Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось

Глава 1

Для чего язычникам говорить: «где же Бог их»?

Бог наш на небесах; творит все, что хочет.

Псалтирь, 113:10–11

Красна, 10 мая 1944 года.

Бой барабанов – вот звук, который навсегда изменил мою жизнь, но, когда он прозвучал, я его почти не заметила. Барабаны били глухо, где-то вдалеке. Они стали фоном истории, которая разворачивалась в моем разуме. Я погрузилась в мечты и размышления. Рядом со мной журчал ручей, гудели стрекозы, ветерок играл узкими листьями плакучей ивы – таким был нежный оркестр звуков, который погружал в мир, где все хорошо и ничего не происходит. Но потом раздалось: «Бумм!» И снова. И снова. Наконец, я услышала. Барабаны? Почему кто-то бьет в барабаны посреди дня?

Я повернулась в направлении звука и увидела двух марширующих венгерских солдат. На шее одного из них, словно ожерелье, висел барабан, и он изо всех сил бил в него. Другой в одной руке нес трубу, а в другой мегафон.

– Всем евреям собраться на городской площади! – кричал он. – Внимание! Внимание! Всем евреям собраться на городской площади.

Ох уж эти венгры! Они вечно пытаются установить контроль над нашим маленьким городком и доказать, что они здесь хозяева. Но это не так. Мой городок, Красна, располагается на границе Венгрии и Румынии, и две страны дерутся за нас, словно дети за игрушку. Я бы тоже поборолась за свой городок – он такой красивый! Скалистые горы окаймляют горизонт, словно огромные крепости, а речка опоясывает наш городок, словно ров перед замком. Может показаться, что река могла защитить нас, но венгры пришли четыре года назад. И с того времени все как-то изменилось. Впрочем, мы к этому уже привыкли.

На городской площади собрались десятки людей. Все о чем-то переговаривались. Могло показаться, что приближается праздник, но никаких уличных прилавков не было, и все столпились вокруг платформы, возведенной возле церкви. На импровизированной сцене стоял жандарм с мегафоном.

– Евреи, внимание! Евреи, внимание! – кричал он.

На площади собрались очень многие, не только евреи. В углу я увидела свою младшую сестру. Лия пришла с подружками. Тут же был и мой брат Ехезкель с учениками из иешивы[1]. Я увидела мамину лучшую подругу Эмму Кокиш, но мамы нигде не было.

– Я сказал, внимание! – рявкнул жандарм.

Разговоры стихли.

– Все евреи должны разойтись по домам и собрать чемоданы. Брать можно только одежду и еду. Все ценности следует оставить дома – это очень важно. – Жандарм рассмеялся. – Мы будем проверять, на месте ли ценности. Если их не окажется, последствия будут весьма печальны. Расходитесь по домам и собирайтесь. Будьте готовы к скорому отъезду. Приступайте! Вам нужно подготовиться!

Он отложил мегафон и сошел с платформы. На площади вновь зашумели, но на сей раз как-то растерянно. Меня замутило, и пришлось сглотнуть.

Мы с сестрой вместе пошли домой. Лия нахмурилась, в темных глазах плескался страх. Ей было 17 лет, ровно на 17 месяцев меньше, чем мне, но при этом она точно была раз в семнадцать умнее меня.

– Что все это значит? – спросила Лия, когда мы шли по двору.

– Не знаю, но мне страшно…

Мама была дома, что-то готовила на кухне в кастрюле, которую, похоже, только что вытащила из уличной печи.

– Где вы были? Почему вы так расстроены?

– Ты не слышала барабанов, мама? – спросила Лия. – Всех евреев собрали на городской площади. Жандарм сказал, что нам следует собрать чемоданы, а все ценности отдать жандармам.

– Там весь город был! – воскликнул Ехезкель.

Прежде чем войти в дом, он тщательно вытер ноги о коврик и отряхнул свою куртку. В 13 лет он начал превращаться в мужчину, но все еще оставался настоящим мальчишкой.

– Здесь ничего не слышно – в печи трещат поленья. Вот сделала нам хлеб – похоже, придется его упаковать…

– Как думаешь, чего они от нас хотят? – спросила я.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Но точно ничего хорошего.

