить? Мы платим тебе достаточно.
Пан Белялинский сглотнул и губы облизал, не зная, что ответить. Проклятая слюна текла, свисала тонкими нитями, которые пан Белялинский хотел бы вытереть, но сил его не хватало руку поднять.
– Ганна… мы… много тратим…
– Она много тратит, – спокойно произнес гость. – Платья? Драгоценности? Приемы? Так?
Пан Белялинский только и сумел, что кивнуть.
Становилось легче. Эти пальцы внутри, они обминали сердце, будто поправляя его, и заодно уж вытягивали опасный жар.
– Ты рискуешь. Свободой и даже жизнью, – гость потянул руку, и пан Белялинский зажмурился, потому что стало вдруг невыносимо больно. Ему пришлось закусить губу, чтобы не заорать. – Ты совершаешь то, что тебе противно. Я вижу. И все это потому, что твоей супруге захотелось жить красиво. Я не осуждаю…
Тянул.
Не сердце, но что-то иное, будто крючок, засевший в груди. И получалось, что крючок этот раздирал слабую плоть, причиняя почти невыносимую муку.
– …мне лишь хочется понять. Ты настолько ее любишь?
– Любил, – сдавленно произнес пан Белялинский. – Я очень ее любил…
– Раньше?
– Да.
– Что изменилось? – он не спешил.
Почему он помогает? Не проще было бы избавиться от ненужного свидетеля? Пан Белялинский не обманывался. Партнер? Такого партнера найти несложно… нет… и сантиментов гость не испытывал, а потому в добрую волю его вери