Путь стрельбы

Здравствуйте. Я – серьёзно. Особенно – мозгами, то есть душевно. Потому что я собираюсь рассказать свою историю. И она полна безумия. Хотя, возможно, я перегибаю, и со стороны – всё в рамочках. И это мне, изнутри… В общем, я предупредила.

Вот тут, по технологи сторитейлинга, надо заимплементить какой-либо тизер. Чтобы вам было интересно добраться до конца.

Например, для мальчиков – начать рассказ с места, где он в меня стрелял, а мне было жалко чулки, которые он дырявил выстрелами. Для девочек – добавить, что чулки одевала не для него. Для лесби уточнить, что да, для неё, но вы не поняли. А пи – в пи. Потому что и так нормальных мужиков не хватает, а ещё вас толерасть.

Или, например, сказать, что это – реальная история, а не про единорогов, бабочек и радугу. Но вот это вот «основано на реальных событиях» – избито. И затаскано врунами. Так что ограничусь заявлением, что это – реалистичная история. В смысле, если бы… – то это была бы история про радугу, которая жрёт единорогов и какает бабочками, потому что бабочки привлекают единорогов, а личинки выводятся прямо в радуге. И не спрашивайте, как то-что-прячется-внутри-радуги научилось надувать вокруг себя непрозрачные мыльные пузыри.

Ну, или например, я могу сказать, что на старте этой истории я была такой, какой большинство мечтает быть. Ну, там… какую фигуру вы имели бы, если бы могли иметь любую? Какой АйКью вы бы имели, если бы могли любой? Ну и вообще, «кем бы Вы были, если бы могли кем угодно?» Ну, вот я в начале истории была типа персонажем популярного сериала. Такой, какой мечтают быть. И если кому интересно позлорадствовать, как отгребают такие, как мы …

Пожалуй, хватит с завлекалочками.

Вернусь на квартал назад и начну разматывать ленту памяти. Со всеми эмоциями и мыслями, как были.

Это было… Так. Вставлю примечание. Извините, но я думаю, если это можно этим назвать, на английском. Это такая стеночка окружению. Ну, я типа иностранка. Шпионка. С сознанием, закрытым от бурлящих народных масс. Переводить на русские слова – легко. А вот отредактировать на ходу в русские предложения, иногда – не очень.

Это было начало сентября. Первый курс. Экономика, стратегическая финансовая аналитика. В перспективе.

Ещё это была свобода. Самостоятельная взрослая жизнь. Переезд из столицы в город.

Это шутка такая.

Столица – это посёлок на девять тысяч триста сорок семь жителей, ножевая столица страны. Одна из трёх. Но армейский оружейный завод – у нас. А город – ближайший миллионник с факультетом экономики.

Продолжая шутку:

Мой папа – мэр столицы. Брат – директор оружейного завода. (Коммерческий). Мама – домохозяйка. Бабуля, мама мамы – тоже домохозяйка. Точней, наверное, как раз бабуля – домохозяйка, а мама – тоже домохозяйка. У бабули в доме было куда как домашней и хозяйственней.

А там, где я ночевала… наверное, там не было скрытых камер безопасников или трансляции за донат. Но ощущение было, что были. Потому что там всё было как в новостях-репортажах, где все играют, то, что надо показать. Только у меня было – всегда, 24 на 7, а не полчасика на камеры журналистов.

Меня… не вдаваясь пока в детали, с 14 лет жёстко встроили в эти «бизнес-процессы по построению и поддержанию имиджа».

Завершая шутку.

Меня зовут Дарья. Я – блондинка. Сто семьдесят сантиметров, сорок девять килограмм сухого веса, восемьдесят восемь, шестьдесят, восемьдесят восемь. КаМэЭс по художественной гимнастике.

АйКью – достоверно не определяется, потому что тест делаю быстрее положенного. Ну, или за полчаса делаю столько, что – вот это «достоверно не определяется».

У меня были очень дорогие тренера и репетиторы по стилистике, визажу и невербальной коммуникации по стрип-пластику включительно.

Так что… а да! Ещё у меня очень модное андрогинное лицо. Модельный рязанский унисекс.

Так что «футляр души» у меня идеальный.

Ещё я читала Вики. На английском. Сначала – на упрощенном английском. Это была домашка по английскому – перевести статью симпл Вики. И после проверки и редактуры – опубликовать. «Достойное времяпровождение для молодой леди, способствующее языковой практике», цитируя репетитора.

За два года – втянулась. И перешла на следующий уровень, «Вики – согласованная общая реальность по всем актуальным темам, отклонения от которой следует осуществлять крайне заботливо во избежание статуса мискомунникабельной». Извините, не знаю, как с англолатыни на русский «мискомуникэйбл». Мимомирный? Криворечный?

И да… я вот тут это, цитатами шпарю. Не подумайте, что у меня хорошо с памятью. У меня с памятью было нормально. Актуальное не вываливалось, остальное – помнила, что загуглить, чтобы уточнить. Ну, кроме того, что переводила-публиковала.

В общем, вот такая вот Дарьюшка, моделько с Вики вместо опыта, бизнес-леди-киборг, в сентябре уехала из отчего дома в город учиться.

Да… для иллюстрации вот этого «бизнес-леди-киборг» и «бизнес-процессов по построению и поддержанию имиджа»: у меня не было аккаунтов в соцсетях. Никаких. Семейный стандарт «серьёзного малопубличного человека, про которого должны писать в серьёзных новостях и на серьёзных сайтах». А так же стандарт Росвооружений, по которому допуск к гостайне равно отсутствие акков в соцсетях.

В общем, вот такая Дарьюшка. Приехала в город начинать новую жизнь. И начала сходить с ума.

Если вы думаете, что сходить с ума сама, весело хулиганя – не думайте. Не так. У меня против моей воли, очень больно и очень страшно потекла крыша. Классически. Тот самый случай, когда у пациента есть мысль, которую он не может не думать. И, к своему стыду и ужасу, понимает происходящее – но ничего не может сделать…

Как бы… простите, но мне очень хочется донести до вас, как я себя чувствовала. Так что позволю себе пример.

Знаете мем про белую обезьяну? «Не думайте о белой обезьяне! Вы подумали о белой обезьяне?» Представьте… нет, не Вас, а другого, посадили на киберполиграф с микрофоном и динамиком, и киберполиграф напрямую, без оператора, подсоединили к генератору тока, а электроды – на ноги. И – тот же мем. «Не думайте о белой обезьяне! Вы подумали о белой обезьяне?» И – пять секунд лютой боли за любое, кроме честного «нет, не думал».

Как быстро всё сознание, все мысли этого другого человека станут посвящены тому, чтобы изо всех сил не думать о белой обезьяне?

Ещё раз извините, если Вы поставили себя на место этого другого человека. Или представили на его месте кого-то, кого вам жалко.

Я, «бизнес-киборг-леди», полагала, что в полном объёме себя контролирую. И свою жизнь тоже. Ну, не то, что контролирую, но чётко могу предсказать варианты вероятностей. Мультискрипты.

Например:

Вот – новый коллектив. Одногрупники. Однокашники. Старшекурсники.

Ко мне – клеятся. И – вчерашнее школоло, влюбившееся в футляр. И – секс-спортсмены. И – что совсем неприятно, – потенциальные бизнес-партнёры.

Если у меня нет парня, то я выпадаю из общей реальности. Отшитые начинают распускать фантазии. И начинается неуправляемая циркуляция вербальной недостоверной информации. Например, про мою ориентацию. И ко мне начинают клеиться депрессивные истерички с анимозом головного мозга.

Остальное – очевидные выкладки. Такие, как «лучше – быстрее». «Нужен джентльмен, который не будет трепаться в курилке про то, что я у него была первая». Хотя, возможно, во избежание возможности такого трёпа логичней поискать частную клинику для анонимной операции по удалению. Ну, или в парике и очках сходить в секс-шоп. Или без парика – в овощной ларёк без камер.

