Что делать? Из рассказов о новых людях – век спустя

Умный дурак

В один прекрасный день… Ну вот, с первой строки ты уже нахмурился, читатель. Ты недоволен этим избитым выражением. Кто только не начинает рассказ словами «В один прекрасный день»!.. Но это был действительно один из прекрасных дней.

Может, некоторые люди (точнее, студенты Тимирязевской академии) не замечали сперва, что день прекрасный, но к четырём часам это стало очевидно для большинства. Ещё бы – конец мая, природа… Вы сами знаете, насколько великолепна природа в конце мая. Иной раз, правда, этого не замечают, но если у вас за плечами двадцать лет и вёсны вам ещё не примелькались, если сданы зачёт и вы находитесь в блаженном состоянии космической невесомости: четвёртый курс – уже пройденный этап, а пятый курс где-то далеко впереди, но вы уже числитесь на пятом курсе.

Вот в такой-то прекрасный день группа студентов ворвалась в комнату студенческого общежития.

– Где наш триумфатор? – галдели студенты. – Где тот, кто первый стал отвечать по билету и отвечал в стиле докторской диссертации, повергнув комиссию глубиной, обширностью и новизной своих знаний и убеждений?..

Но комната была пуста. Триумфатор исчез. На столе к вазе с цветами была прислонена записка. Замети, как нахмурился студент, читавший записку, одна студентка нетерпеливо пропищала:

– Что случилось? Уж не самоубийство ли?

– Почти, но только хуже, – ответил студент и прочитал вслух:

«Ребята! Я ухожу из института. Передайте моё заявление в деканат, а вещи – коменданту.

Когда-нибудь встретимся.

Жму ваши лапы.

Лопухов».

– Вот дурак! Такие блестящие способности, сам Н. говорил, что его курсовка и рефераты достойны докторской диссертации. Аспирантура во всяком случае была ему обеспечена. Дурак!..

Поднялся шум, но все сошлись на том, что Лопухов – дурак.

– Подождите, ребята! Как это так – «умный» и вдруг «дурак»? Это вроде деревянной железки.

Теперь уже ровно ничего нельзя было разобрать – и «дурак», и «умный»… Но скоро нашли определение: «чудак».

Это было точное слово. Именно так мы называем умных людей, которые мыслят, поступают, действуют и живут не по-нашему. Или, по крайней мере, не так, как все.

* * *

– Как это так? – возмутится читатель. – Советский студент, лучший из студентов, которого автор явно намерен представить за образец нового человека, а следовательно самого лучшего человека, вдруг ни с того ни с сего, что называется с бухты-барахты, бросает институт накануне получения диплома. Главный герой романа должен быть, безусловно, положительным героем, манкирует учением – какой пример для молодёжи!

Ах, мой проницательный и добродетельный читатель, не торопись с выводами. Разберёмся спокойно. Никакой тут бухты-барахты нет. Для этого нам придётся заглянут в детство нашего героя Леонида Гавриловича Лопухова.

Не развлечение,

а руководство к действию

Лёня лежит на кушетке. Он свободен. Это значит, что нет уроков и неотложных дел. Нет мамы, которая могла бы найти неотложные дела. Нет старшего брата Вити – ярого противника безделья. Как же можно ещё использовать свободу, если не для чтения книг.

Он устроился со всеми удобствами: он лежит на кушетке головой к двери, ноги на кофре, книга на стуле. Справа – батон, слева – колбаса. Лёня поглощён книгой больше, чем поглощением пищи. Иногда хлеб он закусывает хлебом, иногда колбасу заедает колбасой…

Но вот рука не нащупывает ни батона, ни колбасы. Упали на пол? Нет, всё съедено. Невероятно, но факт. Сыт ли? Кажется, да. Продолжает читать, лёжа на спине.

Дочитал. «Вот здорово: идеальный город доктора Саразена» Книга захватила, взволновала, но что делать дальше? В детстве (ведь четырнадцать лет уже никак не назовёшь детством) Лёня старался воплотить её в жизнь, в реальную (не считая условностей) действительность – играя, он переживал в образах эту книгу.

«Три мушкетёра» – пожалуйста: одеяло Максимки, младшего брата, на плечи, шпагу в руки – и он уже Д’Артаньян.

Опрокинутые стулья, покрытые портпледом, – вот «Наутилус». Под столом – прекрасные таинственный грот. Позовите его – он не сразу откликнется, потому что он не Лёня, а капитан Немо. Он погрузился в морскую пучину, находит сокровища, спасает ловцов жемчуга, таранит военные корабли.

Мама (хорошо, что она педагог и к тому же немного чудачка) не препятствовала этим творческим играм и не покупала новых стульев, которые пришлось бы беречь, не доверяя их превратностям морской пучины или ветрам пампасов и прерий, где мчатся мустанги и всадники, потерявшие голову.

Но что делать с ней, с этой книгой?

Прочитав её, хочется быть доктором Саразеном, построить прекрасный город и населить его прекрасными людьми. Просто так лежать и мечтать – не в характере Лёни.

Что делать?

Как увидеть город доктора Саразена? А его необходимо увидеть, а потому – создать.

Что делать?

Спросить старшего брата Витю? Наверняка скажет «Отстань!». Спросить маму? Пожалуй, посмеётся. Хорошо, что она всё же немного чудачка, и с ней всегда можно поговорить и о Мойдодыре, и о Роберте Оуэне. Вот и сейчас мама внимательно выслушала, улыбнулась и поцеловала Лёню, словно поздравила с днём рождения или с окончанием очередного класса школы.

– Лёнечка, да ты просто вырос, и книги у тебя теперь взрослые. Сказку, как бы она ни была затейлива, можно сыграть, как и любую фантазию, даже замысловатую. А великую человеческую правду можно только сделать. Но только тогда, когда ты будешь доктором, как Саразен, инженером, как Сайрус Смит, директором фабрики, как Оуэн, человеком с университетским образованием, как Петрашевский, Слепцов, Верещагин, Кобылянский, Соловьёв… Учись – и тогда, если сохранишь эту мечту, найдёшь себе товарищей, и вы построите не только идеальный город, но сделаете гораздо больше. Только ты сохрани эту мечту!

– Обязательно, мамочка!

