Чужак в стране чужой

1

Жил да был марсианин, и звали его Валентайн Майкл Смит. И ежу ясно, что самую большую опасность для человека представляет человек (то ли он сам, то ли его ближний, а может, даже и не ближний, а какой-нибудь совсем уж дальний — тут мнения расходятся). Вот этот-то хорошо известный очень распространенному в природе насекомоядному млекопитающему (см. сочинения А. Брэма) факт и стал основополагающим при подборе кадров для первой марсианской экспедиции (марсианской, это в смысле человеческой — на Марс, а не, скажем, марсианской — невесть куда). В те далекие времена, через восемь лет после основания первого поселения на Луне, не было еще и разговора, чтобы лететь от планеты к планете с постоянно включенным двигателем; короткий начальный разгон, изнурительно-долгий свободный полет, предпосадочное торможение — вот и все, на что была способна тогдашняя техника. Двести восемьдесят пять дней (земных, каких же еще) от Земли до Марса, столько же на обратный путь да плюс еще четыреста пятьдесят дней сидеть на Марсе в ожидании, когда же наконец планеты выстроятся в конфигурацию, подходящую для этого самого обратного пути. Жуть.

Подзаправившись на орбитальной станции, «Посланник» получая возможность долететь до, так сказать, планеты аккредитации, ну а возвращение домой зависело от того, не разобьется ли он при посадке, найдется ли на Марсе вода для двигателей, и не случится ли какая-нибудь из тысяч возможных — а также невозможных — неприятностей.

Восьмерым людям предстояло находиться в тесном общении — и помещении — друг с другом чуть не три года; совершенно ясно, что для такого подвига требуется сверхчеловеческая уживчивость. Мужская команда — организм не очень здоровый и очень нестабильный; оптимальным был признан вариант четырех семейных пар — будто удастся найти нужных специалистов в таком сочетании (вернее сказать — бракосочетании).

Эдинбургский университет (основной подрядчик по проекту) поручил подбор команды Институту социальных исследований.

После отбраковки добровольцев, явно непригодных по возрасту, здоровью, складу ума, подготовке или темпераменту, остался список из девяти тысяч возможных кандидатур. Кораблю требовались астрогатор, врач, повар, капитан, механик, семантик, инженер-химик, инженер-электронщик, физик, геолог, биохимик, биолог, инженер-ядерщик, фотограф, инженер-ракетчик и гидропоник. Имелись сотни комбинаций из восьми добровольцев, обладающих всеми этими знаниями и умениями, а среди этих сотен — три комбинации, состоявшие из семейных пар; казалось бы, чего еще, но во всех этих трех случаях психодинамики, оценивавшие взаимосовместимость, хватались от ужаса за голову. Главный подрядчик предложил снизить пороговое значение фактора совместимости, в ответ на это Институт предложил вернуть свой символический — размером в один доллар — гонорар.

Кто-то из добровольцев умирал, кто-то отказывался от полета, на месте их имен в списке появлялись новые: машина раз за разом пересматривала данные. Капитан Майкл Брант, магистр естественных наук, коммодор резерва ВВС, пилот и ветеран полетов на Луну (все это в тридцать два года) вовремя вспомнил, что человек — сам кузнец своего счастья, и попросил некого сотрудника Института отобрать из списка фамилии незамужних соискательниц, которые — вместе с ним — завершили бы формирование экипажа. После того как каждая из этих гипотетических семейных пар была пропущена через тест на совместимость с остальной командой, предприимчивый капитан купил билет в Австралию, предложил руку свою и сердце Уинифред Коуберн, старой (на девять лет старше его самого) деве, и получил согласие.

Машина поморгала лампочками и с облегчением выплюнула пачку перфокарт; команда была сформирована.

Капитан Майкл Брант, командир и первый пилот, астрогатор, запасной повар, запасной фотограф, инженер ракетчик.

Доктор Уинифред Коуберн Брант, сорок один год, семантик, медсестра, завхоз, историк.

Мистер Фрэнсис Сини, двадцать восемь лет, первый помощник, второй пилот, астрогатор, астрофизик, фотограф.

Доктор Ольга Ковалик Сини, двадцать девять лет, повар, биохимик, гидропоник.

Доктор Уорд Смит, сорок пять лет, терапевт и хирург, биолог.

Доктор Джейн Лайл Смит, двадцать шесть лет, инженер-ядерщик, техник-электронщик, техник силовых установок.

Мистер Сергей Римский, тридцать пять лет, инженер-электронщик, инженер-химик, механик, приборист, криолог.

Миссис Элеонора Альварес Римская, тридцать два года, геолог и селенолог, гидропоник.

Между собой члены этой команды обладали всеми нужными для полета профессиями и навыками, частично — приобретенными за время предполетной подготовки, а самое главное — они должны были отлично ужиться друг с другом.

«Посланник» стартовал. Первые недели его слышали даже радиолюбители; затем сигналы ослабели, теперь их принимали и передавали на Землю ретрансляционные спутники. Команда пребывала в добром здравии и хорошем настроении, вся медицинская практика доктора Смита ограничилась единственным случаем стригущего лишая, адаптация к невесомости прошла быстро и почти без применения лекарств. Дисциплинарных проблем не возникало — во всяком случае капитан Брант ни о чем подобном не докладывал.

«Посланник» встал на низкую — ниже Фобоса — предпосадочную орбиту и две недели фотографировал поверхность Марса.

«Садимся завтра в 12.00 по Гринвичу, чуть к югу от Lacus Soli», — сообщил капитан Брант.

Эта радиограмма оказалась последней.

2

Прошло четверть века, и только тогда люди снова попали на Марс.

Через шесть лет после того, как замолк «Посланник», беспилотный зонд «Зомби», запущенный La Societe Astronautique Internationale[1], пересек космическую пустоту, выждал полагающееся время на орбите, а затем вернулся. Результаты приборных исследований подтвердили разреженность марсианской атмосферы и ее неприспособленность для жизни людей, местность, изображенная на снимках, выглядела унылой и малопривлекательной — по человеческим, конечно же, стандартам.

Но на тех же самых снимках были детали, удивительно напоминавшие развалины городов, а уж знаменитые «каналы» оказались самыми настоящими инженерными сооружениями. Начали готовить новую экспедицию, но тут разразилась Третья мировая война.

В результате столь продолжительной задержки новая экспедиция оказалась значительно сильнее предыдущей. В отличие от погибшего «Посланника» космический корабль Федерации «Чемпион», снабженный лайловскими двигателями, совершил перелет за какие-то девятнадцать дней; на его борту было восемнадцать человек команды и двадцать три колониста (и в том и в другом случае — одни мужчины). Намереваясь организовать поиски «Посланника», капитан ван Тромп совершил посадку к югу от Lacus Soli[2]. Доклады второй экспедиции поступали на Землю ежедневно. Особый для нас интерес представляют три нижеследующих сообщения.

Первое: «Обнаружен ракетный корабль „Посланник“. Уцелевших нет».

Второе: «Марс обитаем».

Третье: «Во изменение доклада 23–105. Обнаружен один уцелевший с „Посланника“».

3

Капитан Виллем ван Тромп был человеком гуманным. Незадолго до посадки он радировал: «Ни в коем случае не организуйте пассажиру торжественного приема. Обеспечьте челнок с малым посадочным ускорением, санитарную машину и охрану».