Как видите, приличия – то, что мешает вам логично мыслить. Прорабатывать мультискрипты в рамках реальности. А не в рамках приличий.

И. Я предупреждала про безумие.

И – да, эмоции у бизнес-киборг-леди были. Два типа.

Один, после репетиторских по невербальному и актёрскому – управляемый с погружением в роль. То, что надо испытывать и потому реально испытывается и показывается.

Второй – то, что мелькает где-то мимолётно в глубине. Типа дурацкого смущённого хихиканья про то, что зелёный пупырчатый презерватив – имитация шкурки беременной огурчихи. Не меняясь в лице, дурацки хихикнуть в глубине и выкинуть из памяти.

Пример про киберполиграф и белую обезьяну – от репетитора по актёрскому. В контексте «стать тем, кто просто никогда не видел белых обезьян».

Током она не била. У неё была текстолитовая указка, которой она касалась меня, когда надо было поправить жест или осанку.

Извините, я много болтаю. Обещала загрузить размотку ленты памяти, но много болтаю. Просто очень она, память, неприятная. Особенно в начале.

И, извините, ещё пара слов. И извините за занудство с медициной. Когда у меня потекла – я много гуглила, что я делаю не так.

Мою крышу пробило через сны.

Помните, в детстве, сны, как срываетесь с дерева, или с моста, или с крыши, и – летите. И просыпаетесь, описавшись от ужаса? И вот это ощущение полёта и ужаса держится в памяти, как оправдание стыдной мокрой постели?

Это, если что, медицинская норма. Хештеги – гормоны роста, органы равновесия, рост и перестройка мозга. До семи – это медицинская норма.

Я – не писалась. Но кошмары застревали в памяти как оправдание тому, как просыпалась.

Это, в общем-то, тоже в рамках медицинской нормы. Проснуться от ужаса из-за ацидоза с нехваткой тиамина, гормональным перекосом и расшатанными надпочечниками, зацепиться за реальность, попить водички с витаминами и уговорить сознание, что кошмар – приснился, а в реальности всё не так.

Проблема была в том, что кошмар у меня был один, с вариациями. И снился всегда. Не «каждую ночь» – я пыталась спать днём. В том числе, как Штирлиц, кусками по 20 минут. Он снился всегда, когда не дремала, а проваливалась в нормальный (технически) глубокий сон.

Поэтому я очень быстро оказалась… как тот, другой, на киберполиграфе, с вопросом, как мне не думать про этот сон.

Вот этот:

Поздний вечер. Окон в подъезде нет. Но я знаю, что это поздний вечер. Потому что я усталая, но довольная иду домой. К семье. Ужинать.

Выхожу из лифта. Вставляю в замок ключ-карту, привычно взяв её щепоткой, чтобы смарт-замок через карту считал отпечатки трех пальцев и силу давления. И пульс и температуру. И если что – подал сигнал тревоги.

Это – привычно и мимолётно. Рутинно. И стоит внимания только в контексте того, что дальше.

Вхожу в прихожую. Включается свет, Входная дверь закрывается за спиной. Двери в комнаты и на кухню – прикрыты. Это – нормально. Это – шлюзовая безопасность. Если у двери и в проходе нет жильцов и авторизированных гостей – доводчики активируются, чтобы перекрывать шумы, а в случае чего сразу загерметизировать двери.

Но выглядит квартира обычно. Не кондовый хай-тек с военной базы из компьютерной стрелялки. Просто дом. Просто квартира.

Я, войдя, скидываю туфли и искренне-радостно кричу:

– Митя, Лёня, я дома!

В ответ – тишина. Мелькает мысль, что затаились и готовят мелкий приятный сюрприз. Наверное, что-то скрафтили и акцептируют моё внимание перед «тадам!» на столе за дверью.

Так уже было. На кухне – ужин, а в гостиной на столе – поделка вечера. Ещё один робот из конструктора и принтера. Или ещё один принт рисунка.

Подхожу к двери, прислушиваюсь. Еле слышно доноситься сопение, детское шмыргание. Улыбаюсь в предвкушении, тихо поворачиваю ручку, резко распахиваю дверь и шагаю в комнату.

Замираю на пороге. То, что в комнате – как удар в поддых. Кулаком. Пока – не насмерть, но дыхание перебивает, и хочется на минутку закрыть глаза и отдышаться. Но – нельзя. Потому что иначе будет ещё удар. Ногой в висок насмерть.

Комната – длинная, метров пятнадцать. Стол со стульями посредине. По углам – шкафы, пуфики, угол с большим монитором.

За столом слева – Леня, молодой рыжий бородатый толстячёк.

Муж.

Он прикручен скотчем к компьютерному креслу. Рот тоже замотан скотчем.

В торце стола сидит, выложив руки на стол, оцепенев в ужасе, мальчик 10 лет. Митя.

Сын.

За спиной мальчика стоит мужчина в чёрной тактической одежде, в маске.

Надежда, что розыгрыш, держится на краю сознания доли секунд. Сознание охватывает паника и бешеная работа мозга, как выкрутиться. Как незаметно дотянуться…

Мужчина в маске чуть насмешливо говорит:

– Опаздываете, Дарья Александровна. Лифт в пробке застрял?

Моё лицо натужно взламывает каменную маску оцепенения и улыбается. Дальше актрисить легче. Тело горбиться, суёт руки в карманы жакета. Часть сознания привычно подстраивается под стиль собеседника и выдаёт адекватную ответную реплику:

– О да, там в шахте грузовой лифт с легковым столкнулись. Пока объехала…

Мужчина уважительно хмыкает, говорит:

– Вы, Дарья Александровна, присаживайтесь, а то тревожную группу вам до-о-олго ждать. У глушилки-то аккумулятора на пару суток.

Я чуть вздрагиваю от понимания, что помощи – не будет. Только то, что сделаю сама. И то, что сама сделать не смогу. Моё тело ещё больше горбиться, достаёт руки из карманов.

Поворачиваюсь к двери на кухню, шагаю, в движении говорю типа запугано-задабривающе:

– А вам чаю или кофе сделать?

На втором шаге тело отработанно выхватывает из кобуры на поясе пистолет, быстро передёргивает затвор, встаёт в полицейскую стойку, нацеливая на Маску.

Маска, радостно:

– О! Становиться веселее. А вы, Дарья Александровна, стрелять-то умеете ли?

Я, стиснутая между паникой и яростью, кое-как выдавливаю, неимоверным усилием расцепляя стиснутую челюсть:

– Ты… урод… пришёл ко мне ДОМОЙ!

В реале, не во сне, я в этот момент скрежещу зубами и яростно хриплю… почти наверняка – в этот момент. Про скрежет рассказывал разбуженный хрипом и скрежетом тот типа первый джентльмен. Пару раз мне повезло. Он просыпался от этого скрежета и хрипа, и будил меня…

Маска, холодно:

– Ты не болтай, ты стреляй давай.

Моё тело чуть поворачивает ствол, давит спуск.

Маска за миг до выстрела резко дёргается-скручивается. Выпрямляется. Весело, нагло буркает:

– Мимо!

… вот на этом моменте будил. И на этом всё заканчивалось в те пару раз, когда мне везло. В остальные пару десятков раз я досматривала до конца. Извините, эмоции дальше описывать не буду.

Я с тихим рычанием перевожу ствол на голову Маски, стреляю сдвоенный. Маска проваливается вниз-вбок. Выпрямляется, чуть выглядывая из-за Мити, который сидит, окаменев и закрыв глаза.

Маска, весело:

– Ты скоро пристреливаться закончишь?

Я с безумным рычанием срываюсь с места, бегу вокруг стола, удерживая Маску на прицеле. Маска кувырком укатывается под стол. Добежав до Мити, отбрасываю его от стула в сторону пуфиков, приседаю, стреляю под стол за миг после того, как Маска выпрыгивает на стол.