Эту способность воплощать печатные строки в образы Лёня перенёс и на учебники. Проходя по географии Индию, он обобщал всё прочитанное и виденное: книгу про Маугли и кино «Джунгли», картины Верещагина и рассказы Жюль Верна, иллюстрации книг и журналов. Он видел белых слонов и охоту на тигров, дворцы и хижины, раджей, баядерок и истощённых рабочих… История нашествия монголов у него сливалась с книгами Яна. Он видел единый порыв Пересвета и Толубея, видел Евпатия Коловрата, стоящего возле стены, но ещё более несокрушимого, чем стена. Видел пляску монголов на помосте, постеленном на тела русских воинов. Десяток-другой строчек учебника дополнялись множеством книг, кинофильмов, картин, иллюстраций, дающих возможность видеть и слышать.

Даже изучая английский язык, он прежде всего слышал в нём речь Оливера Твиста, маленького лорда Фаунтлероя и доктора Ватсона. Это оживляло и английский язык, и литературных героев.

Нередко, отвечая на уроке домашнее задание, он увлекался и выходил за границы учебника. Учитель, покачивая головой, нерешительно ставил ему тройку.

Математика оживала и превращалась в модули нервюр и шпангоутов, а физика – в поршни моторов и в подъёмную силу угла атаки и угла у плоскости самолёта.

Но хорошо прочитать в четырнадцать лет «Пятьсот миллионов бегумы» и ожидать, пока станешь доктором или инженером. А каково прочитать в двадцать лет роман Чернышевского «Что делать?»!.. Об этих малых делах во имя великого будущего, где в каждой мелочи быта, как в капле воды, отражается величие духа человека, посвятившего себя этим малым делам. Нужно быть простым и убеждённым человеком, чтобы делать эти дела. Для этого не надо быть великим, а просто самым простым человеком.

Разговор с проницательным читателем

Знаю, знаю тебя, мой проницательный читатель, мой беспощадный критик. Помню, как ходили мы с тобой в театр Железнодорожного Транспорта на спектакль «Знатная фамилия», и ты, купив программу, ещё в фойе безошибочно определила: это отрицательный тип, а это – социальный герой. Он сперва влюбится в N, но потом осознает свои ошибки в быту и на производстве и женится на N2 – это она помогла ему осознать переоценку новаторского метода. Парторг – сухарь, директор – бюрократ, X – сознательный вредитель, а Z – примкнувший, но впоследствии осознавший.

Помню. Поэтому не берусь удивлять тебя сюжетной линией и сложностью коллизий. Где уж нам! Буду просто рассказывать.

– Но это не типично! – запротестуешь ты, мой проницательных читатель.

Не в обиду тебе будь сказано, мой проницательные читатель, ты привык угадывать действия, встречая типичных героев. Они для тебя, как европейцы для китайца, все на одно лицо. А ведь на самом деле между европейцами несомненно больше разнообразия, чем между китайцами. Так и в типах этого романа – разнообразие личностей более многочисленное. Тут есть всякие люди: и сибариты, и аскеты, и суровые, и нежные. Но самый жестокий из них проток по сравнению с нами, трусливые очень храбры, самые аскетичные считают необходимым для людей больше комфорта, чем воображают люди не их типа. Самые чувственные строже в нравственных правилах, чем морализаторы не их типа. И всё это они представляют как-то по-своему: и нравственность, и комфорт.

Хорошо с вымышленным героем – делай что хочешь: отполируй его как следует, поставь на пьедестал и заставь всех подражать ему. Если же условия повествования не позволяют ему стать эталоном общественных добродетелей и автор чувствует, что герой не укладывается в типографские рамки, можно убить его. Ведь никто Шолохова за убийство героев «Поднятой целины» или Аксёнова за убийство Виктора из «Звёздного билета». Люди даже одобряют это убийство – нечего, мол, ему делать в институте с его теорией «Дубль-вэ». Но я своего героя убить не могу. Не могу и сделать из него образец добродетелей для школьной хрестоматии. Он слишком серенький, упрямый, непокладистый, не всё делает охотно, что необходимо делать (ты помнишь, как неохотно он выносил мусорное ведро), не всё учит с нужным прилежанием (никогда не радовал отметками по чистописанию). Мусорное ведро не вынесет, а кирпичи или воду строителям будет носить охотно. Чистописание для него – нож острый, а рисунки человечков отделает с изумительной тщательностью. А уж как хотелось видеть его золотым или серебряным медалистом – не получилось.

Словом, мой герой – моё родное детище. Он мой сын и моя беда, как всех родителей, у которых дети не оправдывают надежд.

Вообще слово «герой» по отношению к моему литературному персонажу – неподходящее слово, но так уж принято. Не «герой», не «тип», так зачем же тащить его в литературное произведение? – скажешь ты, мой проницательный читатель. Но таков он есть. Он тебе не нравится? Не удивительно, он и самому себе не нравится (тем-то он и хорош). Да и кому же он может понравиться, если вот сейчас он презирает и ненавидит самого себя?

Глава и действия, которым нельзя подобрать название

Полюбуйся, проницательный читатель, двадцатилетний юноша лежит на кровати в студенческом общежитии и грызёт сам себя. Устроил сам себе строгий, беспощадный суд. Так как самому себе врать нельзя, то надежд на оправдательный приговор нет.

Тебе не знакома такая форма суда, проницательный читатель? Это страшная вещь! Иногда человек, отвечая перед самим собой, выносит себе смертный приговор как судья и как палач приводит его в исполнение.

Итак, полюбуйся: Лёня лежит на кровати в куртке и даже в ботинках. Правда, длинные ноги не уместились на кровати и нелепо свесились на пол носками вместе и широко раздвинутыми каблуками. Он лежит лицом к стене, да ещё уткнувшись в подушку, так что выражение его лица не позволит нам определить его душевное состояние. Но раз мы пишем литературное произведение, то мы уже в какой-то степени инженеры человеческой души. А если не инженеры, то, по крайней мере, прорабы – от нас не утаишь свои переживания. Пусть все подходят и спрашивают: «Лёня, что с тобой?», а в ответ слышат: «Отстань!», «Оставьте меня в покое!», «Иди к чёрту!» – в зависимости от пола и возраста. От нас этим не отделаешься.

Что мучает Лёню, нам ясно уже из тоскливого восклицания:

– Что делать?

Но этого нам мало. Проследим его мысли.