Корабельный врач получил задание проследить, чтобы Валентайна Майкла Смита поместили в отдельную палату Бетесдинского медицинского центра,^{1} уложили на водяную кровать и оградили от всяких внешних контактов. Сам ван Тромп направился на чрезвычайное заседание Верховного Совета Федерации.

Верховный министр науки, наблюдавший, как Смита поднимают на кровать, даже не пытался скрыть раздражения.

— Конечно же, капитан, — повернулся он к ван Тромпу, — как командир экспедиции — научной экспедиции, не будем об этом забывать — вы имели право организовать медицинское обслуживание и защиту личности, временно оказавшейся на вашем попечении. Но не много ли вы на себя берете, ставя препятствия действиям сотрудников моего министерства? Да ведь этот ваш Смит — настоящая сокровищница научной информации!

— Скорее всего — да, сэр.

— Тогда какого же… — министр науки переключил свое внимание на Верховного министра мира и безопасности.

— Дэвид? Вы не могли бы дать своим людям указание? Сколько же можно мурыжить профессора Тиргартена и доктора Окаджиму, да и остальных тоже.

Мирный министр покосился на капитана ван Тромпа. Капитан ван Тромп покачал головой.

— Но почему? — не унимался научный министр. — Почему? Вы же сами признаете, что он не болен.

— А вы бы, Пьер, дали капитану самостоятельно высказать, что он там признает, — посоветовал мирный министр. — Ну так что, капитан?

— Смит действительно не болен, сэр, — медленно начал ван Тромп, — но ему плохо. Во-первых, тяготение. Сейчас его вес в два с половиной больше привычного, мускулы просто не справляются. Он не привычен к нормальному атмосферному давлению. Он не привычен ни к чему земному и подвергается сейчас колоссальному напряжению. Кой черт, джентльмены, я и сам устал как собака — я, родившийся на этой планете.

По лицу научного министра скользнула презрительная улыбка.

— Позвольте вас заверить, дражайший капитан, что мы предвидели трудности гравитационной акклиматизации, если уж она вас так волнует. Я ведь тоже бывал в космосе и знаю, как чувствуешь себя потом. А этот самый человек, Смит, должен…

Капитан ван Тромп решил, что сейчас самое время устроить небольшой скандал. А потом можно будет оправдаться тем самым гравитационным недомоганием, и безо всякого вранья — он чувствовал себя так, словно прилетел не на Землю, а на Юпитер.

— Чего? — прервал он назойливого министра. — Этот человек Смит? Этот человек? Да вы что, не видите, что он не человек?

— Э-э?

— Смит. Не. Является. Человеком.

— Как это? Объясните, пожалуйста, свои слова, капитан.

— Смит — разумное существо, предки которого были людьми, но сам он больше марсианин, чем человек. До того как мы свалились этому вашему «человеку» на голову, он даже и не видел ни разу никаких таких людей. Он думает, как марсианин, чувствует, как марсианин. Он выращен и воспитан разумной расой, у которой нет с нами ничего общего — у них нет даже пола. Помните, в школе, «фенотип есть продукт взаимодействия генотипа с окружающей средой»? Так вот, генотип у Смита наш, человеческий, но взаимодействовал этот генотип с абсолютно чуждой нам средой; можете себе представить, что за продукт получился в результате. Если вы хотите, чтобы у него совсем крыша съехала, если вам не жаль терять эту самую «сокровищницу информации» — валяйте, напускайте на него своих дубоголовых профессоров. А и действительно, ну чего бы ради давать несчастному придурку шанс попривыкнуть к этому бедламу, называемому «планета Земля»? Да и вообще при чем тут я? Мое дело извозчичье — погрузил товар на телегу, довез, сдал под расписку и привет. Я свою работу выполнил.

— И выполнили прекрасно, капитан, — нарушил затянувшуюся тишину Генеральный секретарь Дуглас. — Если этому марсианскому человеку, или там человеческому марсианину, нужно несколько дней, адаптации, наука может и подождать. Так что, Пит, потерпите. Капитан ван Тромп устал.

— Не знаю, как наука, — заметил министр народной информации, — но есть вещи, которые ждать не могут.

— Да, Джок?

— Если человек с Земли не увидит в своем стереоящике человека с Марса, вскоре вам, мистер Секретарь, придется усмирять мятежи.

— Хм-м… думаю, вы преувеличиваете. Достаточно того, что в новостях будут другие марсианские материалы. Торжественный прием, я награждаю капитана и его команду. Капитан ван Тромп делится своими впечатлениями — не бойтесь, капитан, мы отложим это на завтра, дадим вам спокойно выспаться.

Народно-информационный министр решительно потряс головой.

— Что, Джок, не годится?

— Публика ожидала, что на Землю привезут взаправдашнего живого марсианина, за отсутствием такового нам нужен Смит, и нужен он нам позарез.

— Живые марсиане? А что, капитан, — повернулся Дуглас к ван Тромпу, — есть у вас съемки марсиан?

— Километрами и килограммами.

— Вот вам и пожалуйста, Джок. Будет нечего показывать в прямом эфире — переходите на записи. Да, капитан, так что там насчет экстерриториальности. Марсиане, говорите, не возражают?

— Ну… в общем-то нет, сэр, но и согласия, как такового, не было.

— Я не очень вас понимаю.

Капитан ван Тромп задумчиво поскреб подбородок.

— Говорить с марсианами, сэр, это все равно, что говорить с эхо. Никто тебе не возражает, но толку — круглый нуль.

— Вам, пожалуй, следовало прихватить сюда и этого… как там его фамилия? Ну, словом, вашего семантика.

— Его фамилия Махмуд, сэр. Доктор Махмуд не совсем здоров. Он немного… Он немного перенервничал, сэр.

Ван Тромп разумно рассудил, что «немного перенервничал» звучит значительно приличнее, чем «напился в стельку», а по смыслу — почти одно и то же.

— Отметил возвращение?

— Ну, разве что немного, сэр. (Вот же кроты чертовы!)

— Хорошо, доставьте его ко мне, когда очухается. Думаю, нам пригодится и этот молодой человек Смит.

— Возможно, — без большой уверенности сказал ван Тромп.

Тем временем «этот молодой человек» Смит изо всех сил старался удержать душу в теле. К огромному облегчению вышеупомянутого тела, стиснутого и изнуренного странной (такой же странной, как и все в этом невероятном месте) структурой пространства,^{2} незнакомые другие уложили его в мягкое гнездо. Теперь можно было и расслабиться; Смит переключил все внимание третьего уровня на дыхание и сердцебиение.

И увидел, что сжигает себя. Легкие работали с такой же интенсивностью, как дома, сердце колотилось, как бешеное, едва успевая разносить поступающий кислород по телу — и все это в борьбе с искривлением пространства, и все это в удушающе обильной и невыносимо горячей атмосфере. Требовались срочные меры.

Вскоре пульс снизился до двадцати ударов в минуту, а дыхание стало почти незаметным для постороннего (отсутствовавшего в данный момент) взгляда, оставалось только проверить стабильность достигнутого состояния. Понаблюдав некоторое время за собой и окончательно убедившись, что не утратит телесности, если отключит внимание от биологических процессов, Смит оставил в карауле небольшую часть второго уровня, а остального себя удалил. Назрела необходимость возглядеть на конфигурацию столь многих новых событий, чтобы воспринять их в себя, а затем восхититься ими и восхвалить их — дабы не стать их жертвой.

С чего начать?