Выпрямляюсь, стреляю два раза в Маску, рывками «танцующего» к дальней части стола. Маска сваливается под стол.

Приседаю на колено, целюсь, ведя стволом. Неудобно – руки дрожат, в глазах слёзы. С криком обречённой ярости, почти не глядя, стреляю два раза. Лёня вскрикивает, выгибается, натягивая скотч.

Тело продолжает дергать спуск, пистолет щёлкает вхолостую.

Маска встаёт за Лёней. Паясничая, сгибается, рассматривая в упор, как Лёня кривиться от раны. Выпрямляется, весело-издевательски говорит:

– О! Френдли фаяр. Или это лавли фаяр? Ну, как минимум факли.

Я перестаю давить спуск, рука падает, роняя пистолет. Медленно выпрямляюсь, натужно дышу, загоняя эмоции под маску. Не получается. Паника с яростью прорываются, я с яростным воплем «сука!» кидаю в Маску пистолет.

Тот, чуть шевельнувшись, уклоняется. Вытягивается «смирно», с легким вежливым кивком говорит:

– Спасибо, у меня свои.

Засовывает руки за спину, достаёт два пистолета с глушителями. Изогнувшись в ломаное пугало, задрав локти вверх, наводит на Лёню и Митю. Спрашивает:

– Угадай, с какой руки?

Я стою, сотрясаясь крупной дрожью. Молча смотрю на Маску. Сказать ничего не могу, потому что понимаю, что бесполезно.

Взгляд сам собой дёргается на стон Лёни.

Маска, весело:

– О, угадала! Сначала добьём раненого, а то он как-то не серьёзно мучается…

Маска чуть водит стволом, выцеливая точку. Стреляет. Лёня визжит и вскидывается от боли, начинает биться в агонии, вытягивая полосы скотча.

Маска:

– Ну вот, другое дело. Теперь…

Второй пистолет начинает чуть гулять, выцеливая точку на Мите, оцепенело лежащем на полу.

Сознание – сносит. Я визжу «Нееет!» и кидаюсь Мите. Маска стреляет.

Ногу дёргает, она подламывается. Падаю. Крича и брызгая слезами и соплями, ползу к Мите. Мыслей – нет. Безумная надежда успеть закрыть собой – не мысль.

Лёня сотрясается от попадания пули, выгибается дугой от боли. Глаза распахиваются, взгляд цепляется за меня. Рот беззвучно кричит «Мама!»

Я кричу.

Точней, я пытаюсь кричать, потому что воздуха уже нет, но диафрагма, брюшные и межрёберные всё давят и давят, пытаясь выплеснуть криком хоть чуть-чуть эмоций. И только вот от этого ощущения, я просыпаюсь. Со спазмом диафрагмы и остальных выдыхательных мышц.

Как говорила, я – не писаюсь.

Потом – долгие десяток секунд, когда я катаюсь по полу или кровати. Мозг задыхается, его накрывает чёрной подушкой кислородного голода. И я колочу себя по животу, чтобы расклинить спазм. Ещё колочу, чтобы хоть чуть-чуть выпутаться из сна в реальность, где мне можно не кричать.

Потом – вздох. Яростный. Наперекор крику. Весь пронизанный «дыши, сука!».

Потом я лежу, и дышу. Управляя каждым вздохом. Вставляя на место дыхательный рефлекс, выбитый сном.

И – отстраняюсь от сна. Уговаривая себя, что это – сон. Несмотря на то, что он – с полным погружением, как воспоминание. И что в нём – детали, включая тактильные воспоминания, типа открывания замка, которых в памяти быть не должно.

И да, для специалистов. Если бы это повторялось раз за разом одинаково – ну да, понятно. Но проблема… то, что добивало меня, была в том, что – ни хрена! Одинаковой была концовка, вот этот Митин взгляд и – крик.

А обстановка случалась разной. Менялась квартира. Пару раз была подземная парковка. Один раз – пляж у моря.

Который меня и добил.

Я не бывала на море. Я не видела своими глазами морской горизонт на закате. И не нюхала солёно-йодистый воздух…

В общем, вот такой сон. Вот так снился.

Как, наверное, догадались, я перепробовала всё, чтобы он не снился. Всё не летальное. И уже задумывалась над летальным.

И да. Всё это – в футляре бизнес-киборг-леди. Потому что суть, корень моей проблемы, как я поняла позднее, был в том, что мне было проще умереть, чем сойти с ума, перестав мыслить логично из-за столкновения с необъяснимым с позиции «общей согласованной реальности».

Смешно.

Стало потом.

В начале было не смешно.

Началом будем считать ночь, когда приснился пляж.

В общем, я отдышалась.

Первой полумыслью было – одна ли я? Если честно, это была мысль, притянутая за уши для возврата в реальность. «Он – тут?! Он снова видел, что я не в порядке?»

Так что – отдышавшись, я резко села и посмотрела на кровать. Двуспальную.

В кровати было пусто.

Я издала вздох облегчения, рухнула на спину. Несколько секунд лежала, глядя в потолок.

И пыталась объяснить себе, откуда – море. Ковырялась в памяти, и пыталась объяснить себе, откуда во мне – горизонт и запах. Память брыкалась, задавленная сном. Но постепенно успокоилась. Но – ничего не нашлось. И начал подкрадываться вывод…

Выпрыгнула из мыслей, подняла руки. Посмотрела, как они трясутся. Уронила руки. Вывод и чувство обречённости, начали накатывать обратно.

Вскочила. На ярости. И пошла делать утренний скрипт.

Умылась. Посмотрела на себя в зеркале. Полюбовалась на красотку с распухшим, расплаканным, лицом и нервным тиком, простреливающим левый глаз.

Врубила холодный душ и сунула под него голову. Точней, сначала посмотрела на сток раковины и поэмоционировала, что похоже – всё, край.

Потупила в чувстве обречённости. Представилось, как на сток капает кровь, а потом наступает черная подушка потери сознания.

А уже потом яростно стиснула зубы, решила, что ещё попробую побарахтаться. И черезнемогу, со слезами ярости засунула голову под душ. Ещё раз порадовавшись, что – одна и можно вот такой акт необычности.

Промакнулась полотенцем. Зашла на темную кухню.

Отметила, что опять… часы на плите показывали 05.37. То есть опять – всего четыре часа сна.

Включила подсвет, поставила чайник.

Зависла, пялясь на огонь. Опять подкатило чувство обречённости.

Представилось, что огонь – печка крематория.

Дёрнулся тик.

Вздрогнула-встряхнулась, шагнула к окну. Открыла, уставилась-вслушалась-внюхалась в мокрый осенний город.

Машинально, открыла шкафчик у окна, достала пепельницу, сигареты с зажигалкой.

Антирекламная пауза.

Курить – вредно.

Охренительно вредно курить заменитель табака с аммиаком, из которого уже давно замешивают почти все сигареты. От 50 до 95%.

Очень вредно курить копчёный и ароматизированный синтетикой табак третьего сорта. Который остальные 50 – 5% в большинстве сигарет.

Небезвредно, но хотя бы честно неприятно, курить дикий самосад, росший на грязной почве и собравший в лист всё «вкусное». Это свои цветы и ягоды растения берегут от ядов. А листья… Разницу во вкусе дикой яблони и культурной садовой представляете? С листьями – помножьте на пять. Не вкус. Состав по полезности.

Курить не очень вредно – дорого. Швейцарский… хихик, «Влажная Дума» – самая дешёвая попса из невредного. В Европе пачка сигарет стоит пять евро. В Австралии, где люто с допусками по качеству – восемнадцать. Что именно продают во всех ларьках и магазинах – понятно? Минздравсоцразвития честно предупредил, наклеил на пачки предупреждения и снял допуски по качеству. И стали техусловия вместо ГОСТ.