– Что делать? – восклицает юноша, а мысль продолжает обвинительный процесс:

– А что ты умеешь делать? Ты заканчиваешь Тимирязевку. У тебя почти готова дипломная работа. Ты можешь пролезть в аспирантуру, «остепениться», но ты ничего не умеешь делать. Ты ничего не способен показать людям образец своего труда, как могут наглядно показать свои способности музыкант, художник, артист, гончар, кузнец. Ты – дилетант. Ты легко схватываешь и повторяешь чужие мысли и поэтому легко сдаёшь зачёты, но это – способность попугая. Ты изумительно защищал теории Вильямса, Докучаева, Костычева, а теперь можешь легко опровергнуть их и защитить теорию Прянишникова. Ты знаешь то и другое, но убеждений у тебя нет. Что будешь говорить колхозникам, которые в течение двадцати лет, пока ты набирался ума, изучили свою почву, её структуру, особенности рельефа местности и микроклимата. Какое откровение ты принесёшь им, чтобы они увидели и сказали: «Не напрасно мы тебя ждали двадцать лет и кормили своим хлебом». Ты преподнесёшь им теорию Прянишникова, а чем ответишь на эрозию почвы? Имеешь ли ты право с этим балансом учить людей? Что ты можешь им показать, чем подтвердишь свои слова? У людей есть свои убеждения, выработанные опытом, а что ты противопоставишь этим не всегда ошибочным утверждениям? Нужно будет показать людям воочию преимущества научного метода и самой системы хозяйства. Тебя ждут там, но не как кучера, а как коренного в упряжке. Потянешь ли ты?

Нет, ты не хранитель неопровержимой истины, а дилетнат. И всегда был дилетантом.

Вспомни!

В детстве ты учился выпиливанию, но понял, что достаточно сделать десяток полочек – и они уже никому не нужны. Ты учился выжигать, но понял, что ты только уродуешь образы прекрасного, сделанные до тебя. Ты делал судомодели, но понял, что твоя подводная лодка не имеет отсеков погружения, а просто держится на одном горизонте, благодаря удельному весу. Ты делал авиамодели, но оставил их, так как таймерная модель набирала высоту вертикальным полётом, что не соответствовало законам аэронавигации. Ты изучал фотографию, авто, английский язык, но нигде не мог зацепиться за творчество. Ты прошёл производственную практику на строительстве и на текстильной фабрике, а пошёл в Тимирязевку. Ты надеялся на земле применить свои способности, сделать землю прекрасной и изобилием земных плодов радовать людей. Ты мечтал создать нечто необычное, но стал пользоваться обычными справочниками и таблицами, перед которыми твои знания сводились на нет. Ты старался расширить свой кругозор, обогатить свои знания, но это прекратилось в их коллекционирование.

А нужно объединить навыки, знания и опыт в одно целое, создать нечто мощное, имеющее силу наглядности и убедительности.

Для чего?

Для воплощения своих убеждений. Даже не лично своих, а нескольких поколений. Твой дед дружил с петрашевцами, учился у ленинцев. Твой отец произносил слово «коммунизм» как символ веры. Он боролся с нэпманами и кулаками, мечтал доказать преимущество коммунистического хозяйства перед буржуазным и капиталистическим.

То, о чём мечтали отцы, должны совершить мы. Нам дано всё. Революция совершена, буржуазия сломлена, реконструкция народного хозяйств произведена. А мы… Что сделали мы?

Надо сделать так, чтобы любой человек, приехавший из капиталистических стран: рабочий, крестьянин, буржуа, и особенно молодёжь, увидев наше хозяйство, организацию быта и человеческих отношений, замер бы от восхищения перед неопровержимой сверкающей истиной и сказал: «Да, жить надо только так!». Чтобы убогой и серой показалась ему своя жизнь с холодильником и автомашиной, с обособленным бытом квартирных коробок, с назойливо-крикливой роскошью ресторанов, дешёвых и уродливых заведений.

Можешь ты это сделать, попугай с бестящими ответами на зачётах и оригинальными мыслями в дипломной работе?

Нет, нет и нет!

А раз «нет», то нечего делать в Тимирязовке! Решено! Я согласен получить диплом не раньше, чем получу стотыся рублей с гектара, будь то глина, песок, болото или лес.

Приговор вынесен (слава богу, не смертный!): исключение из института и изгнание в места отдалённые бессрочно, вплоть до…

Не ожидала ли его судьба Вечного Жида?.

Прощание с домом

Лёня всегда был камнем на сердце матери. Приступы его упрямства убивали её. Трудно было предвидеть, чем он увлечётся и что бросит. Из упрямства он мог отказаться ото всего, что доставляло ему удовольствие. Будь он таким уравновешенным, как старший брат, или сереньким, как младший, можно было бы быть спокойнее. Но, имея большие способности, он своим упрямством нарушал всякую систему.

Без пяти минут агроном, лётчик, налетавший больше двадцати часов на УТ-21, имевший 18 прыжков с парашютом, читавший Диккенса и Голсуорси без словаря, имевший пятый разряд каменщика, права водителя и разряд слесаря-механика, выступавший в прениях с профессором Корниловым – какой невероятный винегрет способностей!..

Вот почему Мария Лазаревна встревожилась, увидев нахмуренное лицо сына и чемоданы в его руках.

– Сдал зачёты и курсовую?

– Сдал.

– Ну как?

– С блеском. В доктора прочат.

– Ты что, ушёл из общежития? А как же прктика?

– Я, мамочка, еду в Сочи.

– Да что ты говоришь? Дали путёвку?

– Нет, я сам…

– Диким способом? Когда уезжаешь?

– Завтра утром.

– Я ещё не получила отпускных, но к вечеру достану денег.

– Не нужно, мамочка. Я еду на машине. Я еду на машине. Деньги мне будут не нужны. Я даже принёс тебе свою стипендию. Вещи я оставлю у тебя. Возьму только рюкзак.

– На машине – с рюкзаком! А как же без белья и костюма?

– Там, мамочка, пляж, а он исключает бельё и костюмы.

– Но там и «Кавказская Ривьера»2.

– А я её сторонкой обойду.

Мария Лазаревна не пыталась навязывать сыну свою волю, зная, что это ни к чему не приведёт, а лишние вопросы будут только раздражать сына. И пошла хлопотать насчёт обеда.

– Лёня, скажи, какую очередную глупость ты придумал? – спросил Витя, не отрываясь от книги. – Ведь ясно, что придумал глупость.

– Как сказал поэт, «Кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп»3. Это он сказал, ещё не зная тебя. Так что ты явление типичное.

– Ну, знаешь, за излишнюю оригинальность иногда дорого приходится платить.

– Платящий дорого, покупает выгодно, – сказал Лёня по-английски.