С того момента, когда он покинул дом, всеобъяв этих других, ставших отныне его согнездниками? Или с прибытия в этот мир, в это мучительно скомканное пространство? Мозг Смита на мгновение послезрел ослепительные вспышки, наново услышал непонятные грохочущие звуки и содрогнулся от боли. Нет, он не готов еще воспринять эту конфигурацию — назад! назад! назад, туда, где он еще не видел и не знает этих других, ставших теперь своими. Даже дальше, за тот момент, когда он впервые огрокал, что отличен от братьев своих согнездников, после чего потребовалось исцеление… назад, в гнездо!

Ничто из этого не мыслилось в земных символах и понятиях. Смит освоил уже азы английского, но пользовался им со значительно большими затруднениями, чем индус, говорящий на бейсик-инглише с турком. Для нашего марсианина английский представлял собой нечто на манер кодовой книги, дающей после долгой, нудной работы совершенно неадекватное переложение текста. Сейчас его мысли витали в абстракциях, сформировавшихся за полмиллиона лет развития совершенно чуждой человеку культуры и были абсолютно непереводимы на какой-либо из человеческих языков.

А за стенкой доктор Таддиус резался в криббедж^{3} с Томом Мичемом, личным фельдшером Смита, не забывая при этом поглядывать на приборные шкалы. Когда мерно подмигивавшая лампочка снизила темп своего мерного подмигивания с девяноста двух раз в минуту до двадцати, медики отложили карты и бросились в палату.

Пациент не подавал никаких признаков жизни.

— Позовите доктора Нельсона! — почти выкрикнул Таддиус.

— Да, сэр! — Мичем на секунду задумался. — А как насчет противошокового оборудования?

— Позовите доктора Нельсона!

Фельдшер выскочил в коридор. Таддиус оглядел трупообразного марсианина, протянул было к нему руку, но тут же опасливо отдернул. В палате появился второй врач, постарше, его трудная, неуклюжая походка выдавала человека, долго пробывшего в космосе и не успевшего реадаптироваться к высокой гравитации.

— Так что там у вас?

— Приблизительно две минуты тому назад, сэр, резко упали частота дыхания, температура и пульс.

— И что вы сделали?

— Ничего, сэр. Согласно вашим указаниям…

— Вот и отлично. — Нельсон окинул Смита взглядом, затем изучил показания приборов — ровно таких же, как и в дежурной комнате. — Если будут какие-либо изменения, сразу сообщайте. — Он повернулся к двери.

— Доктор, а как же… — недоуменно начал Таддиус.

— Да, доктор? У вас есть какой-нибудь диагноз?

— Э-э… мне не хотелось бы проявлять излишней самонадеянности, высказываясь по поводу вашего пациента…

— Я же спросил — у вас есть какой-нибудь диагноз?

— Хорошо, сэр. Шок. Возможно, — добавил он уже без прежней уверенности в голосе, — несколько нетипичный. Но все равно — шок, ведущий к летальному исходу.

— Мнение вполне разумное, — кивнул Нельсон. — Только вот случай перед нами не вполне разумный. У меня на памяти этот пациент впадал в подобное состояние добрый десяток раз. Вот посмотрите. — Он приподнял руку Смита, а затем отпустил ее. Рука не упала, а так и осталась висеть в воздухе.

— Каталепсия? — заинтересовался Таддиус.

— Как бы это ни называлось, задача у вас одна — не позволяйте никому его беспокоить, а при любых изменениях зовите меня. — Нельсон осторожно положил безвольную, словно восковую руку на прежнее место и вышел из палаты.

Таддиус еще раз взглянул на пациента, недоуменно покачал головой и вернулся в дежурную комнату. Мичем собрал со стола карты, потасовал.

— Криб?

— Нет.

— Если хотите знать, — заметил Мичем, — этот, за стенкой, и до утра не дотянет.

— Ваше мнение никого не интересует. Покурите там, с охранником, а я хочу посидеть спокойно и подумать.

Мичем пожал плечами, неторопливо встал и вышел. Вытянувшиеся было в струнку охранники узнали фельдшера и снова расслабились.

— Что у вас там за шум, а драки нет, — поинтересовался один из морских пехотинцев, который повыше.

— У пациента родились тройняшки, вот мы и спорим, как их назвать. Ну, гориллы, кто даст мне в зубы, чтоб дым пошел? И огоньку.

— А с молоком у него как? — поинтересовался второй охранник, выуживая из кармана пачку сигарет.

— Да так себе, средненько. — Мичем затянулся и добавил: — Вот как на духу, ребята, не знаю я про этого пациента ровно ничего.

— А на хрена этот приказ насчет «никаких женщин ни при каких обстоятельствах»? Он что, сексуальный маньяк?

— Я знаю одно: его привезли с «Чемпиона» с указанием обеспечить абсолютный покой.

— «Чемпион»? — переспросил первый охранник. — Ну, тогда все ясно.

— Чего тебе там ясно?

— А вот что. Он же их не имел, и не трогал, и даже не видел много месяцев. А кроме того, он болен — теперь-то понятно? Они боятся, что как только он доберется до бабы, так тут же от возбуждения и загнется. Я б на его месте так точно бы загнулся.

* * *

Сам же предмет и виновник всех этих недоумений ощутил присутствие врачей, но огрокал, что намерения их благие и нет никакой необходимости спешно вызывать основную свою часть.

На рассвете Смит вернулся, ускорил свое сердцебиение, увеличил глубину дыхания и начал со всем подобающим вниманием и почтением изучать обстановку. Он осмотрел палату, воспринимая и восхваляя все, вплоть до самых мельчайших ее деталей — сделать это вчера не хватило сил. Помещение выглядело весьма необычно — оно ничем не напоминало клинообразные металлические отсеки «Чемпиона», не говоря уж о том, что на Марсе вообще нет ничего подобного. За ночь Смит наново пережил всю последовательность событий, связавшую родное гнездо с этим местом, теперь он был готов воспринять окружающее, восхвалить его и даже до некоторой степени — возлюбить.

Неожиданно оказалось, что он в палате не один: на тонкой, непрерывно удлиняющейся ниточке с потолка опускалось некое, вполне достойное восхищения восьминогое существо. Человеческий детеныш?

Дальнейшие наблюдения пришлось прекратить — появились два незнакомых человека (доктор Арчер Фрейм, сменивший Таддиуса, и санитар).

— Доброе утро, — весело произнес врач. — Как самочувствие?

Смит всесторонне изучил услышанное. С первой фразой все ясно, это формула вежливости, не имеющая смысла и не нуждающаяся в ответе, но вот вторая может быть и формулой вежливости и конкретным вопросом, в зависимости от того, кто ее употребляет — капитан ван Тромп или доктор Нельсон.

Смита охватило тоскливое отчаяние, обычное при попытке общения с этими существами. Но он не дал своему телу утратить спокойствие, подумал еще секунду и решил рискнуть.

— Я чувствую себя хорошо.

— Хорошо, — эхом отозвалось непостижимое существо. — Сейчас придет доктор Нельсон. Если вы не возражаете, санитар подготовит вас к завтраку.

Фразы не содержали ни одного незнакомого Смиту понятия, но услышанное с трудом укладывалось в голове. Он знал, что является пищей и почти неизбежно будет употреблен в таком качестве раньше или позже. Но если ему выпала такая высокая честь, почему никто не предупредил об этом заранее? Он даже и не подозревал, что запасы пищи настолько истощились, что возникла необходимость уменьшить количество воплощенных членов группы. Смита охватило легкое сожаление — ведь все эти новые события так и остались неогроканными — но «возражать»? Странный, очень странный вопрос. Тем временем санитар протирал его лицо и руки холодным, мокрым куском материи (часть ритуала «приготовления»?).