Импортные сигареты, сделанные по импортным стандартам для внутреннего рынка – поищите. Немецкие не предлагать. Технологию искусственного эрзац-табака немцы освоили в войну, если не раньше.

Кроме того, курить – непопулярно.

И ещё – психологическая привычка, ограничивающая свободу поведения.

И только в рамках перечисленного, в своё оправдание хочу заявить, что у меня был повод закурить. Мне – помогало найти в себе силы воли и собрать внимание в поток. «Я паровоз, пых-пых. Я сильный, пых-пых. Я вытащу! Пых! Пых! ПЫХ, СУКА!» Ну или что-то типа того.

Если чё, я не докатывалась до того, чтобы бормотать какую-то мантру во время курения. Это – так… описание эмоций и изменений, которые курение вызывало.

Большая часть данных предоставлена бабулей в виде объяснения, зачем ей пол-чердака «Беломора». У неё – ГОСТовский, замес 22 сорта табака. Снятый с производства.

И да. Я, как любой нормальный человек, все эти данные прогуглила.

Конец антирекламной паузы.

В общем, я закурила. И стояла, впитывая город за окном. И даже как-то расслабилась. Но засвистел чайник.

Дальше – скрипт. Заварила кофе. Добавила сливки.

Помедлив, достала коньяк, плеснула.

Закурила, села просыпаться.

Ещё (анти)рекламная пауза.

Алкоголь… ну, вы знаете, как он действует. Но не знаете, что алкоголь сжигает время активной жизни. Хотите в сорок быть разваленной старушкой и ещё лет двадцать мучатся старческими болячками – наливайте.

Даже если как я, кушаете двойную дозу спортивных тиамина и кальцмагния с токоферолом. И заодно весь комплекс витаминов для стабилизации нервной системы.

Витамины, если что, лучше в онлайне. А не как я, в парике и очках в магазине за наличку.

Конец паузы.

Следующие пару часов ничего интересного не происходило. Сидела у окна, курила, мерзла, перекатывала мысли.

Потом зазвонил будильник. И я пошла в кабинет собираться на пару.

Кабинет…

я живу…

Папа снял на пять лет двухкомнатную квартиру. С двухместной кроватью. С кабинетом-переодевалкой. Ну и раздельным санузлом. И одёжный шкаф в прихожей можно считать за отдельную комнату.

В общем, я в кабинете собиралась на пару. Надеть ежедневный деловой костюм. Сделать лицо. Вставить в уши гвоздики с камешками под цвет костюма. Надеть колечко под гвоздики, которое можно крутануть и выдать за обручальное.

Накидать в рюкзак учебников и тетрадок по расписанию. Тяжёлых бумажных учебников.

Вот на них меня и озарило. Про рутинные скрипты.

Ну, с одной стороны, не хотелось учебники тащить на пару. А с другой – вообще непонятно, зачем они, бумажные, нужны. Если простенький беушный ноут стоит пару раз в клуб сходить. И дошло до меня, что это – скрипт, сука.

И у меня уже со снами – скрипт. И надо его ломать.

Буквально через пару минут я уже нервно танцевала у окна с телефоном и сигаретой. И бурчала мантру:

– Бабуль, возьми уже трубку… возьми трубку, бабуль!

Вызов закончился. Третий недозвон

Как мы ни бились, бабуля держала телефон на зарядном шнуре и пропущенные не смотрела. И застать её проходящей мимо телефона – задача волшебная.

Так что…

Я решительно затянулась, замяла окурок и вылистала номер Старосты.

Он взял со второго гудка. На то и Староста. Всегда на связи, всегда поможет.

– Доброго утречка, ваш-сочество! – брякнул он подобострастно-весело.

«Ваше высочество» – эхо пьянки за знакомство.

Староста у нас старый – сержант морпех из бандито-крестьян. По официальной версии. Я не спрашивала. Но по поведению его очень быстро наклеила на него ярлычок «разведчик». У морпехов же есть разведка? Парни, которые из подводной лодки выныривают в унитазе штаба противника, хватают язык за пенис с тестикулами и ныряют обратно на подлодку, по дороге используя язык веслом – есть же такие, да?

Это я вспоминаю невысказанный никому сарказм от когнитивного диссонанса между шаблоном «морпех» и его поведением.

Старосту выбирали голосованием, и он поставил пару условий «взаимодействия себя и личного состава учебного подразделения». В частности, что мы устраиваем пьянку и толкаем спич про себя. Исходя из предположения, что следующие пять лет нам вместе прорываться через учёбу, и крайне желательно понимать, кому когда где какая помощь может потребоваться и кто какую может оказать, а так же какие темы в разговоре лучше избегать.

Я выдала дежурную заготовку «Даша, блондинка, дочь мэра». Мой будущий имитатор парня вслух задумался, «царь-царевна, мэр-мэревна?». Сам себя поправил, что не звучит, но принцесса останется принцессой, как ни назови.

У всех – утихло. У Старосты – нет. Но – грамотно, только в канальном общении без свидетелей.

Натягиваю коммуникационную маску «утомлённая принцесса», и мягонько, мурлыкающе-протяжно-устало:

– Староста, привет. Слушай, я сегодня не могу.

Староста, излишне весело со сквозящей заботой:

– Что, опять с Димой соревновались, кто кого перепьёт?

Добавляю злобности в голос:

– Дима сёдня ночевал у мамы… Хотя… сделай одолжение, спроси его, где он ночевал, а?

Староста:

– Вау-вау! Не всё в порядке в вашем королевстве, ваш-сочество… Так ведь и у Вани-дурачка появятся шансы на квест с призовой принцессой.

Вздыхаю, причитаю осуждающе:

– Ванечка, тебе до дурачка ещё восемь сотрясений и три запоя. И не перепутай: сначала – сотрясения, а потом запои.

Староста:

– О! Спасибо тебе за подсказку, добрая фея лечащий доктор!

– Да не на чем… Так, ладно. Короче. Меня сегодня не будет. По семейным. Надо домой сгонять.

Староста, сдержано-заботливо:

– Что серьёзное случилось?

– Не. Просто… скажем… приспичило с бабушкой поговорить, а она телефон не берёт.

– Ага… и после второй пары – никак.

Вздыхаю, чуть занудно:

– Мне кажется, что прогулять день по болезни – корректней, чем выставить в игнор половину занятий… только не забудь Диму прилюдно – именно прилюдно! – спросить, не знает ли он, что со мной.

Староста, весело-злобненько:

– Не учи воробышка чирикать. – помедлив, заботливо: – А таки на самом деле, что с тобой?

Задумчиво медлю, переключаясь на искренне-серьёзный тон, говорю ровно:

– Иван, когда потребуется помощь, я обращусь.

Староста, устало-разочарованно:

– Ладно. Понял. Давай, пока.

Положил трубку.

Я несколько секунд потупила на страницу с контактом Старосты. Ну, если честно, потупила над сомнениями, не было бы лучше, если бы вместо Димочки был Ваня, который не слился бы от моих кошмаров. И начал пытаться помочь…

Тяжело вздохнула, закрыла контакты, открыла Яндекс-такси.

Список мест…

Чуть ломаная линия на карте области… повышенная, 2409 рублей. И хрен с ним, это – надо. Только надо точку переставить. Не домой, а к бабуле.

По дороге дремала я над мыслью – «интересно, если бы у Штирлица был водитель, успевал бы Штирлиц выспаться?»

Бабуля была в теплице. На ней был спортивный костюм из девяностых. Один из десяти одинаковых, которые у неё на ротации. Мама пару раз пыталась дарить что-то посовременней, но бабуля всё возвращала броском через мамин забор.