Братья замолчали.

Обед превратился в праздничный ужин, и весь вечер прошёл весело. Пирог и «наполеон» пришлись братьям по вкусу. Вина, как обычно, не было, но веселья было хоть отбавляй.

Лёня был в ударе. Он и раньше любил «кривляться», как говорил Витя, а с возрастом достиг в этом артистического совершенства. Он пародировал популярных артистов, закутавшись в простынь и встав на кушетку. Он прочёл «Сумасшедшего» Апухтина, потом изобразил пьяного, потом пел с Витей куплеты на злобу дня.

Утром Лёна надел рюкзак, поцеловал маму, ткнул кулаком в живот Витю, хлопнул младшего брата по плечу, чем проявл свои лучшие родственные чувства.

Когда Лёня ушёл, Витя сказал:

– А всё-таки я уверен, что Лёня придумал очередную глупость.

– Ну и пускай, – спокойно сказала мама. – Я знаю, что он никогда не сделает подлости.

* * *

В сквере Льва Толстого Лопухов подошёл к коренастому крепышу, одетому по-дорожному. Друзья своеобразно выразили приветствие друг другу.

– Лопухов!

– Рахметов!

– Готов?

– Готов.

– Значит – на север.

– Конечно.

– Может быть, ты передумаешь? Двинем вдвоём – веселее будет.

– Разве ты идёшь развлекаться? Дело серьёзное и моё. Решение моё не поспешное, и отменить его я не могу. Ты должен понять, что вдвоём нам будет тесно.

– Но ведь у нас разные объекты наблюдения.

– Ну что ж. Ты сможешь заметить то, что интересует меня, потому что это интересует нас всех. Значит мы увидим в два раза больше, а смотреть обоим одно и то же – непростительная трата времени.

– Добро! Значит через год – у Кирсанова? Ну, пока!

– Пока!

Приятели пожали друг другу руки и поспешили к трамвайной остановке, сели в трамваи с одним и тем же номером, но идущие в противоположных направлениях.

«Эх, как легко эти люди распоряжаются годами!» – позавидовал автор, у которого в запасе осталось не так уж много этих годов.

Лёня не обманул маму, сказав, что он едет на машинах. Он действительно ехал по направлению к Сочи на попутках.

Так студент Тимирязевской академии стал бродягой без определённых занятий, с неизвестной, а более того – непонятной целью.

Он не торопился в Сочи, и проезжал в день по пятьдесят-сто километров, а иногда пешком проходил всего пятнадцать-двадцать. Делал остановки на сутки, на неделю, на месяц. То в совхозе, то в колхозе, то на строительстве, то в полевом стане, то у чабанов, то у рыбаков. Везде он находил работу. Был то грузчиком, то трактористом, то слесарем, или просто нанимался пилить и колоть дрова. Везде его принимали охотно – как хорошего работника, который не боится пота и сложной техники, ценили как приятного собеседника, а он старался расспрашивать людей об из работах, о том, что удалось им сделать, а больше о том, что хотелось бы сделать.

Мария Лазаревна был спокойна за судьбу, здоровье и материальное положение сына. Когда кончились каникулы, а письма и переводы продолжали поступать по-прежнему, она начала волноваться, но объясниться с сыном было невозможно: каждое письмо приходило с нового места. Одно письмо пришло даже со штемпелем «Гусиная Лужа». Но и в Гусиной Луже он не задержался. Мама успокаивала себя: «Хорошо, что жив и здоров, а приедет – всё же отрыгаю».

Не угнаться и нам за ним, читатель. Не будем же мешать ему, а пожелаем счастливого пути

Жизнь Веры Павловны в родительском доме

Воспитание Веры Павловны было очень обыкновенное. Жизнь её до знакомства со студентом Лопуховым представляла кое-что замечательное, но не особенное.

Вера Павловна выросла в многоэтажном жэковском доме на Мытной улице. Таких однотипных домов, похоже расположенных, был около десяти. Они были настолько одинаковые, что даже не очень пьяный жилец мог лишь с трудом определить свой корпус. Поэтому каждый из этих домов пометили огромной двухметровой цифрой. На доме, где жила Вера Павловна, стояла цифра 5. Каждый дом был с четырьмя подъездами, выходившими на улицу, и четырьмя чёрными ходами, выходившими во двор – в то время неровный и замусоренный.

Во дворе от столба к столбу были натянуты верёвки, на которые вывешивали образцы мужского и дамского гардероба, зачастую весь интимные. Когда бельё стало исчезать, то его стали вывешивать на балконах, уже не для детального, а для всеобщего обозрения.

Верочке не разрешали играть во дворе и на улице, потому что вышедшие из квартир мальчики тотчас же становились уличными мальчишками. Как известно, при близком расположении к ним любые добродетели вяли, линяли, вообще подвергались смертельной опасности. Верочке разрешали гулять только с няней-гувернанткой, которая учила Верочку французскому языку и хорошим манерам. Сама гувернантка сумела сохранить свои женские добродетели и хорошие манеры образца 1913 года. Следовательно, давали воспитание с гарантией на прочность.

Потом Верочка стала посещать школу, уроки музыки и балетную школу, а гувернантку сменила приходящая репетиторша, которая учила Верочку английскому языку (учитывалась изменившаяся политика). Для Верочки покупались (доставались) билеты в зал Чайковского, на оперы, в театр, но тоже под наблюдением англичанки. Книги для Верочки покупались самые лучшие, то есть издания Кнебеля, Ефрон-Брокгауза – по выбору ещё англичанки, ещё более добродетельной и чопорной. В верочкиной библиотеке были сочинения Шекспира, Скотта, Диккенса, Голсуорси, По, Жюль Верна, Шеридана, Скриба, Дюма, Мюссе, Шатобриана.

От домашней работы Верочка была освобождена, ей даже запрещалось работать, и со всем хозяйством справлялась Матрёна, которую верочкина мать называла не иначе как «дурища».

Но если матери не было дома, а репетиторша задерживалась, Верочка охотно включалась в кухонную работу, при которой терялась гибкость пальцев и портилась фигура, что должно было отразиться на музыке, балете и все жизни Верочки.