Мы с Лией и Ехезкелем озадаченно переглянулись. Неожиданно мама, не говоря ни слова, подошла к шкафу и вытащила с верхней полки чемодан. Она сняла с вешалок все платья и разложила их на столе. Вдали раздавался низкий, зловещий барабанный бой. Солдаты барабанили где-то вдалеке, и мы мгновенно начали двигаться под ритм барабанов.

– Наденьте лучшее, – сказала мама. – Что бы ни случилось, мы должны быть хорошо одеты. Да, и кофты не забудьте.

Мама передала нам всю одежду из шкафа. Мы с Лией аккуратно раскладывали вещи на столе, складывали и убирали в чемоданы. Руки мои дрожали. Так странно было собираться, не зная, куда. Час назад мы никуда не собирались.

– Мама, твое обручальное кольцо! – воскликнула я.

Это была единственная наша ценность. Папа покупал это кольцо, когда просил маминой руки. И хотя он умер уже тринадцать лет назад, мама каждый день смотрит на это кольцо. Я представить не могла, что маме придется оставить единственное, что напоминает о папе, венграм.

– Мое кольцо? – переспросила мама, глядя на руку. – Неужели они потребуют, чтобы я оставила свое обручальное кольцо?!

– Наверняка, – сказала Лия. – Они сказали: «Если ценностей не окажется, последствия будут очень печальны».

Голос Лии дрогнул. Мама широко раскрыла глаза и сглотнула.

– Они так сказали? – спросила она.

Меня охватила настоящая ярость. Венгры лишили маму работы и дома, но они не могут лишить ее того, что так много значит для нее.

– Быстро, давай его сюда, – сказала я, протягивая руку. – Я зашью кольцо в подплечник своей кофты.

Мама стянула кольцо с пальца и отдала мне. Я взяла его и села за швейную машинку. Ситуация казалась безумной – зашить единственную нашу ценность в собственную одежду. Я распорола плечевой шов на кофте. Мама и Лия твердили, чтобы я поторопилась. В таких условиях сумела сделать все так же быстро и хорошо, как обычно работала сестра. Распорола подплечник, положила кольцо внутрь подушечки и тщательно зашила. Швы получились идеальные, но мама не смотрела. Она расхаживала по комнате и тщательно укладывала вещи в чемодан: муку из шкафа, стопку небольших полотенец, простыни с постелей.

– Одевайтесь, – скомандовала она, протягивая нам одежду. – Давайте свою одежду сюда, сложу в чемодан.

Я надела бело-синее платье из прекрасного льна – мама когда-то заказала его из Англии. Крупные складки были идеально отглажены. Может быть, лучшей швеей в нашей семье была Лия, но я умела гладить так хорошо, что складками на наших платьях можно было порезаться.

Мы с Лией передали нашу одежду маме и смотрели, как она укладывает вещи в чемодан.

– Надевайте кофты, – указывая на них, велела мама и забарабанила пальцами по столу.

Сердце мое заколотилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Я натянула кофту на плечи. Казалось, что кольцо, зашитое в правый подплечник, весит целую тонну…

– Мама, – жалобно сказала я. – Я не могу нести кольцо. Забери его, мамале[2].

Мама на меня не смотрела, лишь еще громче забарабанила по столу.

Я сняла кофту и сразу же уселась за швейную машинку. Распорола подплечник, вытащила кольцо, не говоря ни слова, вышла на двор и направилась к сортиру. Солнце блеснуло на бриллианте, отбрасывая радужные блики. Я открыла дверь и швырнула мамино кольцо со всеми его радугами прямо в выгребную яму. Если маме нельзя сохранить кольцо, то венграм оно не достанется.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но когда вернулась в дом и уселась рядом с мамой, Лией и Ехезкелем, то ощутила странное спокойствие. Мы ждали.

Дверь внезапно распахнулась. Держа ружья наперевес, в комнату вошли два жандарма. Никогда прежде ружье на меня не наставляли. Сейчас же я смотрела в маленькое отверстие в дуле ружья, на злобное лицо жандарма и ощущала какое-то тянущее чувство внизу живота.

– Выходите! Берите свой чемодан!

Мама поднялась, взяла чемодан. Словно во сне, я смотрела, как она тащит его к дверям. Жандармы обошли весь дом, заглянули под кровати и под стол.

– В этой крысиной норе нет ничего хорошего… Надо их обыскать – может, они что-то спрятали, – твердили они. – Живо! Выходите!