Лихорадочную работу по формулировке ответа прервал вошедший в палату Нельсон. Врач бегло ознакомился с показаниями приборов, а затем повернулся к своему пациенту.

— Стул был?

Опять неоднозначное слово, но все равно вопрос абсолютно ясен — Нельсон задает его чуть не при каждом разговоре.

— Нет.

— Ну, с этим разберемся, но только сперва вам нужно поесть. Санитар, принесите завтрак.

Сперва Смит просто лежал и пережевывал вкладываемую ему в рот пишу, но вскоре Нельсон потребовал, чтобы пациент сел, взял ложку и ел дальше сам. Первая в этом искаженном пространстве самостоятельная работа оказалась изнурительно трудной, но все же посильной, что преисполнило Смита радостным торжеством.

— Кого я съел? — спросил он, поднимая миску, чтобы иметь возможность вознести своему благодетелю хвалу.

— Не кого, а что, — поправил его Нельсон. — Синтетическое пищевое желе, что бы эти слова ни значили. Справился уже? Ну и ладушки, а теперь слезай с кровати.

— Извините? — Очень удобная формула, сигнализирующая о сбое в общении.

— Я говорю — слезай. Вставай на ноги. Пройдись немного. Конечно же, тебя сейчас ветром качает, но только валяясь в этой кроватке мускулатуру не накачаешь.

Нельсон открыл вентиль, и водяной матрас начал быстро опадать. Нельсон возлюбил меня и взлелеивает, напомнил себе Смит, убирая в небытие вспыхнувшую было боязливую неуверенность. Вскоре он лежал уже не в мягком гнезде, а на твердой поверхности, покрытой сморщенной клеенкой.

— Доктор Фрейм, — сказал Нельсон, — возьмите парня за другой локоть.

Постоянно ободряемый Нельсоном, с помощью двух врачей Смит кое-как перекинул ноги через бортик кровати.

— Спокойно. А теперь вставай, — скомандовал Нельсон. — И не бойся, если что, мы тебя подхватим.

Смит сделал усилие и встал — худощавый юноша с тонкими, недоразвитыми мускулами, гипертрофированной грудной клеткой и гладким, безмятежным лицом (еще на «Чемпионе» его подстригли и надолго лишили усов). Поражало сочетание этого младенческого личика с умудренными глазами девяностолетнего старика.

Некоторое время он стоял неподвижно, стараясь унять дрожь, затем проволочил ногу по полу, сделал шаг, другой, третий и расплылся в детской, торжествующей улыбке.

— Молодец! — захлопал в ладоши Нельсон.

Смит попытался шагнуть еще раз, содрогнулся всем телом и рухнул на руки едва успевших среагировать врачей.

— Вот же черт! Опять спрятался в этот свой анабиоз. — Судя по голосу, Нельсон воспринимал случившееся как личное оскорбление. — Давай помоги мне затащить его на кровать. Да нет, сперва нужно ее надуть.

Фрейм перекрыл вентиль задолго до полного наполнения матраса, когда оболочка была еще в шести дюймах от верха, на пару с Нельсоном они приподняли скрючившегося в эмбриональной позе Смита и уложили на мягкую податливую клеенку.

— Организуйте ему валик под шею, — приказал Нельсон, — а если что не так или очнется — зови меня. После обеда мы снова его прогуляем. Три месяца — и этот парень будет прыгать с дерева на дерево, что твой Тарзан. Он же, по сути, абсолютно здоров.

— Да, конечно, — без особой уверенности согласился Фрейм.

— И еще, чуть не забыл. Когда очухается, научи его пользоваться клозетом. Только обязательно возьми себе в помощь санитара, а то вдруг этому мальчонке вздумается снова упасть в обморок.

— Да, сэр. А вы предлагаете какой-либо конкретный способ… ну, то есть каким образом я ему…

— Каким? Личным примером! Он ведь только слова плохо понимает, а так — посообразительнее нас с тобой.

С ленчем Смит управился безо всякой посторонней помощи. Появившийся через несколько минут санитар взял поднос с грязной посудой и воровато оглянулся.

— Слышь, — прошептал он чуть не на ухо Смиту, — у меня есть роскошное предложение.

— Извините?

— Бизнес, заработаешь деньги быстро и без труда.

— Деньги? Что такое «деньги»?

— Знаешь, кончай философию, за денежки и поп пляшет. Я говорю быстро, потому что не могу долго задерживаться в палате, ты не поверишь, с каким трудом меня пристроили на это место. Я представляю «Несравненные Новости». Шестьдесят кусков за рассказ о твоей жизни. Ты сам и пальцем не пошевелишь — на нас работают лучшие в стране писатели-призраки. Ответишь на вопросы, а они все склеят. — В руках санитара появился лист бумаги. — Подпишись в углу, всех и делов.

Смит взял бланк и начал его изучать. Вверх ногами.

— Господи Иисусе! — ошеломленно воскликнул санитар. — Да ты что, читать не умеешь?

Этот вопрос был понятен.

— Нет, — честно признался Смит.

— Ну… Тогда вот как сделаем. Я прочитаю тебе текст, затем ты поставишь отпечаток пальца, и я это засвидетельствую. Слушай внимательно. «Я, нижеподписавшийся, Валентайн Майкл Смит, известный еще как „Человек с Марса“ передаю фирме „Несравненные Новости Лимитед“ в эксклюзивное распоряжение все права на основанную на истинных фактах историю моей жизни с предположительным названием „В застенках Марса“ в обмен на…»

— Санитар!

На пороге стоял Фрейм, только что бывшая в руках санитара бумага загадочным образом испарилась.

— Сейчас, сэр. Я забирал поднос.

— Что вы там читали?

— Ничего.

— Я не слепой. Этого пациента нельзя беспокоить.

Доктор Фрейм пропустил санитара вперед, вышел сам и плотно закрыл дверь. Смит пролежал без движения целый час, но огрокать происшедшее ему так и не удалось.

4

По профессии Джиллиан Бордман являлась медсестрой (и очень хорошей медсестрой), а ее хобби были мужчины. В этот день она дежурила как раз по тому этажу, где находился Смит. Слухи, что пациент из палаты К-12 в жизни своей не видел женщин, она отмела с ходу, как явную глупость, но все же захотела посмотреть на необычную личность.

Естественно, Джиллиан знала про указание «никаких посетителей женского пола», насчет пола своего она не сомневалась, но в то же самое время никак не считала себя «посетителем». Тем не менее Джилл не стала ломиться в охраняемую дверь — у военных есть дурацкая привычка понимать приказы буквально, — а зашла вместо этого в соседнюю, дежурную комнату.

— Это кто же удостоил нас? — поднял голову доктор Таддиус. — Чего это, лапа, тебя сюда занесло?

— Нормальный обход. Как там твой пациент?

— Не бери, красавица, в голову, он тебя не касается. Почитай, что в дежурном журнале написано.

— Уже читала. Я хочу на него взглянуть.

— Могу ответить тебе длинно, а могу коротко. Если коротко, то — нет.

— Тоже мне, дисциплинированный нашелся.

Таддиус печально изучал свои ногти.

— Если я тебя туда пущу, то и пикнуть не успею, как окажусь в Антарктике. Тебе и здесь-то нельзя, узнает доктор Нельсон — будут крупные неприятности.