Павел Константинович Розальский – отец Верочки – был управдомом жэковских домов и преуспевал на этом поприще. Это был плотный, видный мужчина с лицом и послужным списком, внушающими доверие. Жена его – Мария Алексеевна – считала его увальнем и нерасторопным: иной бы на его месте… Но Павел Константинович был не столько нерасторопным, сколько осторожным. На работе он был непреклонен, строго руководствовался инструкциями, и всё было в порядке. Для решения щепетильных вопросов его бухгалтер – доверенное лицо – заходил на квартиру к Розальскому, и там они решали некоторые детали работы: сколько рейсов можно сделать «на карандаш» и кому сколько причитается от этой операции.

Со своими сотрудниками он был в самых хороших отношениях, и они иногда запросто заглядывали к нему на квартиру. С иными он выпивал чашку чая, с иными по рюмочке увеселительных напитков, закусывая «чем бог послал». С богом у него отношения тоже были не испорчены, и бог посылал неплохие закуски, всегда кстати.

Разговор при этом был самый деловой и показывал, как люди болеют за свою работу. Говорили о том, как можно сэкономить материал и как рентабельнее освоить ассигнования. Из этих разговоров делался вывод: «Вот так-то будет в ажуре». И друзья убеждались, как важно работать рука об рука и как неудобно умываться одной рукой.

Розальские занимали всю правую секцию лестничного марша второго этажа, то есть пять комнат, кухню и ванную, и были не контабельны с остальными жильцами. Это требовало некоторой юридической ловкости, но она была у супругов Розальских. Эти тонкости недоступны людям обычной категории, но Розальские учли всё до тонкости и были неуязвимы: юридически они были разведены и дети поделены – получались два семейных квартиросъёмщика. Это давало право на две комнаты каждой семье; пятая комната был записана за братом Константина Павловича, который служил лесничим под Вологдой. Пока Верочка была маленькой, она жила в «дядиной» комнате, а потом эта комната так и стала называться верочкиной.

Павел Константинович дважды в год совершал ритуал священнодействия перед Первым мая и под Новый год. Он доставал несколько сберегательных книжек и пачки трёхпроцентного займа, подсчитывал, записывал, щёлкал на счётах. Эти подсчёты доставляли ему видимое удовольствие.

– Ну как? – спрашивала Мария Алексеевна.

– Да ничего. Тысчонок несколько осталось.

– Десяти не набрал?

– Да около того. В общем, проживём.

У Марии Алексеевны был свой капиталец, но учитывала она его чаще, то радуясь, то вздыхая.

Мария Алексеевна – худощавая, крепка, высокого роста, с калейдоскопически выразительным лицом, которое то расплывалось приторно-приветливой улыбкой, когда она говорила: «Что изволите?», то делалось надменно суровым, когда она цедила сквозь зубы: «Ну, уж это извини-подвинься», но выражало лютую злобу, когда говорила: «Накося выкуси!». Существовали многие промежуточные нюанс, и пользовалась она ими безошибочно.

Но Верочке запомнилось одно выражение лица матери, когда она возвращалась домой с пьяными помутневшими глазами и отекшим лицом, потерявшим свою выразительность. Она заходила в комнату, где семья собиралась на ужин, смотреть телевизор или просто почитать журналы. Не стесняясь никого, Мария Алексеевна поднимала подол, запускала руку в рейтузы и вынимала свёртки с ветчиной, сёмгой, икрой и другими продуктами. Верочке это было противно до омерзения, она отворачивалась, опускала голову.

– Ты, Верка, чего рыло-то воротишь? Не нравится?.. А это нравится? – говорила она, доставая из-за пазухи плитки шоколада, конфеты, жестяные коробки с халвой или консервами. – То-то! Подохните вы без меня!

Во время войны Мария Алексеевна работала в пивном киоске и была довольна судьбой. Здесь она познакомилась с Павлом Константиновичем, и они поженились. Соседи Павла Константиновича с первых дней войны ушли на фронт (и чего им не сиделось?), да так и не вернулись, и Розальские заняли всю секцию.

Работать теперь в пивном киоске уже казалось неприличным, и Марии Алексеевне удалось поступить заведующей буфетом в Химкинском порту. Но идеалом земного счастья она считала работать в ресторане «Хотель Савой», а тем более заведовать буфетом в Интуристе. Связи у неё были, но мешало незнание иностранных языков.

Зато для дочери она не жалела средств, учила и французскому, и английскому языкам. Как мать она мечтала воплотить в дочери свой идеал – приспособив её к доходному месту. Ещё мечтала выдать её замуж за… Тогда и самой можно в Кремлёвском буфете похозяйничать. Мечта Марии Алексеевны не было оторвана от Земли. Кроме родительских чувств здесь были и коммерческие расчёты. В дочери она видела доходную статью и не жалея вкладывала в это предприятие деньги. От этого было немало волнений и тревог, так как фирма могла отказаться неплатёжеспособной.

Когда Верочке было десять лет, мать, отправляясь с ней на рынок или в магазин, частенько награждала её подзатыльниками.

– Что ты шагаешь, как на ходулях? Не гнутся у тебя ноги, что ли? Господи, в кого уродилась такая уродина – ни кожи, ни рожи? Да и рожа-то какая-то цыганская. Умывайся ты тёплой водой да рожу-то на ночь кремом мажь! Такую-то тебя и лифтёршей аль гардеробщицей не возьмут к иностранцам. Да и замуж-то разве за кузнеца колхозного можно выдать.

Из этого можно понять, что Верочка росла дурнушкой. Вытянулась в длину, худая да плоская, как доска. Смуглое лицо и длинный нос делали её похожей на цыганку. Губы были пухлые, а нижняя губа даже толстая, безвольно опустившаяся вниз.

– И в кого у тебя такой паяльник? А губы-то – словно поганая муха укусила.

Однако к пятнадцати годам бывает так, что детская красота пропадает, а дурнушка, как гадкий утёнок, становится красавицей. Верочка пополнела, оформилась, природная грация, отработанная балетом, подчёркивала изящество фигура. Нос стал классическим римским, а такие губы, как у Верочки, можно было встретить только у античных статуй.

Когда Верочке исполнилось шестнадцать лет, Мария Алексеевна начала наряжать дочь и, когда позволяло время, сопровождала её в театр и на концерты. Там она безбожно спала, но одну Верочку никуда не пускала.

– Лаком кусок. Охотников-то много найдётся, да не по губам конфетка!

Дочери она говорила:

– Ты, Верочка, не сердись. Ты дитя неопытное, тебя любой краснобай-прощелыга улестить может. Вот выйдешь замуж за стóящего человека, тогда полная тебе воля. Мужа обманывай сколько хочешь, только в руках держи. А до этого ни о каких там фиглях-миглях и думать не смей!