Выходя из дома, я споткнулась о порог. Две еврейские семьи, с которыми мы жили в одном дворе, Розенберги и Брахи, уже были на улице. Несколько соседей вышли посмотреть. Одна женщина еще вчера просила у нас яйца, а с детьми другой я сидела целую неделю в качестве няни. Но сейчас, глядя, как жандарм подталкивает меня ружьем, они улыбались. Мне стало безумно стыдно.

– Все сюда! – скомандовал офицер, подталкивая господина Розенберга ружьем, и тот, спотыкаясь, зашагал вперед. – И вы сюда! – приказал офицер нам. – Встать здесь!

Мы подчинились. Когда на тебя наставлено ружье, выбора не остается. Розенберги встали рядом, дети быстро их окружили.

– Слушать внимательно! – громко произнес офицер, который толкнул господина Розенберга. – Мы должны убедиться, что у вас нет никакого оружия. Не проверить было бы глупо, а мы не глупцы. Сейчас мы вас обыщем на предмет оружия.

Он подошел к господину Розенбергу, который широко развел руки, чтобы показать, что они пусты.

– Нет, нет, жалкий, мелкий еврейчик, ты мне не нужен, – заявил офицер. – Я обыщу дам.

Мальчишки, наблюдавшие за происходящим, захохотали. Офицер повернулся к ним.

– Мы должны обыскать этих прекрасных дам, чтобы убедиться, что они ничего не прячут, верно?

– Как пить дать! – крикнул один из мальчишек.

Офицер положил руку на плечо одной из девочек Брах, Лютчи. Девушка задрожала.

– Ну же, детка, – сказал жандарм. – Мы должны убедиться, что у тебя нет оружия.

Он потянул ее в сторону, потом схватил ее сестру, Мириам, и потянул ее туда же. Потом они увели близнецов Розенбергов, Сури и Иди, а потом вернулись за нами с мамой и Лией.

– Вам лучше не иметь ни оружия, ни тем более ружей!

При этих словах наблюдатели громко расхохотались. Спрятать на себе ружье было так же просто, как, например, теленка, и все это прекрасно понимали.

– Вы не можете так поступать! – вскрикнул господин Розенберг.

Офицер резко обернулся.

– Нет? Я не могу? Ну смотри же!

Он развернулся к женщинам.

– Снять одежду, дамы! – Никто не шелохнулся. – Я сказал, немедленно!!!

Соседи сделали шаг вперед. Под их пристальными взглядами я буквально окаменела. Я не могла поверить, что это происходит со мной. Мне казалось, я смотрю на происходящее сквозь грязное стекло. Никогда прежде мне не приходилось ни перед кем раздеваться. Мы с Лией даже друг перед другом не раздевались, хотя всю жизнь жили в одной комнате и спали в одной кровати. Даже в нашей однокомнатной квартире мы всегда инстинктивно понимали, как можно раздеться в приватной обстановке. Все вокруг меня закружилось, как стая ворон. Я слышала птичий грай – смех, крики, детский плач сливались в оглушающий шум, видела круглое дуло ружья ближайшего жандарма. Словно во сне, я начала расстегивать платье. Когда прохладный воздух коснулся кожи, мне показалось, что попала в ледяной колодец. Был слышен смех присутствующих, но думала только о том, что рука моя обнажена. Я запуталась в пуговицах и почувствовала, что сгораю от стыда – платье соскользнуло с тела и упало на землю. Вокруг талии у меня был обмотан фланелевый шарф – я с детства страдала ужасными болями в животе, после которых страшно слабела. Помогал только шарф, который всегда наматывала на талию, прежде чем одеться. Сейчас его пришлось разматывать.

– Быстрее! – крикнул кто-то, и мальчишки принялись хохотать и орать: – Быстрее! Быстрее, еврейка!

– Ты не слышишь? Мы сказали, быстрее! – офицер провел дулом по моему бедру.

Я залилась краской и быстро стянула белье. Меня всю трясло.

– Посмотрите-ка, голые еврейки! Только посмотрите на них!

– Никогда не думал, что мне так повезет! Голые еврейки!

– Посмотрите-ка на них!

Голоса становились все громче. Щеки мои пылали. Воздух холодил кожу. Я смотрела только в землю.

Один жандарм подошел ко мне и принялся ощупывать. Он поднял мне руки, пробежал пальцами по телу и за ушами. Была заметна ухмылка на его лице. К глазам подступили слезы. Подступили, но не пролились.