Мне, на мой пятнадцатый день рождения, бабуля пояснила, что она типа в отставке, а это у неё типа униформа, и менять её она не будет в память о прошлом. На мамино возмущение – что за униформа из спортивных костюмов?! – бабуля захихикала и посмотрела на папу. Который покраснел и резко перевёл тему.

То, что спорткостюмы – униформа бандитской пехоты 90-х, я выгугливала долго.

И да… бабуля, она… если на меня натянуть её костюм, а ей покрасить волосы, со спины нас спутать – можно.

Думаю, я не первая, кто до неё докапывался с вопросом: как она не превращается в штурмовую тумбочку. Но, наверно, я единственная, кому она ответила, что просто никогда и ничего не боялась. И если хотела что сказать – не держала в себе. Хотя хорошо думала, как именно сказать.

Бабуля собирала помидоры. Повернулась на цоканье каблуков по брусчатке. Сделала удивлённо-скептическое лицо, и проскрипела добродушно:

– Дашка! Ты, сучка гламурная, твою мать ещё раз, херли не на учёбе?

И меня – отпустило… Очень захотелось сложиться в зародыш и заплакать, выплеснув всё единственному человеку в жизни, который никогда меня не ломал. Никогда не парился по поводу того, какая я. «Есть – и ладно, остальное херня».

Лицо само расплылось в нервной улыбке.

Зашла в теплицу, обняла. Тихо, в ухо:

– Здравствуй, бабуль.

Само собой, она поняла, что я не просто так. И что мне плохо чуть на насмерть. Но – «остальное херня» – хрен она прогнулась под мои эмоции.

Ну, похлопала по спине и буркнула в ухо:

– И тебе не кашлять.

Отстранила, удерживая руки на плечах. Ну, я-то в теории знаю, что это жест «не ссы, я тебя держу». Но вот у неё это – натурно, естественно.

Она впилась хищным взглядом в лицо, рассмотрела. Спросила, жестковато-заботливо:

– Так чё припёрлась-то, рёва-корова?

«Рева»… Пронзило ощущением, что можно пореветь. Кому-то. Лицо само начало плакать. Запихнула всё это под маску.

Бабуля, злобненько-весело:

– О! О! Нахваталась от отца привычки морду бетонировать.

Спасибо, бабуль. Вот нотки бешенства счас как раз не хватало.

Вдох-выдох. Буркаю сквозь зубы:

– Тут к тебе вопросик срочный возник. А ты телефон – как обычно.

Бабуля, весело-возмущённо:

– Да меж булок эту вашу рацию. Без неё родилась, без неё жила, и помру тоже без этого буржуйского высера. А то ышч, придумали, что до человека в любой миг докопаться можно.

Молчу, мрачно глядя в землю. Ну, про телефон уже сто раз это говорено, так что остаётся только мрачно обвиняюще молчать.

Бабуля вздыхает, деловито буркает:

– Так, понятно… Чё встала-то? Пока не оберём этот парник – чаёвничать не будем. Впрягайся давай, раз припёрлась.

Издаю унылый вздох. Но это тоже уже говорено. «Раз ты ко мне припёрлась и тебе что-то от меня надо – будем по моим правилам, и не просто так».

Но вообще мне не в лом.

И ещё – ритуал: шаг к кусту, приподнять ветку и вгрызться в живой помидор.

Закрыла глаза. Промелькали все осени, с пяти лет. И вся эта хрень со сном отступила. Даже появилась надежда, что выживу.

Прожёвываю, говорю ритуальное:

– Спасибо, помидорка. Это – осень. Я прожила восемнадцать лет.

Потом привычно шагаю к помидорам, начинаю собирать в корзину.

Из-за спины раздаётся бабулино бурчание:

– О, ляпота-то какая! Мине цельная пыжнес-ледь пряма на шпильках памидору собирает.

Меня улыбает.

Пока собирали, слопала ещё три помидорки. Но антидепрессантом сработала только первая.

Через полчаса сидели за столом в беседке.

Беседка у бабули – сказочная.

Вкопали кверху лапами четыре больших елки, срезали ровно корни, покрыли парой листов толстого стекла. Стесали ветки внутри.

На северных сучках живёт какой-то вьюн с красными люто тонизирующими ягодами. По южной – кислый дикий виноград. На западе и востоке они конкурируют. Внутри всегда – полумрак.

В этом полумраке и сидели за столом с печеньками и вареньем.

Услышав звездновойнывский мем «переходи на тёмную сторону, у нас есть печеньки!», бабуля возмутилась: «а варенье?». Я – выгуглила, впечатлилась, запомнила. А бабуля на разговор про тайны повадилась выставлять варенье с печеньем.

Я сидела над печеньем с вареньем, прихлёбывала из кружки, перебирала в памяти. Думала, о чём рассказать и как. Мне-то вообще надо было не выговориться, а один ответ получить. Но у нас семейный спорт – раскрутка спросившего на инфу.

Пауза. Про евреев и встречный вопрос.

Считается, что отвечать вопросом на вопрос – еврейская привычка. Но у нас в семье (думаю, от бабули) применялось мнение, что просто отвечать на вопрос – рабская привычка. Или военная, что не далеко.

После того, как в школе первый раз выкатили «ты чё, еврейка?» я спросила репетитора. И получила лекцию-анализ сращивания иудаизма с англиканством на примере культурного кода глубины и вектора отклонения от прямого смысла фразы.

Если суть лекции по-простому, то:

Вообще евреи не имеют привычки отвечать вопросом на вопрос. Евреи имеют привычку существовать в принципиально ином культурном коде, чем русские. Они любят хорошо понимать собеседника. Поэтому все вопросы между двумя евреями – понятные. И вообще зачастую не вопросы, а утверждения или даже скрытые команды типа «Вам не кажется, что цвет и форма этой машины не сочетаются?» вместо «глянь, какая тачка!». А вот общаясь с человеком другого культурного кода, или даже без кодов, еврей всегда мучается вопросом – что он имел в виду, задавая этот вопрос? И задаёт встречный уточняющий. Только не тупой «в связи с чем интересуетесь?», а что-нибудь, показывающее увлечённость беседой и причину встречного. «Вы еврей? – Шо-то имеете сказать против евреев?» С оттенком «как вы оправдываетесь, что обижали евреев?». Про оттенки читать в глубинах Пятикнижия.

А у нас в семье, ни разу не еврейской, была привычка под видом расспросов и уточнений вопроса разводить воспросившего на информацию.

Так что бабуля сидела напротив и пялилась на меня с очень понимающей коварной улыбкой.

А я сидела, думала и никак не могла сообразить, как бы спросить, чтобы не спалиться. Так и сидела, в полусне, пока бабуля не грохнула кружкой об стол.

Я вздрогнула, как бывает, когда резко дёргают внимание. Посмотрела на бабулю, а та пронзительно так:

– Спала сегодня?

Посомневалась, потом созналась:

– Часа четыре.

Бабуля молчала, буровя взглядом. Мол, рассказывай давай.

Вздохнула я, взгляд опустила, и ровненько, типа уверенно:

– Бабуль… мне… я в целом, сама порешаю. Просто… узнать надо одну штуку. И даже не знаю, как спросить-то, чтобы дурой не выглядеть.

Подняла взгляд в ей глаза, и – требовательно.

– Так что… пообещай, что матери и отцу – ничего.

Бабуля пренебрежительно-насмешливо покривилась. Но буркнула – одобрительно:

– Порешает она… ота решалка выросла…

Это типа проверка. Разводка на истерику, что «да я…! да я смогу!» Так что – спокойно, как истеричке:

– Баб. Я чётко считаю свои ресурсы. Просто вопрос не там, – махаю рукой рукой вокруг – А вот тут. – .тыкаю себя в голову.

Помедлив, уточняю:

– Не тут – в сердце, – и не тут – под стол между ног, – а именно тут, – в голову.

Бабуля, помедлив, начинает ржать.