Так под неусыпным надзором доросла Верочка да шестнадцати лет. Окончив десятилетку, она поступила в институт иностранных языков. Как-то пришла Мария Алексеевна в институт, насмотрелась на узкие брючки и широкоплечие пиджаки и растревожила своё сердце: «Здесь одни бандиты! Нет, тут Верочку, пожалуй, не убережёшь, а ещё год дотянуть надо: тогда уже постараюсь в Интурист протолкнуть».

Но вскоре на горизонте появилось новое действующее лицо, которое изменило курс семейной политики.

Однажды в гости к Павлу Константиновичу пришёл майор интендантской службы Михаил Иванович Сторешников, человек лет тридцати. Уверенность его действий показывала, что человек крепко сидит на своём месте.

– Я к вам, Павел Константинович. Небольшое дельце. Мне до зарезу нужны десять тонн цемента.

– Если бы я их имел! Посмотрите сколько требований, а мне даже глаза просителям запорошить нечем.

– Знаю, Павел Константинович, что у вас ни килограмма не числится. Но ведь могут оказаться где-то забытые десять тонн. Лежат себе где-нибудь в котельной. А вдруг ОБХСС заглянет? Лучше заранее вспомнить.

– Откуда у вас такие сведения?

– Дело военное: разведка, связь и донесение. А за такие донесения мы наличными платим. И вообще мы платим наличными.

– Не знаю, не знаю. Не помню, чтобы у меня такие запасы были. Но загляните вечерком ко мне на квартиру, я осмотрю все закоулки.

– Нет уж, увольте! Я человек семейный, квартира у меня отдельная, а в ресторане, знаете, всякие…

– ОБХССовцы, – докончил Михаил Иванович. – Я не возражаю. Вы что предпочитаете пить?.. Так значит в 20.00, корпус 5, квартира 16.

Посещение Михаила Ивановича Сторешникова произвело в семье Розальских большой фурор. Шофёр внёс чемодан и передал его Марии Алексеевне. Она по достоинству оценила содержимое: «Солидный мужчина, не хочет на даровщину. Моему идолу потрафляет, однако ничего не забыл: мужчинам – коньяк, даме – кагор, девушке – рислинг, даже Феде шоколадная бутылочка с ромом; лимоны, шпроты, конфеты – всё высшего сорта».

Верочка, как видно, произвела на Михаила Ивановиче сильное впечатление. Он шутил и недвусмысленно ухаживал за Верочкой. О деле ни слова. Только одевая плащ, он, продолжая шутки, сказал:

– Павел Константинович, какая цифра вам больше всего нравится?

– С детства люблю пятёрки.

– Хорошая цифра! Но мне в детстве нередко перепадала двойка, а тройка с минусом вполне меня удовлетворяла. Так во сколько часов удобней прислать машину? Подержите, пожалуйста, свёрток. До свидания!

На этом знакомство Сторешникова с Розальскими не прекратилось. Теперь оно цементировалось явным ухаживанием за Верочкой.

На Первое мая Сторешников пригласил Розальских в ресторан «Москва». Первый день в этом году был открыт ресторан на крыше. Чудесный вид ночной Москвы. Столик заказан на 8 часов. За Розальскими была прислана автомашина – необычайный «Хорх».

Каждый по-своему оценил этот вечер и обстановку ресторана.

Павел Константинович ел не с наслаждением гурмана, а больше возмущался: «Эта курица со всеми потрохами стоит полтора рубля, а здесь отрубили кусок, назвали чахохбилем и берут 4 рубля 84 копейки – дороже барана. Выходит, что 3 рубля 33 копейки за шик берут. Огурец несчастный дороже, чем ананас на Арбате.

Мария Алексеевна оценивала всех людей по их костюмам, официанток – по их манерам, но видела и закулисную сторону ресторана: «Здесь меньше пятёрки и швейцару не дашь. Интересно, сколько официантки дают завбуфетом?».

– Вот где золотое дно! – думала Мария Алексеевна.

– Вот где грязное болото! – думала Верочка.

– Вот где шикарные люди! – думала Мария Алексеевна.

– Вот где пошлые люди! – думала Верочка.

Михаил Павлович поздоровался с парочкой, сидевшей за соседним столиком. Мария Алексеевна оценила и это знакомство: «Вот с каким людьми знакомство-то водит. Заграничные штучки!». Сторешников представил своих знакомых:

– Это Серж – работник министерства внешней торговли и его подруга Жюли – парижанка.

Серж подозвал Сторешникова и что-то спросил его по-английски. Выслушав ответ, Серж сказал по-русски:

– А у тебя губа не дура.

Жюли что-то спросила Сержа по-французски, и он ответил ей. Вдруг Верочка встала и пошла. Мария Алексеевна кинулась за ней.

– Ты что это? Какая муха тебя укусила?

– Я уйду, мама.

– Не дури, мерзавка!

– Как хотите, ругайте, но я уйду.

Розальские поспешно распрощались и ушли.

Серж удивлённо спросил Сторешникова:

– Ты говоришь, что это твоя новая любовница? Почему же она так поспешно ушла?

– Разве не понимаешь, Серж, – праздничный ужин, семейный конвой… Разве при них повеселишься?

– Она говорит по-французски? – спросила через Сержа Жюли.

– Она учится в институте Инъяза, но, кажется, на английском факультете.

– Тогда скажи ему, что он – подлец. Она поняла наш разговор и оскорбилась. Это чистая душа, а он – подлец! Переведи ему это.

– Ты, братец, влип! – перевёл Серж. Я рассказал Жюли, что эта девушка – твоя любовница, а Вера Павловна, очевидно, всё поняла.

– Скажи своей Жюли, что в следующее воскресенье я приглашаю вас на пикник. Пусть она посмотрит, куда уходят влюблённые пары. Держу пари!

– Принимаю. Проигравший оплачивает расходы.

* * *

Михаил Иванович Сторешников понял, что главной пружиной в семье была Мария Алексеевна. Именно ей он и нанёс визит на следующий день в ресторан Химкинского порта, тактично выбрав время, когда Мария Алексеевна сменялась с дежурства. Он пригласил её поужинать вместе в этом же ресторане, чем несколько угодил её самолюбию. Пусть смотрят, с каким человеком она водит знакомство. Михаил Иванович не скупился на угощения. За ужином он пригласил чету Розальских на пикник в Серебряный Бор.