– На рыжей ничего, – крикнул жандарм. – Ничего опасного!

Он перешел к следующей девушке. Я слышала, как хохочут соседи. Мое тело было выставлено напоказ. Оно больше не мое.

Когда обыск закончился, нам разрешили одеться. Я натянула свое красивое, отглаженное платье – оно было помятым и грязным.

– Марш вперед! Стройся в шеренгу! – приказал толстый жандарм.

– Пошли вон! – со смехом крикнул какой-то человек из толпы, когда мы пошли прочь.

Мы встали за Розенбергами и Брахами и пошли вслед за жандармами. Что-то подсказывало мне, что не нужно идти, не нужно следовать за ними, нужно остаться на месте. Но ноги мои не слушались доводов разума. Я понимала, что выбора у меня нет. Выбора меня лишили вместе с платьем. Теперь все в руках жандармов, которые нас обыскивали.

Нас привели на городскую площадь. Там нас поджидали зеленые повозки из растрескавшегося дерева, запряженные старыми клячами. На площади уже собрали всех евреев – еще больше было зевак. Жандармы загнали наших друзей и соседей в повозки, чемоданы кидали им прямо на головы. Груды тел и чемоданов росли все выше. Зеваки смотрели на нас, словно в цирке. Крики, смех, свист – на площади царил хаос. А потом я заметила, что некоторые плачут. Я видела Эмму Кокиш – щеки у нее пылали, из глаз струились слезы. Муж держал ее под руку.

– Посмотри-ка на этих евреев! Больше они не задаются! – крикнул кто-то в толпе.

Жандармы толкнули нас к повозке.

– Эй, смотрите-ка на того мужика, что сидит на своем чемодане! Барахольщик! Я заставлю его все мне отдать! – раздался чей-то голос.

– Наконец-то евреи научатся делиться! – крикнул кто-то еще.

Раздался взрыв смеха.

Я смотрела, как люди лезут в повозки, стараясь уложить чемоданы под себя и сесть на них.

– Посмотрите только, что они сделали с евреями! – сказала какая-то женщина. Она явно была потрясена, но в голосе ее звучало странное удовлетворение.

Прежде чем сесть в повозку, я оглянулась. Здесь я вместе со всеми жителями нашего города когда-то приветствовала короля. Я видела школу, где училась, танцевала и играла. И никому не было дела до того, что я еврейка. На этой площади прошло все мое детство – здесь я встречалась с друзьями, покупала все, что мне велела мама. Этот город всегда был моим домом, но вдруг в мгновение ока он стал чем-то другим. И я его уже не узнавала.

– Живее! Живее!

Жандарм грубо толкнул меня к ближайшей повозке. Сделав шаг, я вспомнила нечто важное и повернулась к маме:

– Я забыла запереть дверь!

Жандарм рассмеялся мне в лицо. Я почувствовала его дыхание – от него пахло мясом и сигаретами.

– Не волнуйся, детка, – прошипел он. – Тебе больше не придется запирать двери!

Он толкнул маму в повозку, она споткнулась, рухнула. Ехезкель кинул ей чемодан, и она сумела втиснуть его между двумя людьми, которые уже сидели в повозке. Мама упала на чемодан, словно в обмороке, затем на повозку поднялась я, за мной последовал Ехезкель, за ним – Лия.

Лия с отчаянием всматривалась в мамино лицо, чтобы хоть что-то понять.

– Война добралась до нас, – покачала головой мама. – Нас, наверное, отправят на работы. Мы будем работать, а когда война кончится, мы вернемся домой.

Я слушала ее и не понимала ни слова.

Ехезкель кивал. Над головой он держал чей-то чемодан. Повозка тронулась, и мы медленно двинулись из города.

– И где теперь ваш Бог? – крикнул кто-то из толпы. – Где ваш Бог, которым вы так гордились? А?

Женщины засмеялись. Кто-то захлопал.

Последним, что я увидела, когда старые клячи потащили меня из любимого города, была черная камера, направленная мне в лицо, а потом вспышка. Какой-то мужчина забрался на нашу повозку, наклонился и сфотографировал нас – один раз, два, три. А потом он спрыгнул и остановился, рассматривая свой фотоаппарат, словно ничего необычного не произошло. Колеса повозки закрутились, лошади двинулись вперед, с напрягом таща свой груз. Я вцепилась в маму. Началось ожидание. Повозка везла нас вперед к тому, что нас ожидало.