Я не сдержалась – прорычала яростно-обиженно:

– Да что смешного, блин?!

Бабуля, похихикивая:

– Ты все остальные чакры тоже протыкай, и Вихрь с Вьюгой не забудь. Авось, накладёшь на себя крест животворящий.

Стало грустно. И противно.

Технически, я была крещённая. И при необходимости могла оттарабанить все ритуалы, чтобы среди православных сойти за свою.

Но бабуля была в курсе, как я на самом деле относилась к христозу головного мозга.

Так что взгляд сам собой упал на кружки, а на лицо натянулась каменная маска. Чтобы не расплакаться от того, что я тут готовлюсь раскрыться, а меня ХГМом троллят.

Бабуля заметила, поняла. И – жёстко, резко рявкнула:

– Так, ладно. Поржали и будя.

Подняла на её рявк мрачный взгляд, который «фигли орёшь?» Бабуля, поймав взгляд, всё так же резко:

– Ты, видать, забыла наш уговор. Я. Ничего. Никому. Не. Рассказываю. Ты. Ничего. Никому. Не. Рассказываешь. Ни намёком. Ни вопросом. Ни показом, что знаешь. Помнишь такой уговор? Аль память просношала?

Опустила взгляд обратно. Буркнула ей старую обиду. Самое время про неё напомнить, чтобы выбить обещание – никому.

– Не сношала. Только вот ты, помниться, как-то с закосячила этот договор-то.

Бабуля, откинувшись на стуле, пробурчала в тон:

– Ну, извини. Как-то не придумала я, дура старая, как бы занести в Сашеньку Шкурника понимание, что дочь надо на спорт, а то издрочиться, и при том не спалить ему, что ей в тринадцать мужика захотелось. Надо было Машку-дуру подключать, чтобы она про целку твою на всё село раскудахталась? Или как?

Мрачно буркаю положенное:

– Не надо так про маму. Пожалуйста.

Бабуля:

– Ладно, маму не трогаю. А в целом-то чё мне надо было, а? Ну давай, ты вот типа взрослая такая решалка. И как вот то надо было решать?

Ну, вот. Договорились, что я взрослая, можно добивать жалобой на эффекты от нарушения ею договора.

Вскинула взгляд и яростно рубанула ей в глаза правду-матку:

– Не знаю. Только каждый раз, когда брилась, мелькала мысль назло отцу в лесбиянки податься.

Бабуля скептически задирает бровь, проникновенно спрашивает:

– С концами?

Взрываюсь типа яростью:

– С руками, ять!

Пару секунд играем в гляделки. Я – типа злюсь, она – типа удивляется. Бабуля улыбается уголком рта. Я – тоже. Расплываемся в улыбках.

Потом Бабуля встала и пошла ставить чайник.

А я в очередной раз задумалась – все, что вколачивала в меня репетитор по общению и этикету, вряд ли уложилось бы, если бы не практика с бабулей. Только она понимала, что я делаю, и охотно игралась со мной в общение.

Через пяток минут бабуля вернулась с чайником, пепельницей, «беломором» и «парламентом». Села, закурила, подвинула мне парламент с зажигалкой. Буркнула облачком дыма:

– Видно, что курить хочешь. Меня-то не пались, а?

Секунду подумала, поняла, что она права, и она-то не осудит. Достала из рюкзачка свои, закурила. Буркнула в тон:

– Скурюсь я с этой хренью.

Бабуля врубила спокойный деловой тон:

– Поподробней.

Пока собиралась с мыслями и духом, мозги на автомате выдали ей напоминалку «никому не говорить»:

– Кстати, на выпускной я таки собралась было переспать с Кариной. Только она набухалась и срубилась.

Бабуля так же ровно:

– Ага.

Не прокатило. Тогда, чуть смущённо:

– Это я так, издалека подползаю к теме.

Бабуля, ровно, очень внимающе:

– Ага.

Вздыхаю и начинаю издалека:

– Короче, я, как отец квартиру снял, как-то поняла, что он это добро дал на парня завести. Ну и… в общем… не суть.

Тут начало накатывать – и сами сны, и то, что счас я расскажу, что со мной плохо, и что кто другой пошлёт к психиатру. И даже про бабулю не была уверена.

Взгляд сам собой упал в кружку. И типа кружке начала рассказывать:

– В общем, через недельку, как начали спать, мне сны начали сниться. Кошмары. Очень чёткие и реалистичные. Со всеми эмоциями, мыслями, ощущениями… точней, один и тот же сон с вариациями.

Добила сигарету в пару затяжек. Затоптала, отхлебнула. Собралась с духом и посмотрела на бабулю. Потому что вот это был момент, когда ещё можно соскочить и навешать лапши, если она не хочет верить, что меня сводят с ума сны.

Бабуля сидела неподвижно внимая. Чуть-чуть добродушно, но в целом – просто внимая.

Взгляд упал обратно в кружку, на лицо налился бетон, и тело как-то само холодно мерно начало чеканить:

– Во сне, мне – тридцать один. Я работаю в Центробанке. У меня есть доступ к главному компьютеру. Поэтому у меня есть пистолет и брелок с кнопкой для вызова тревожной группы. Я живу в элитном охраняемом доме для семей работников госорганов. Смутно знаю, что была война, и госслужащие – на особом счету. Наверное, как работники коробочек в СССР.

Не держалась каменная маска. Начало пробивать эмоциями. Подумала, и решила, что и хрен с ним. Пять лет не ревела при бабуле, но и хрен с ним.

Отхлебнула чаю. Замерла, глядя на мелко трясущуюся руку с кружкой. Поставила, откинулась в кресле, глядя на крышу.

Зареветь – не получалось. Плачь стояла на пороге, сочилась слезинками и не решалась выйти. Смахнула слезинки, начала выдавливать дальше, погружаясь туда:

– У меня есть муж Леня. Мы вместе давно и любим друг друга. Есть сын Митя… его я люблю… очень сильно. Дочь… Глафира… ей – год, она в яслях-интернате. Дома бывает на выходные и иногда по вечерам.

Дальше тело говорило само, тускло. Потому что часть сознания укатилась туда – в ощущение, где нас – четверо.

– Во сне приходит человек в маске. Наверное, он – агент. Он пытает и убивает Леню и Митю… Сначала я выхватываю пистолет и стреляю в него. Всю обойму. И ни разу не попадаю… – сорвалась на крик: – Он – уворачивается от пуль, ять!

Затянуло живот. Тем криком. А ещё – выдернуло оттуда, где нас четверо, и все хорошо. Всхлипнула, натужно продолжила выдавливать:

– Он… он… иногда достаёт пистолеты и простреливает мне руку в перестрелке. Иногда – просто уходит от всей обоймы… А потом…

Меня скрутило. Тело само свернулось в комок от боли ужаса, и тихо проплакало:

– Потом он стреляет в Лёню. И Лёня визжит и дёргается от боли. И я тоже кричу от боли… от душевной боли. А потом, когда я уже – всё, уже сломана и готова на всё, чтобы это… закончилось… потом он наводит пистолет на сына. И я понимаю, что он сейчас выстрелит в Митьку… и Митька… мой Митька тоже будет визжать от боли. Прямо мне в глаза. И я… кидаюсь закрыть его собой. А он стреляет мне в ногу. Я падаю… и ползу к Митьке, и ору «нет»… а он – стреляет в Митьку, и тот, выгибаясь от лютой боли, смотрит на меня и орёт «мама». Мне в глаза. И я… я не могу вынести его взгляд. Не могу вынести всю эту хню. И просыпаюсь…

Потом я минутку просто рыдала. Наверное, в том числе – от облегчения, что высказалась. Бабуля просто продолжала внимать. Впитывать.

Выплакавшись, я продолжила на автомате, бездушно добивать тему:

– Я просыпаюсь. С криком, в слезах. Меня колбасит от ужаса и бессильной ярости. На себя, что я ничего не могу сделать. Что я выстреливаю в него всю обойму – и не могу попасть.