– Компания будет небольшая: Серж и Жюли, и ещё два товарища с подругами. Один из министерства иностранных дел, другой из аппарата Верховного Совета – снабженец.

– Да удобно ли будет, Михаил Иванович? Все люди молодые, парами, а я – так, сбоку припёку. Павел-то Константинович наверняка не поедет.

– «Слава богу», – подумал Сторешников, а Мария Алексеевна продолжала:

– Верочка одна ни за что не поедет, совсем ребёнок, а я только мешать буду.– Вы правы, Мария Алексеевна, неудобства, конечно, есть. Но что же поделаешь, если я опоздал жениться.

– Так уж и опоздали! – с лукавой улыбкой сказала Мария Алексеевна.

– Не опоздал, а не торопился. Не находилось девушки по сердцу. Я, Мария Алексеевна, за первой встречной не побегу. Мне нужна особенная подруга, на всю жизнь. Мне приходится бывать в правительственных кругах, среди иностранцев, и за границу ездить придётся. Мне нужна подруга скромного воспитания, образованная, а такую нелегко встретить. Вот Вера Павловна… Я, правда, мало знаком с ней, но я человека с первого взгляда вижу. Вот вы, например, Мария Алексеевна, разве вам пассажиров обслуживать, которые пересчитывают копейки – хватит ли на билет и останется ли на метро? Разве такие клиенты понимают что-нибудь в блюдах и сервировке? Им что шницель по-венски, что мясо по-деревенски, лишь бы дёшево было. Вам с вашими способностями в Кремлёвском буфете работать, международные банкеты обслуживать.

Насчёт Веры Павловны не сомневайтесь, в обиду не дам. Я должен извиниться перед вами за вчерашнее, но вины моей здесь нет, а людям своего ума не навяжешь. Жюли – прекрасная женщина, но у них, у французов, если не женат, то любая подруга и даже знакомая считается вроде как любовница. У них и слова-то такого нет, как «подруга» или «знакомая». Вере Павловне это могло показаться обидным, ведь она ещё так молода. Мало, Мария Алексеевна, французский язык понимать, главное – людей понимать надо. Так уж вы, Мария Алексеевна, попросите извинения у Веры Павловны. Сам-то я, поверьте, робею.

«Втрюхался, голубчик, – подумала Мария Алексеевна. Не робкого десятка чадушка, а коль робеешь, то это нашему козырю в масть. Не будет дурой Верка, будет в руках держать голубчика».

– Ну что ж, Михаил Иванович, не буду вам отказывать, да и Верочке пользительно будет с хорошими людьми познакомиться, свет увидеть. Не буду разбивать вам компании, а чтобы мне не играть в «третий лишний», буду около вас как буфетчица.

– Мария Алексеевна, я знал, что вы умная женщина, но такой тактичности, признаться, не ожидал. Вот вам пятьсот рублей, закажите основные закуски, наймите двух официанток, чтобы самой не бегать. Вина и деликатесы мы привезём на машинах. Машину за закусками и сервизами пришлю в воскресенье к 9 часам утра, а за вами к 9 часа заеду на машине.

Вечером Мария Алексеевна сказала Верочке:

– Верочка, закажи к воскресенью самое лучшее платье. Я тебе приготовила суприз – поедем на пикник с такой компанией, что закачаешься. Всё для тебя, дурочка, последние деньги не жалею. Одной гуверняньке сколько переплачено, а фортопианьщику, а балерине!.. Ты это не ценишь, неблагодарная. Обидел он тебя, что в ресторан пригласил? Честь тебе, дура, делает.

– Да знаешь ли ты, мама, какого они обо мне мнения? Знаешь ли, зачем Михаил Иванович, меня напоказ выставляет?

– Мало ли что люди не наговорят. Всего не переслушаешь. Может, они это из зависти говорят.

– Нет, я не поеду.

Мария Алексеевна вспыхнула.

– Ты у меня поломайся, поломайся, мерзавка! Человек тебе почти делает предложение, а ты морду воротишь!

– Нет, предложения вы от него не дождётесь. Да и пикник этот не с доброй целью затевается. Ему новая игрушка нужна, прежние-то надоели. Нет, мама, не нужен мне такой жених.

– А какой жених тебе нужен?! Снюхалась с кем-нибудь под воротами. Да я тебе патлы выдеру, из личика твоего отбивную сделаю. Уж я подам этому хахалю твою морду всмятку – оба довольны будете.

Не удержалась Мария Алексеевна и рванула дочь за волосы, но только раз и слегка.

– Нет у меня никакого хахаля, но и любовницей Михаила Ивановича не буду!

– Никто тебя в любовницы и не прочит. Разве я не хочу тебе счастья? Разве я дам тебя в обиду? Для того и сама еду. Если не предложение, то я его, голубчика, в бараний рог скручу. В мешке в ЗАГС принесу, за виски к столу-то подведу, да ещё рад будет. Да нечего с тобой долго говорить, и так лишнего наговорила. Девушкам не следует много знать, это материно дело, а она ещё ничего не понимает. Знает, что есть любовь, а что это такое представления не имеет. И я знаю, что такое автомобиль, а доведись – баранку крутить не сумею, не говоря уж о том, чтобы мотор наладить. Любовь-то она посложнее мотора будет, но в ней-то я разбираюсь. Подумай, разве убудет тебя, если в компании посидишь? Ну, будешь делать, как я велю?

– Да, буду.

– То-то! Пора за ум взяться. Побойся бога, да пожалей мать.

Прошло минут пять.

– Верочка, ты на меня не сердись. Я из любви к тебе бранюсь, тебе же добра хочу. Ты не знаешь, как дети милы матерям. Девять месяцев тебя в утробе носила! Ты уж отблагодари, Верочка, будь послушна. Сама увидишь, что к твоей же пользе всё делаю.

Пикник был организован великолепно, даже с точки зрения Жюли и Сержа. Место было выбрано на редкость живописное. Грузовая машина доставила, а солдаты установили палатку типа полевого госпиталя для отдыха и на случай плохой погоды. Вторая палатка служила буфетом и кухней. Любителей каши с дымком здесь не было. Закуску и сервировку Мария Алексеевна подготовила лучше некуда. Здесь было всё: от тонких блюд до свежих овощей и фруктов. Участники пикника привезли с собой вина лучших иностранных марок. Марию Алексеевну пригласили в общий круг, чем польстили сверх всякой меры.

– Смею спросить, Мария Алексеевна, вы какие вина предпочитаете?