— А что, — поинтересовалась Джилл, вставая, — он часто сюда заходит?

— Нет, только если я вызову. Отвык от земного тяготения и отсыпается.

— А чего же это ты тогда такой строгий и неприступный?

— Все, дежурная по этажу, разговор закончен.

— Слушаю и повинуюсь, доктор! Ну и вонючка же ты.

— Джилл!

— Тоже мне, шишка на ровном месте.

Таддиус обреченно вздохнул.

— А как насчет субботнего вечера, все по-прежнему?

— Наверное, — пожала плечами Джилл. — В наше время девушка не может быть особенно разборчивой.

Вернувшись к своему столику, она извлекла из ящика мастер-ключ от помещений этажа. Сдаваться было рано: кроме вахтенной конуры, где сидел неподкупный Таддиус, палата К-12 соединялась с еще одной, пустой комнатой — когда в К-12 лежат какой-то большой начальник, эту комнату использовали в качестве гостиной, а потом заперли и фактически позабыли; вот туда-то и направилась предприимчивая медсестра. Бдительные стражи даже и не заподозрили, что их обошли с фланга.

Охваченная веселым возбуждением — примерно таким же, как когда-то в общежитии медучилища перед очередной тайной ночной вылазкой в город, — Джилл помедлила перед ведущей в палату дверью, а затем повернула ключ и заглянула внутрь.

Лежавший на кровати пациент повернул голову и посмотрел на неожиданную гостью. Ну, этому уже ничем не поможешь, мелькнуло в голове Джилл. Совершенно отсутствующее лицо, полная апатия, характерная для безнадежно больных. Да нет, глаза вполне осмысленные, даже любопытные. Может, у него лицо парализовано?

— Ну и как мы сегодня? (Кого же еще разыгрывать из себя медсестре, если не медсестру?) Чувствуем себя получше?

Смит попытался перевести. Вопросы относились к ним обоим, и это сильно сбивало с толку; скорее всего, решил он, это символизирует желание возлюбить и взрастить близость. Второй вопрос соответствовал речевым формулам Нельсона.

— Да, — согласился он.

— Вот и прекрасно. — Странно, конечно, чего это у него такое бесчувственное лицо, а так парень как парень. И если он и вправду никогда баб не видел, то очень хорошо это скрывает.

— Вам ничего не нужно? — Тут Джилл заметила, что на тумбочке нет стакана. — Может быть, принести воды?

Смит сразу заметил, что вошедшее в палату существо отлично ото всех прочих. По пути из дома в это новое место Нельсон старался объяснить ему странную и загадочную организацию своего народа и показывал для иллюстрации картинки. Смит вспомнил эти картинки, сравнил их с тем, что видит сейчас… Понятно, это — «женщина».

Смита охватило возбуждение и — странным образом — разочарование; чтобы огрокать происходящее во всей полноте, он подавил оба эти чувства, настолько успешно, что за стеной на приборах доктора Таддиуса не шелохнулась ни одна стрелка.

Но переведя последний вопрос, Смит почувствовал такой накат эмоций, что чуть не позволил своему пульсу ускориться.

Он вовремя опомнился, справился с сердцем, обругал себя глупым, несдержанным детенышем, а затем проверил перевод. Нет, все верно. Это существо женщина предложило ему воду. Оно желает взрастить близость.

С огромным трудом подбирая слова, хотя бы отдаленно выражающие нужные понятия, он ответил со всей подобающей случаю торжественностью:

— Благодарю тебя за воду. Да пьешь ты всегда вдосталь.

Медсестра Бордман в жизни не сталкивалась с такой церемонностью.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны!

Она взяла стакан, наполнила его, протянула странному пациенту и неожиданно услышала:

— Пей сперва ты.

(Он что, совсем спятил? Думает, я его отравлю?) Но в словах Смита звучала такая мягкая настойчивость, что отказаться было невозможно. Джилл отпила глоток, Смит сделал то же самое, вернул стакан и удовлетворенно откинулся, словно свершив нечто важное.

М-да, подумала Джилл, приключение получается так себе, когда смывались из общаги, бывало поинтереснее.

— Ну, — сказала она, — вам, похоже, больше ничего не нужно, так что я пойду.

— Нет!

— Да? — недоуменно повернулась уже направлявшаяся к двери Джилл.

— Не уходи.

— Н-ну… я могу задержаться, но очень ненадолго. — Она снова подошла к кровати. — Вам что-нибудь нужно?

Смит внимательно оглядел ее с головы до ног.

— Ты… ты — женщина?

Да, такого вопроса ей еще не задавали. У Джилл прямо на языке вертелся подходящий ответ, но Смит, похоже, и не думал шутить, он смотрел серьезно и с какой-то непонятной тревогой. Только теперь Джилл поняла, а скорее, почувствовала, что тот дурацкий слух — чистая правда: этот пациент действительно никогда не видел женщин.

— Да, — осторожно подтвердила она, — я женщина.

Ну чего, спрашивается, он так на меня уставился? К собственному своему удивлению Джилл ощущала некоторую неловкость. Казалось бы, что тут такого? Мужик пялится — так они все пялятся. Но ведь этот изучает тебя, словно инфузорию под микроскопом. Молчание становилось невыносимым.

— Так что, похожа я на женщину?

— Я не знаю. — Смит говорил медленно и очень серьезно. — Как выглядит женщина? Что делает тебя женщиной?

— Ну, я сейчас сдохну!

Такого дикого разговора с существом мужского пола у Джилл не было уже давно, с того, пожалуй, времени, как ей исполнилось двенадцать лет.

— Ты что же, хочешь, чтобы я прямо сейчас разделась и показала?

Чтобы внимательно изучить все эти символы и попытаться их интерпретировать, требовалось время. Первая группа вообще не поддавалась огрокиванию. Ключевое слово «сдохну» абсолютно незнакомо. Скорее всего, здесь одно из формальных звукосочетаний, так часто употребляемых этими существами… И в то же время эмоциональный накал, с которым произносились эти звуки, заставлял подумать о прощальном послании перед уходом. Возможно, он настолько нарушил, общаясь с существом женщина, правила поведения, что оно готово прекратить телесную фазу существования.

Смиту никак не хотелось, чтобы это существо сию же секунду умерло, хотя, конечно же, это его полное право, а возможно — в сложившейся ситуации — и обязанность. Резкий переход от близкого контакта, порожденного ритуалом воды, к положению, когда вновь обретенный брат по воде близок — нет, не наверняка, но вполне возможно — близок к уходу или даже развоплощению; не сделай Смит над собой усилия, он мог бы впасть в панику. Ну а если существо женщина все-таки сейчас умрет, он умрет следом; иных выходов не огрокивалось, во всяком случае, после недавнего причастия водой.

Вторая группа состояла из знакомых символов. Смысл огрокивался далеко не во всей полноте, но тут, похоже, намечался путь к разрешению кризиса — нужно просто подтвердить свое отсутствующее, но предположенное желание. Возможно, если женщина снимет одежду, никому из них не придется развоплощаться. Смит радостно улыбнулся.

— Да, разденься, пожалуйста.

Джилл открыла рот, закрыла его. А потом раскрыла снова.

— Ну ни фига себе!