Вздохнула, распрямилась. Села, сгорбилась над кружкой, выплеснула капельку безнадёги:

– Набухаться… и насношаться – не помогает. Первый раз помогло. Но на второй день – опять приснилось. Пробовала бухать каждый вечер. На третий день всё равно приснилось… только чуть не сдохла, когда эта хня с похмельем сложилась. Парень – напугался. Скорую вызвал. Не пустила их, чтоб на учёт не поставили. Поссорились. Ночевать у меня теперь боится. Снотворное… это отдельная история, как я его добывала нелегально и без палева… короче, то, что без рецепта – похер, всё равно сниться. Только мозги глушит так, что лекции мимо мозга все. А то, что тяжелое, которое добыла нелегально… на третий день всё равно пробило. И тоже – пипец… Только теперь уже не физически, а в эмоциях. Безнадёгой накрыло. Лютой такой… сидела на подоконнике, курила, и думала – спрыгнуть. Потому что поняла, что никакой химией я от этой хни не отвяжусь. И мозгоправ не поможет. Ибо нах надо, чтобы… В общем, сидела на подоконнике… только решила выпить для храбрости. И с коньяка поверх снотворного так скрутило… короче, пронесло… – грустно хмыкаю – … во всех смыслах.

Посидела, согнувшись и чуть качаясь от пульса в животе. Ничего больше не придумалось, что сказать.

Закурила. Подняла взгляд на бабулю и сказала:

– Вот так вот. Так что… хотела спросить – у нас в роду, случаем… – тут вырвался истеричный хмык, – экстрасенсов нет?

Бабуля посидела секундочку, потом тяжко вздохнула:

– Ото ж тя вхерануло…

И – всё. Но мне хватило понять, что она всё услышала и всё поняла. Ну и что я, как это пишут, выговорилась и мне, наверное, полегчало.

Она посидела ещё пяток секунд, раздумывая. На моей памяти, первый раз раздумывая над проблемой, что я подкинула.

Буркнула:

– Икстрасенсов, итить кадилом через коромыло… сча, погодь.

Встала и ушла, оставив меня курить и дохлёбывать чай. Ну и успокаиваться.

Через десяток минут вернулась, хлопнула об стол фотоальбом, села напротив. Глянула на меня.

Мне уже было неудобно. Пусто и стыдно, как обкакалась в автобусе. Ну, типа держала-недодержала. Не сдержалась…

Бабуля глянула на меня пронзительно, вздохнула, и молча отлистала альбом. Ткнула в фото:

– Вот она. Единственная фото, что осталась.

На древнем фото была молодая тётка в форме со снайперской самозарядкой в руках. Похожая на нас с бабулей.

Бабуля, тускло, с какой-то потаённой горчинкой сказала:

– Это мама моя. Комсомолка. Ворошиловский стрелок. В сорок первом ушла добровольцем. Бабка… которая меня растила до пятнадцати, пока не померла, рассказывала, что жрать иначе было совсем нечего. Отца… он только вот вернулся со срочной и на трактор сел… отца забрали в июле. А в августе же похоронка пришла. А потом пришло… указание, что с урожаем будет. В общем, мать тогда бабке сказала, что или она идёт воевать, а бабка со мной жрут её продатестат, или все втроём подохнем. Я – точно.

Вздохнула, помолчала, сказала резко:

– Похоронка на мать в сорок четвёртом пришла. Бабка тогда уже… ай, ладно, короче. Всю историю – потом. Приезжай на майские, там и посидим, помянем как следует. Счас не о том речь. Бабка про мать-то мало рассказывала. Всё больше вообще про чуйку. Правда, всё с церковью и богом мешала. Но не суть.

Бабуля откинулась, закурила «беломорину». Яростно закурила.

Чуть страшно стало. Не видела я её такой.

Пухнув пару раз, она сказала, не глядя:

– Суть в другом.

И замолчала, жуя папиросу.

Я – не дождалась, и спросила осторожно:

– В чём, Бабуль?

Она ещё раз пыхнула дымом и уронила одно слово:

– Стрельба.

Веско так уронила, будто оно всё объясняло. Но, видимо, не мне. Мне вообще показалось тут, что у неё что-то старческое уже.

Противно стало. Так что спросила натужно-осторожно-ласково:

– Что – стрельба?

Бабуля вздохнула, затянулась, посмотрела на фото, сказала как-то туповато-уверенно, как психи:

– Вот у неё чуйка была раскачана. В том числе – и на попадание в цель.

Я сидела молча. Страшно было, что у бабули тоже крыша потекла. От моих снов. Бабуля посмотрела на меня, давяще сказала:

– Не тупи, внуча. Стрель-ба!

У меня вырвалось нервное:

– Да что – стрельба?!

Бабуля вздохнула, буркнула:

– Вот что Сашке не прощу, так то, что он тебя отучил чуйку слушать. Сам глухой, всё на мозгах выезжал. И из тебя такое же лепить взялся.

Меня начало снова на плачь пробивать. От страха. От истерики. И я, то ли плача, то ли крича от ярости с ужасом:

– Бабуль… да какая ж нах, стрельба? Я, ять, месяц хожу и проклинаю все эти йабхатые пистолеты… и эту йабхатую экономику. На хер! Не хочу! Брошу нахер всю учёбу и пойду в дизайнеры.

Бабуля, мрачно, но с долей шутки:

– Угу. А потом тебя позовут… под подписку, строить секретный бункер.

Истерику – сбило. Ну, ощутила, что бабуля снова меня воспринимает. И чувство, что я ей пробила крышу – ушло.

Я вздохнула, успокоилась, буркнула мрачно:

– В доярки подамся.

Бабуля, весело:

– Ага… то-то Сашенька обрадуется… он-то растил-растил себе ресурс с кем нужным повязаться родственными связями, а тут – нате.

Вот – бесит! И то, что правду режет. И постоянные эти контры бабули с отцом. Захотелось рявкнуть, но она опередила – хлопнула ладонью по столу и рявкнула:

– Короче!

И продолжила гневно, резко, давяще:

– Эти сны твои – вещие. Мне видится, что это у тебя чуйка вопит, что надо научиться стрелять. Или тебе – звездец. Причём не через десять лет, а скоро. Ну, или учиться надо вот сейчас, потом – всё, поздно. Ты – за этим ехала?!

Я – замерла. В шоке. Ну, не видела никогда её такой. Чтобы орала на меня. И от бреда этого её про вещие сны и чуйку.

Бабуля устало сгорбилась, встала, буркнула:

– Пойду полежу что ли.

И, на ходу, не оборачиваясь, добила:

– А ты – хошь продолжай сопли жевать, хошь – иди учись. Мне пох.

Ушла. А я ещё раз закурила, хотя уже перебор был никотина. И осталась тупить в кружку. От всего этого тупить – от чувства, что обосралась, и что у бабули крыша – того.

Потупила, потом запустила скрипт «посуда». Встала, пошла собирать – мыть.

Бабуля – уснула. Будить попрощаться – не стала.

Вечером сидела ни туда, ни сюда.

Привычно налила коньяку, врубила сериал, начала нажираться, чтобы уснуть. И увалилась в какое-то унылое безмыслие. Поганенькое. Очень непривычное ощущение, что я где-то серьёзно лажаю, но не вижу, в чём и исправить не могу.

Выдернуло рявком рекламной паузы.

Вообще они суки с этой накруткой децибелов. Но вот тут – в тему пришлось.

Оставила недопитый стакан, сложила ноут, переползла в постель. Попялилась в потолок, предвкушая очередное пробуждение. Но дежурного страха, который забивала коньяком – не было. Наверное, потому, что внутри уже решила.

Прошептала-прошипела в потолок это решение:

– Да ну нах! Ещё раз присниться – заберу документы.