– Я, Михаил Иванович, признаться вам сказать, почти что не пью. Не женское это дело.

«Оно и по роже видно, что не пьёшь», – подумал Сторешников.

– Конечно, так, Мария Алексеевна, но французские вина тонкого изготовления. «Мараскин» даже дети во Франции пьют. Просто не вино, а можно сказать, сироп. А вот перед гусем с провансалем полагается рюмочку виски. Это очень полезно. Англичане – не дураки. А перед салатом «Весна» надобно выпить эль. Это всё равно что пиво. Попробуйте, Мария Алексеевна

– Если вы говорите – пиво, позвольте, пива почему не выпить.

«Господи, сколько бутылок! Ах, какая я глупая. Вот она, жизнь-то! Тысячи рублей в полгода не заработаешь, а тут на один пикник эту самую тысячу, как гривенник, вынули. А славная эта эль – и будто кваском припахивает, и сила есть. Хорошая сила есть. Когда Верку с Мишкой окручу, водку брошу, всё эту эль буду пить».

Перед заливной осетриной пришлось выпить коньячку, а перед тортом – мадеры. Перед мороженым Серж составил коктейль, а дальше уже Мария Алексеевна ничего не помнит. Однако чинно, благородно, ушла в палатку и уснула.

А компания продолжала веселиться. Жюли изображала Кармен, пела народные песни репертуара Пти-Пари и испано-цыганские напевы. Потом попросили спеть Веру Павловну. Она не упрямилась. Ей очень нравилась Жюли, и Верочка всё время держалась около неё. Жюли подала Вере Павловне гитару, и та прекрасным меццо-сопрано спела песню «Меж высоких хлебов затерялось». Жюли была в восторге.

– Вы – актриса. В Париже вас осыпали бы цветами и золотом. Спойте ещё. Спойте самую любимую вашу песню. Знаете, такая песня бывает одна. В ней – душа человека.

Вера Павловна с глубоким чувством спела песню Кольцова «На заре туманной юности». Когда она пела последние строки:

Жюли была в восторге и тоже была растрогана до слёз.

– Боже, как очаровательны русские песни! Сколько в них грусти… А мы, французы, даже о грустном поём весело.

– Милая Жюли, я не была во Франции, но люблю французский язык, французскую литературу, французское искусство. Вы говорите, что в Париже меня осыпали бы цветами и золотом, но Беранже дал прекрасную песню о судьбе актрисы. И Вера Павловна спела по-французски песню о нищей актрисе. С последними словами песни «Подайте милостыню ей!» и последними аккордами гитары Жюли не выдержала, зарыдала и обняла Веру Павловну.

– Милая девочка! Кабы вы знали, как милы мне! Пойдёмте в лес. Мне противна эта компания. Мне хочется полюбоваться чистой природой и вашей чистотой.

Они направились к берёзовой роще. Сторешников хотел присоединиться к ним, но Жюли сказала Сержу:

– Переведите этому болвану, что мы уговаривались наблюдать, куда ходят влюблённые пары, но смотреть, куда ходят после обеда дамы, уговора не было, чёрт возьми!

Серж захохотал.

– Вернись, Мишель! Твоё божество – человек, и ничто человеческое не чуждо ей.

Сторешников смутился и вернулся обратно. Вера Павловна покраснела.

– Простите, милочка, но с этими подлецами только так и можно разговаривать. О, как они подлы! Ведь вы в защиту своей родины спели мне Беранже. Я понимаю вас и знаю, что у вас это невозможно. Я знакома с Барсовой. Она с возрастом потеряла всё, как женщина и актриса. Она стала совсем не такой, как была, но, бог мой, как она счастлива в своей старости, окружённая молодыми талантами. Вы не потерпели, чтобы даже тень упала на честь вашей родины, а эти люди готовы продать всё: родину, честь совесть… Впрочем, продавать то, чего нет, невозможно. У них не ни чести, ни совести, остаётся продавать родину. О, они прекрасно знают, для чего я приставлена к ним нашим посольством.

Милое дитя, вы удивляетесь и смущаетесь, слушая меня, наблюдая мои поступки. Но я на своём месте, то есть в грязи. Но почему вы здесь? Гнусные люди! Я была два года уличной женщиной в Париже, я полгода жила в доме, где собирались воры, но они не были так низки. Они брали излишки у богачей, но не смели прикасаться к святыням. А у этих людей нет ничего святого, ни родины, ни идеи.

Боже мой, в каком обществе я вынуждена жить! За что такой позор мне, боже? Я слабая женщина! Голод я умела переносить, но в Париже так холодно зимой. Холод был так силён, обольщения так хитры. Я хотела жить и любить. Ведь это не грех, о боже, за что же ты так наказываешь меня. Вырви меня из этого круга, из этой грязи! Дай мне силу сделаться опять уличной женщиной в Париже, я не прошу у тебя ничего другого, но освободи меня от этих людей! Моя судьба разбита, но зачем вы здесь, милое дитя?

Вера Павловна рассказала о требованиях своей матери.

– Милое дитя моё, – сказала Жюли, – ваша мать очень плохая женщина. Она хочет продать свою дочь ради удовлетворения своих чувств. Ведь вы не любите Мишеля?

– Я ненавижу его.

– А знаете программу этого пикника? Её гвоздём поставлена ваша честь. Мишель держал пари, что он уединится с вами и докажет, что вы – его любовница. Мишель не остановится ни перед чем, он способен на любую подлость. Но вы не бойтесь его – он подлец. Слово «ляш» переводится у вас как трус и как подлец, но мы, французы, не делаем различия между этими понятиями и знаем, что если человек подлец, то он и трус. Я предупредила вас, и вы можете отомстить ему, унизить его, показать всё его ничтожество. Возьмите вот эту штучку.

И Жюли достала и дала Вере Павловне бельгийский браунинг.

– Но я не умею стрелять.

– Милое дитя, стрелять не придётся, он же «ляш». Остальное вам подскажет женское чутьё.

Когда Жюли и Вера Павловна вернулись к компании, здесь уже шёл деловой разговор о том, где и как надо «подмазать», «подбросить», «протолкнуть», «утрясти».

– Друзья, это наконец становится скучным. Вы портите пикник своими коммерчески-блатными разговорами. Неужели у вас, Михаил Иванович, нет других интересов в жизни, кроме как добывание и расходование денег?

Сторешников с недоумением посмотрел на Веру Павловну охмелев