Значит, догадки были неверными, а ответ неправильным, ведь при всей непонятности употребленной существом формулы в ней чувствовался резкий эмоциональный отпор. Смит начал готовиться к развоплощению, с благодарностью и восторгом вспоминая все, чем он был, воздавая хвалу всему, что он видел, а особенно — этому новому существу, женщине. Затем он заметил, что женщина склонилось над ним и непонятным для себя самого способом огрокал, что умирать вроде бы не потребуется. Существо заглядывало ему в лицо.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказало оно, — но не попросили ли вы только что, чтобы я сняла одежду?

Мнимое отрицание, сослагательная форма — все это требовало крайне внимательного перевода, но Смит в конце концов справился.

— Да, — сказал он в отчаянной надежде, что новое «да» не приведет к новому кризису.

— Так мне и показалось. Да ты же, братец ты мой, совсем здоров.

Ключевое слово — «братец»; очевидным образом, женщина напоминает, что теперь они братья по воде. Нужно соответствовать всем пожеланиям нового брата, но хватит ли на это сил? Смит воззвал о помощи к своим согнездникам.

— Да, — согласился он вслух. — Я совсем здоров.

— Что-то с тобой определенно не так, только чтоб я понимала, что именно. Ну, ладно. Стриптиза не будет, перетопчешься. И вообще мне пора бежать.

Загадочное существо выпрямилось, направилось к боковой двери, но затем остановилось и обернулось.

— А ты попроси меня еще раз, — сказало оно с улыбкой (насмешливой?) — Хорошенько и в другой обстановке. Мне и самой интересно, что из этого получится.

Оставшись в одиночестве, Смит расслабился и отключил сознание от окружающей обстановки. Он ощущал сдержанное ликование — чудом или еще как, но удалось же ему так построить свое поведение, что никому не пришлось умирать… но сколько же нужно еще огрокать. Вот, скажем, последние фразы женщины, в них содержались и совершенно незнакомые символы, и знакомые, но расположенные в порядке, сильно затруднявшем понимание. Интонации, общий дух — вполне подходящие для общения братьев по воде, правда, с привкусом чего-то тревожного и, одновременно, ошеломительно приятного. Мысли об этом новом брате, женщине, вызывали странное, по всему телу распространявшееся покалывание. Ощущение напоминало Смиту тот первый раз, когда ему разрешили присутствовать при развоплощении и его охватил непонятный счастливый восторг.

Жаль, что здесь нет брата Махмуда. Как много еще неогроканного и как мало твердых, надежных основ для гроканья.

Остаток смены прошел для Джилл как в тумане. Перед ее глазами неотвязно стояло лицо этого марсианина, в голове снова и снова крутились дикие, бредовые вещи, которые он говорил. Да нет, никак не бредовые — медсестра Бордман отработала обязательный после училища срок в психушке, психов насмотрелась и потому хорошо понимала, что Смит к ним не относится. Так что, не «бредовые», а скорее невинные. Да нет, и это слово не годится. Лицо у него, конечно же, невиннейшее, но это, если не считать глаз. Что же это за существо такое — с таким-то лицом?

Одно время Джилл работала в католической больнице, и вот сейчас словно въявь увидела лицо Смита в клобуке, какие носили там медсестры-монахини. А вот это уж полный бред, выругала она себя. В нем нет ни на грош женственности, мужик себе как мужик.

Не успела Джилл переодеться из больничного в свое, как в раздевалку просунулась голова одной из сестричек.

— Джилл, тебя к телефону.

Вызов оказался чисто звуковым, без изображения, так что можно было и говорить и, переодеваться одновременно.

— Флоренс Найтингейл?^{4} — спросил знакомый баритон.

— Она самая. Это ты что ли, Бен?

— Стойкий борец за свободу слова личной своей персоной. А может, персональной личностью? Ладно, маленькая, не бери в голову, скажи лучше — ты занята?

— А что ты там задумал?

— Я задумал скормить тебе бифштекс, накачать тебя спиртным до посинения, а попутно задать некий вопрос.

— Можешь не трудиться, ответ все тот же.

— Да совсем не тот вопрос.

— Как, ты еще один придумал? Ну-ка, ну-ка, расскажи.

— Попозднее. Когда ты немного размякнешь.

— А что, настоящий бифштекс? Не синто?

— Фирма гарантирует. Ткни вилкой, и он скажет «м-му». Хорошо еще, если только тем дело и ограничится.

— Зуб даю, по счету будет платить газета.

— Низкое, недостойное тебя и незаслуженное мной подозрение, и вообще, какая тебе разница? Ну так как?

— Уговорил, речистый.

— На крыше вашего богоугодного заведения, через десять минут.

Пришлось снова переодеваться, на этот раз в платье, как раз ради таких-то вот особых случаев и содержавшееся в больничном шкафчике. Строгое и скромное, почти непрозрачное, чуть-чуть подложенное в нужных местах, оно всего лишь воссоздавало впечатление, которое Джилл произвела бы в совершенно голом виде — никак не более. Удовлетворенно взглянув на свое отражение, она вышла в коридор и открыла дверцу подъемной трубы.

Вместо ожидаемого Бена Какстона ее тронул за локоть дежурный по посадочной площадке.

— Мисс Бордман, там для вас такси. Вон тот большой «толбот».

— Спасибо, Джек. — Дверца предупредительно распахнута, взлетные сигналы уже горят. Джилл забралась в машину с твердым намерением тут же объяснить Бену, что мог бы и сам задницу от сидения оторвать, но вышеупомянутой задницы на сидении — и вообще в салоне — не оказалось. Дверца закрылась, автоматическое такси взмыло в воздух, под острым углом пересекло Потомак, зависло над Александрией, село на крышу какого-то дома, приняло на борт Бена Какстона и тут же снова взлетело.

— Надо же, какие у меня есть знакомые, важные и занятые, — с издевательской почтительностью пропела Джилл. — И с каких это, интересно бы знать, пор ты перестал лично бегать за бабами? Думаешь, у робота лучше получится?

Бен ласково похлопал ее по коленке.

— Всему своя причина, маленькая. Нельзя, чтобы нас видели вместе. И мне нельзя, а тебе уж тем более. Так что возьми на полтона ниже. Это не прихоть, а жестокая необходимость.

— Хм-м… и кто же из нас болен нехорошей болезнью?

— Оба. Не забывай, Джилл, что я — газетчик.

— Да? А то у меня уже появились сомнения.

— А ты — сестра из больницы, куда засунули Человека с Марса.

— И в результате недостойна знакомства с твоей мамой?

— Ты что, Джилл, сама не понимаешь? В этих местах водится больше тысячи репортеров, да плюс пресс-агенты, фрилэнсеры, уинчеллы, липпманы^{5} и вся гопа, набежавшая в наш городишко посмотреть на возвращение «Чемпиона». И каждый сукин сын из этих сукиных детей пытается проинтервьюировать Человека с Марса, и ни одному сукину сыну это не удалось. Во всяком случае — пока. Ну и что, очень это будет разумно, если все увидят нас с тобой под ручку?

— А если бы и увидел? Я же не Человек с Марса.

— Нет. — Бен осмотрел ее с ног до головы. Ты — не Человек с Марса. Но зато ты поможешь мне с ним встретиться, именно поэтому я и не пришел сам на вашу крышу.

— Чего? Ты бы Бен головку-то все-таки поберег, солнечный удар — это очень опасно. Знаешь, какие там роскошные мальчики стоят у двери? Одни синие беретики чего стоят.

— Знаю. Стоят. Вот об этом-то мы и побеседуем.

— Не понимаю, о чем тут беседовать.

— Потом. Сперва поедим.