Закрыла глаза и ушла в сон.

Теоретически, наверное, мне снилось что-то ещё. Но запомнилось вот такое:

Ночь, лес. Поляна. Костёр. У костра на камне – котелок.

Я как бы лежу на куче веток, покрытой брезентом. И дремлю, глядя в огонь.

Вижу, не выходя из дрёмы, что из кустов за костром выходит прабабушка в пятнистом комбезе и винтовкой на плече. Она принюхивается, хмыкает. Садиться, берёт с травы дюралевую кружку, зачёрпывает из котелка. Дует на кружку, потом очень шумно всасывает-вдувает с поверхности.

Вот этот громкий засос выбивает из дрёмы. Рывком сажусь, осматриваюсь, въезжая в окружение.

Прабабушка говорит глухо-мрачно:

– Чаю будешь?

Я пару секунд гляжу на неё, потом неверяще-глуповато уточняю:

– Пра… прабабушка?

Прабабушка:

– Меня Надя зовут. Как жену Ленина.

Сижу, тупо пялюсь на то, как она посасывает чай. Вижу в траве ещё кружку, беру, зачёрпываю. Дую, шумно засасываю с поверхности. Краешком сознания удивляюсь себе. Звук-то неприличный, я и не умела так никогда, а вот тут вдруг…

Надя холодно ровно бросает подтверждение мыслям:

– Угу.

Наверное, мыслям. Я неуверенно начинаю спрашивать:

– Надя… а…

Надя перебивает, резко, мрачненько:

– Так. Времени – немного. Я – кратко.

Надя переводит взгляд в огонь, вздыхает, отхлёбывает чаю. Говорит резкими тихими тяжёлыми фразами:

– Объяснять – не буду. Не поймешь. Запоминай. Меня убили в доме. Из пистолетов. Потому что не умела работать с двух стволов врастопырку. Был мастер. Предлагал обучить. Отказалась. Померещилось, что власти надо мной хочет. Теперь это – твоё. Сделаешь – будешь. Нет – нет. Всё.

Надя встаёт. Стоя, отхлёбывает чай. Выливает остатки в землю. Роняет кружку. Чуть подпрыгивает, машинально проверяясь на «звон». Поворачивается уходить.

Сознание начинает соскальзывать в ту дрёму, но я сбрасываю дрёму и тихо кричу Наде в спину:

– Надя! Почему – я? За что?!

Надя останавливается, не оборачиваясь. Медлит пару секунд. Потом бросает через плечё, повернув голову и глядя краем глаза

– Гвоздики. Спросишь учителя. В конце. –

Чуть возвращает голову вперёд, отводя взгляд, и говорит, как бы не мне:

– На сорок дней, ты – на полшага от живых.

Уходит.

Медлю пару секунд, говорю в спину, исчезающую в кустах:

– Прощай, Надя.

Надя на ходу поднимает руку, сжимает в кулак и скрывается в темноте.

А дрёма, сбитая было яростью, аккуратно возвращается.

Пяток секунд гляжу в темноту, где скрылась прабабушка. Возвращаю взгляд в огонь, делаю ещё пару глотков из кружки. Потом, как прабабушка, выливаю остатки на землю. Нахожу взглядом Надину, тянусь, ставлю свою рядом.

Засыпая, вижу обе кружки. И мне спокойно.

И проснулась я сказочно приятно, а не как обычно. Я проснулась от того, что выспалась. Минуток десяток лежала – наслаждалась этим забытым чувством, пока совсем не проснулась. Ну и вспоминала и закрепляла в памяти сон, который хорошо запомнился.

Особенно – про сорок дней. Про то, что у меня есть аж сорок дней, чтобы с этим спокойно разобраться.

В ознаменование разрыва шаблона заварила чаю. Ну и в память о прабабушке и о сне.

С первой сигаретой пропланировала план, как буду разбираться. И приступила к исполнению.

Староста, как всегда, взял со второго гудка:

– Утра доброго, ваш сочество! – и, внезапно: – Как спалось?

Резко, как локтем об угол, прострелило паникой, что он откуда-то в курсе снов. Всех снов. Мозг заработал в бешеном режиме, вычисляя, откуда. Вздохнула-выдохнула, унимая панику, и спросила вкрадчиво:

– Ванечка, а чё-та ты внезапно про моё спалось озаботился-то? А?!

Староста пару секунд помолчал в удивлении. Потом «включил устав» и бодрым дурацким голосом сообщил:

– Дарья Александровна! Разрешите доложить! По сообщениям от вашего сожителя, озвученным публично, Вы с ним по состоянию обоюдного здоровья несколько притормозили развитие ваших отношений, в связи с чем по взаимному согласию сторон высыпаетесь по отдельности. В частном порядке удалось установить, что по мнению другой стороны, Вы, вырвавшись из-под родительской опёки, вдарились в подростковый загул и, грубо говоря, приблизились к белочке, в частности, к ночным кошмарам. В связи с чем противная сторона выказала мне, как старосте, пожелание обратить Ваше внимание на учебный процесс, неотъемлемой частью какового является здоровый сон.

Паника начала затихать. Мозг тоже сбавил обороты, но продолжил вяло в фоновом режиме ставить параноидальные закладочки при случае узнать, есть ли у бабули телефон Старосты.

А я включила дружелюбно-рабочий тон и сказала:

– Абсолютно.

Быстро перепрыгнула на торопливый дружеский и затараторила:

– Так, Вань, к вопросу о помощи. Нужен хороший психиатр проконсультироваться. Про бабушку. У неё по старости немножко крыша потекла, и хочу понять, что происходит и что делать.

Ваня, чуть растерянно:

– Так…

Перебиваю:

– Уточню. Первое. Он должен быть профи со специфичной практикой. Второе. Консультация частная, без занесения в базы. Без имён. Третье. От тебя мне надо не контакт психиатра, а контакт человека, который МНЕ, ЗА ГОНОРАР даст контакт. Поясню. Если узнают родители… дальше – объяснять? И мне точно не надо, чтобы в группе и вообще кто-то знал, что я хоть зачем ходила к мозгоправу. Без обид, но мне надо так.

Староста пару секунд помолчал в трубку. Потом многозначительно сказал:

– Сегодня, приходи таки на учебу.

Так же многозначительно отвечаю:

– Таки буду.

Положила трубку и глянула на часы. И побежала собираться.

В коридоре перед лекцией было как обычно. Анимешницы стояли в кружок, и обсуждали своё. Десяток мальчиков слонялись, наслаждаясь волей перед полуторачасовой отсидкой. И Староста подпирал стену могучим плечом.

Отлип от стены, тихонечко сказал:

– Привет, прогульщица! Ну-ка, пойдём, пошепчемся!

И ушёл на боковую лестницу.

Встали с ним красиво, подперев плечами стену по краям окна. Устремили взгляды в окно, будто по одному учебнику учились не отвлекать собеседника взглядом, давая собраться с мыслями, а так же выясняя, кто из собеседников пойдёт в атаку, где, как известно, потери один к трём.

Вздохнула, посмотрела на Старосту, пошла в атаку:

– Так как там мой вопросик?

Староста покосился по сторонам и сказал в окно:

– Знаешь, Даш. Вопрос в том, доверяешь ты мне или нет. Как социолог социологу… то есть человеку, открывавшему страницы вики по психологии и физиологии, я хочу сказать, что я не нашёл упоминаний, что запой вызывает ночные кошмары. А – наоборот.

Староста ввинтил мне в глаза вопросительный взгляд. Я от его взгляда отвернулась в окно и спряталась за маской спокойствия. И замолчала, переваривая его оборону. Которая оказалась ни разу не один к трём.

Староста тихо окликнул:

– Дарья Александровна.

Отвернулась от окна к нему, чтобы принимать в глаза, что он дальше скажет. Начало накатывать �