— Наконец-то что-то разумное. А как, оплатит газета поход в «Нью-Мэйфлауэр»?^{6} Ведь платить будет газета, сознайся.

— Джилл, — нахмурился Какстон, — я бы не рискнул идти с тобой в ресторан ближе, чем в Луисвилле. Эта таратайка будет тащиться туда часа два, не меньше. А как насчет поужинать у меня?

— «Мухе говорил Паук».^{7} Знаешь, Бен, я сегодня слишком устала, чтобы заниматься вольной борьбой.

— А тебе и не потребуется. Честное-пречестное.

— Тоже немногим лучше. Полная безопасность в твоем обществе — точный признак, что я сильно сдаю. Ладно, бог с тобой, поверим в честное-пречестное.

Какстон поработал на клавиатуре, машина, кружившая в ожидании дальнейших распоряжений, встрепенулась и послушно направилась по заданному ей адресу, а Бен начал набирать какой-то телефонный номер.

— Слушай, лапа, — повернулся он к Джилл, — сколько времени займет у тебя предварительное проспиртовывание? Я закажу на кухне бифштексы.

Джилл всесторонне обдумала услышанное.

— Сколько я понимаю, в твоей конуре есть личная кухня.

— Ну, что-то вроде. Если хочешь, я поджарю бифштексы сам.

— Бифштексы поджарю я. Давай сюда телефон.

Джилл сделала заказ, предварительно убедившись, что Бен не возражает против цикория.

Вполне старомодная квартира, единственная роскошь — пол в гостиной, представлявший собой самую настоящую лужайку, поросшую самой настоящей травой. Джилл нагнулась, скинула туфли, ступила на прохладные зеленые стебли босиком.

— Господи, — вздохнула она, — хорошо-то как. У меня же непрерывно ноги ноют, с того самого времени, как пошла в медучилище.

— Так присядь.

— Нет, хочу получше запомнить это блаженство.

— Как знаешь.

Бен отправился на кухню смешивать мартини.

Никакое наслаждение не длится вечно; через некоторое время Джилл еще раз вздохнула и пошла хлопотать по хозяйству. Подъемник уже доставил бифштексы, а заодно и жареную картошку. Джилл быстро соорудила салат, сунула его в холодильник, набрала на клавиатуре указания, как именно следует поджаривать мясо и разогревать картошку, но включать плиту не стала.

— Бен, — повернулась она к хозяину дома, — а дистанционное управление у тебя есть?

Бен внимательно изучил набранную гостьей программу, удовлетворенно кивнул и щелкнул тумблером.

— А что бы ты делала, если бы пришлось готовить на костре?

— Не велика хитрость, ведь я же была в скаутах. А вот ты — сильно сомневаюсь, чтобы ты сумел хотя бы разжечь тот самый костер.

Они вернулись в гостиную, сели, причем Джилл — прямо на траву, и занялись приготовленными Беном коктейлями. Стоявший у противоположной стены аквариум оказался замаскированным стереовизором, после нажима кнопки резвившиеся в воде гупии и тетры сменились объектом значительно менее симпатичным — лицом Огастуса Грейвза.

— …можно со всей определенностью утверждать, — со всей определенностью утверждал знаменитый уинчелл, — что Человека с Марса накачивают наркотиками, чтобы помешать ему ознакомиться с этими фактами. Правительство оказалось бы в крайне…

Новым нажимом кнопки Какстон вернул рыбок на место.

— Да ведь ты, старина, — дружелюбно сообщил он исчезнувшему Грейвзу, — знаешь не больше моего. Хотя, — тут его лоб озабоченно нахмурился, — может это и правда — насчет правительства и наркотиков.

— Никаких там нет наркотиков, — сказала Джилл и чуть не прикусила себе язык.

— А? А откуда ты, лапа, знаешь?

— Человеку с Марса не дают ни седативов, ни чего еще в этом роде. — Нужно было как-то выкручиваться. — Он находится под круглосуточным наблюдением, но никаких указаний о примененном лекарстве не поступало.

— Ты точно знаешь? Ведь он не твой пациент.

— Не мой. М-м-м… более того, есть приказ не подпускать к нему женщин, и выполнение этого приказа поручено нашей славной морской пехоте.

— Да, — кивнул Какстон, — мне рассказывали. Ну а в таком разе тебе просто неоткуда знать, накачивают его седативами или нет.

Джилл почувствовала, что ее загнали в угол. Теперь нужно либо признаваться, либо отказываться от своих слов.

— Бен? Слушай, Бен, а ты меня не заложишь?

— Как? Кому?

— А вообще — никак.

— Хм-м… широкая постановка вопроса. Ладно, не заложу.

— Тогда налей. Так вот, я точно знаю, что этого марсианина не держат на игле. Я с ним разговаривала.

— Ведь чувствовал я, чувствовал, — присвистнул Какстон. — Бен, сказал я себе утром, отлови-ка ты Джилл. Она — главный твой козырь. Пей, лапа, пей. Можешь прямо из кувшина.

— Зачем же так быстро!

— Все, чего ни пожелаете. Позвольте, я разотру ваши бедные усталые ножки! Мадам, вам придется дать интервью. Каким это таким…

— Нет, Бен, ты же обещал. Только сошлись на меня, и я тут же полечу с работы.

— М-м-м… А как насчет «из заслуживающих доверия источников»?

— Страшновато.

— Да? Я, значит, помру от неудовлетворенного любопытства, а все мясо достанется тебе, ты так это планируешь?

— Да нет, я расскажу, только писать об этом нельзя. — Джилл в паре слов описала свой фланговый маневр.

— Прекрасно, — прервал ее Бен. — А еще раз сможешь?

— Что? Смогла бы, пожалуй, но не стану. Страшно.

— А нельзя провести меня? Слушай, я оденусь монтером — комбинезон, профсоюзный значок, сумка с инструментами, все дела. Ты передашь мне ключ и…

— Нет!

— Так уж и нет? Да ты подумай сама, это же самая потрясающая — во всяком случае, для публики — история с того времени, как Изабелла послушалась Колумба и снесла свои побрякушки в ломбард. Меня беспокоит одно — не нарваться бы на настоящего монтера…

— Единственное, что беспокоит меня, это я сама, — оборвала его Джилл. — Для тебя это очередной репортаж, а для меня — вся моя карьера. У меня отберут накидку и значок, а потом вываляют в смоле и перьях и вынесут из города верхом на жердине.

— М-м-м… не исключено.

— Какое там «не исключено»! Абсолютно точно.

— Мадам, позвольте мне предложить вам взятку.

— И большую? С шиком прожить остаток бренной своей жизни в Рио — на это же ой-ой сколько капусты надо.

— Ну… я, конечно, победнее, чем Ассошиэйтед Пресс или там Ройтерз. Сотню?

— Молодой человек, за кого вы меня принимаете?

— Это мы уже выяснили, теперь остается договориться о цене. Полторы?

— Будь ласков, поищи в справочнике номер Ассошиэйтед Пресс.

— Капитолии десять-девять тысяч ровно. Джилл, выходи за меня замуж? Это самое большее, что я могу тебе предложить.

— Чего это ты там сказал? — пораженно переспросила девушка.

— Выходи за меня замуж. В каковом случае я встречу тебя у городской черты, сниму с упомянутой жердины, отскребу и отмою. Ты придешь в эту вот квартиру, будешь прохлаждать свои ножки в моей траве — в нашей траве — и быстро позабудешь свой позор и бесчестие. Только не забывай о главном — сперва тебе придется провести меня в эту палату.

— Что-то я не понимаю, ты что, всерьез? А я вот возьму сейчас и вызову сюда Честного Свидетеля. Ты и тогда повторишь?

— Вызывай своего Свидетеля, — вздохнул Какстон.

— Не бойся, Бен, — Джилл осторожно поцеловала его в лоб. — Я не буду ловить тебя на слове. Но на будущее учти — не стоит шутить со старой девой о замужестве. Плохие это шутки.

— Я не шутил.

— Не знаю, не знаю, и вопрос этот лучше замнем. Сотри со лба улику, потом я расскажу тебе все, что знаю, и мы подумаем, как бы сэкономить нашим согражданам смолу, перья и труды. Хорошо?

— Хорошо.

— И я уверена, что он не на седативах, — добавила Джилл, закончив подробное описание своей партизанской вылазки. — Равно так же я уверена в его здравом рассудке, хотя разговаривает этот марсианин странновато, а некоторые из его вопросов вообще ни в какие ворота не лезут.

— Знаешь, было бы очень странно, если бы он не говорил странно.

— Как это?

— Ты возьми в свою хорошенькую головку, что марсиане — не люди, это абсолютно точно, как бы мало мы о них ни знали. Вот представь себе, что тебя воспитали, скажем, дикари, которые и башмаков-то в жизни не видели. Ну и как, сумеешь ты поддерживать легкую светскую беседу? А ведь Смит жил среди народа, на сорок миллионов миль более чуждого нам, чем эти гипотетические дикари.

— Это мне понятно, — кивнула Джилл. — Потому-то я и не стала обращать внимания на его странные разговоры. Так что не считай меня за дуру.

— Умница ты, умница. Для женщины.

— Хочешь, я вылью этот стакан тебе на голову?

— Милль пардон. Женщины гораздо умнее мужчин, и жизнь ежесекундно эту истину подтверждает. А тебе там и выливать-то нечего, давай налью.

— Знаешь, Бен, — заметила Джилл, с великодушием победителя принимая стакан, — а ведь это полное идиотство, насчет не пускать женщин. Никакой он не маньяк.

— Они просто не хотят подвергать его слишком многим потрясениям сразу.

— Никакого потрясения и не было. Он просто… ну, заинтересовался. Он смотрел на меня совсем не так, как мужчины на баб.

— Неизвестно, чем бы все кончилось, удовлетвори ты его просьбу.

— Не думаю. Он, вероятно, слышал уже, что бывают мужчины, а бывают женщины, вот и захотел посмотреть, в чем же разница.

— Vive la difference![3] — возгласил Бен.

— Фу, мистер Какстон.

— А почему это «фу»? Я же со всем почтением. Возношу хвалу Господу, что не родился марсианином.

— Кончай треп.

— В жизни своей не говорил серьезнее.

— А тогда просто заткнись. Он вел бы себя тихо и благопристойно. Ты не знаешь, ты не видел его лица, а я видела.

— И что же у него за лицо такое?

— Не знаю, как это и описать… — нерешительно замялась Джилл. — Ну, вот ты, Бен, ты видел когда-нибудь ангела?

— Да, вот прямо сейчас и вижу. Других не видел.

— И я тоже не видела, но если они есть, то выглядят в точности, как он. Совершенно безмятежное, полное какой-то неземной непорочности лицо и мудрые, древние глаза.

Воспоминание заставило Джилл зябко поежиться.

— Неземной, — кивнул Бен. — Очень подходящее к случаю слово. Хотелось бы посмотреть.

— А для чего они его заперли? Он же и мухи не обидит.

Какстон задумчиво сложил кончики пальцев.

— Ну, во-первых, для его же защиты. Всю жизнь провести на Марсе — он же, небось, хилый, как цыпленок.

— Большое дело — недоразвитая мускулатура. Миастения гораздо опаснее,^{8} так и то врачи справляются.

— А еще, чтобы не подхватил какую-нибудь заразу. Он же вроде этих лабораторных кроликов из Пастеровского института, в жизни не видал ни одной здешней бактерии.

— Да, конечно. Никаких антител, никакого иммунитета. Только я слышала в столовой, что доктор Нельсон — врач с «Чемпиона» — с этим уже разобрался. По пути с Марса нашему лабораторному кролику сделали несколько переливаний, у него теперь почти вся кровь новая.

— Во, интересный факт. Хоть это-то можно использовать?

— Только на меня не ссылайся. И ему сделали кучу прививок от всего, что бывает и не бывает, кроме разве что воды в колене.^{9} Да и где же это видано, чтобы автоматчики охраняли человека от микробов?

— М-м-м… Джилл, я нахватал тут кое-какую информацию, наверняка тебе не известную. Использовать ее я не могу — информанты больно трепетные, ну прямо как одна моя знакомая медсестра, но тебе, если хочешь, расскажу. Только — чтоб никому.

— Никому, так никому.

— Рассказ будет длинный. Налить?

— Нет, сперва бифштекс. Где там кнопка?

— Вот тут.

— Так нажми.

— Я? Это же ты готовишь ужин.

— Мистер Какстон, да я скорее лягу тут и умру с голода, чем буду вставать и нажимать кнопку, расположенную в шести дюймах от вашего пальца.

— Ну, как знаешь. — Упомянутый палец ткнул упомянутую кнопку. — Только не забывай, кто приготовил ужин. Так вот, насчет Валентайна Майкла Смита. Во-первых, неизвестно еще, Смит он или не Смит; на этот счет существуют очень серьезные сомнения.

— Как это?

— А вот так. Твой дружок-приятель — первый в истории плод космического прелюбодеяния.

— Брешешь!

— Фу, как говорит одна моя знакомая. Ты помнишь что-нибудь насчет «Посланника»? Четыре семейные пары, в их числе капитан Брант с супругой и доктор Смит с супругой. А твой марсианин с ангельским личиком появился на свет в результате, так сказать, перекрестного опыления. Сын миссис Смит от капитана Бранта.

— Да откуда твои информанты это знают? Они что, со свечкой стояли? И кому какое дело, чей он там сын? Дикое все-таки паскудство рассказывать сплетни про давно умерших людей.

— Отвечаем по порядку, сперва — насчет «откуда». Думаю, никто еще в истории не был так подробно обследован и описан, как эти четыре парочки. Полная биохимия крови, цвет волос, цвет глаз, все, какие есть, генетические заморочки — да ты в этом понимаешь гораздо больше меня. И вот, по всему выходит, что его мать — Мэри Джейн Лайл Смит, а отец — Майкл Брант. Отличная, кстати, у парня наследственность: у отца коэффициент интеллекта сто шестьдесят три, у матери — аж сто семьдесят, и тот и другая — выдающиеся специалисты.

— Теперь о том, «кому какое дело». Заинтересованных тут очень много, а потом, когда все выплывет на свет Божий, станет еще больше. Ты слышала такое название — «лайловский двигатель»?

— Конечно. Они стоят на «Чемпионе».

— И на «Чемпионе», и на всех современных кораблях. И кто же, ты думаешь, его изобрел?

— Не знаю… Подожди-ка, подожди… Это что, она…

— Молодец, возьми с полки пирожок. Именно она, доктор Мэри Джейн Лайл Смит. Она так и не увидела свое детище в железе, но успела запатентовать все основные элементы конструкции, вложила эти патенты в специально организованный траст — самый настоящий, не какой-нибудь там благотворитель