Глава 2

«Да хвалят имя Его с ликами,

на тимпане и гуслях да поют Ему».

Псалтирь 149:3

Красна. Апрель 1935. Мне девять лет.

Я рыжая, и многие считают, что это не заслуживает внимания. Кожа у меня бледная, и зрители не ожидают увидеть, как я танцую. Для меня было неожиданным, когда учительница предупредила о выступлении на школьном концерте. И оказалось, что танец – это абсолютно мое. Если быть честной, именно на сцене мне хотелось танцевать больше всего. Хотя сцена – мир притворства, воображаемые цветы, которые падали к моим ногам после поклонов, были так же реальны, как отличные оценки в дневнике моей младшей сестры. Мама моя работала в иешиве, кормила учеников. Эта работа отнимала у нее много времени, а отказаться от нее она не могла, ведь ей нужно было кормить нас. Поэтому она никогда не приходила на концерты, но мне все равно было безумно приятно слышать громкие аплодисменты, когда я заканчивала свое выступление.

Мысленно я постоянно ощущаю ритм, которому подчиняются все танцы на земле. Ветер – прекрасный хореограф, воздух создает музыку и движение. Ветер направляет течение реки, и на поверхности появляется рябь или волны, раздается свист или плеск. Ветер трогает струны скрипки, только что вынутой из футляра, раньше, чем их касается смычок. Ветер входит и выходит в горло людей и животных. Музыканты на городской площади набирают воздух в легкие, а потом направляют его в свои трубы, делают новый вдох, а звуки достигают ушей слушателей. Представляю, как дирижер поднимает руки и направляет ветер в ту или другую сторону, пока весь мир не превращается в кружащийся вихрь танцев и песен. Уже с самого первого урока танца мне легко естественно двигаться и танцевать при первых же звуках музыки.

Я чувствовала пульсацию движения и ритма во всем вокруг. Мама превращает молоко в сыр (бум, бум бум). Лия нарезает теплый дрожжевой хлеб (скрип, скрип, скрип). Ехезкель надевает ботинки, а я держу их (шорк, топ, шорк, топ). Мы накрываем стол к завтраку – и это тоже танец: тарелка на стол, нож на стол, вилка на стол, сесть! Взять хлеб, намазать сыр, откусить! Мы быстро едим теплый хлеб, и в животе распространяется ощущение тепла и сытости. Ритм в том, как мы набираем на вилку ломтики огурцов и отправляем в рот, а мама задает темп восклицанием: «Ну почему вы всегда так торопитесь?!»

Ритм есть в том, как в тот самый момент, когда мы заканчиваем трапезу, распахивается дверь, и входят мальчики из иешивы, которые платят за мамин домашний завтрак. Они рассаживаются за стол и принимаются за еду. Ритм есть в том, как мы по очереди целуем маму на прощание и уходим в школу: свернуть за угол, перейти мост, скинуть платок – и бежать!

Я всегда знала, что ритмы и музыка – это светлая часть жизни. Праздник с танцами был лучшим днем в учебном году – мы с нетерпением его ждали! Сегодня мы, наконец, узнаем, в какую группу подготовки к Большому концерту попали! Концерт – главное событие учебного года. Да, мы каждый день много трудились и напряженно учились, но главное событие, вокруг которого вращалось все остальное (как земля вращается вокруг солнца), это праздник, в котором мы все принимаем участие. Мы – единственная школа в Красне (кроме иешивы), поэтому каждый житель города знает кого-то из учеников, и на праздник соберется весь город. Репетиции начинаются за несколько недель до праздника, а потом учителя (они точно знают, как выявить талант в каждой девочке) разбивают нас на группы.

Когда я подошла к школе, вокруг доски объявлений уже толпились ученики. Я пробралась к самой доске, прочла объявления и нашла свое имя. Сердце у меня колотилось, как огромный барабан. Я нашла себя именно там, где и хотела, под большими буквами «ТАНЦЫ».

Нам пришлось вытерпеть час занятий арифметикой, а потом мы пошли в класс, где собиралась группа танцев. Комната быстро заполнялась мальчиками и девочками. Учительница английского, мисс Элиас, вышла вперед и хлопнула в ладоши:

– Дорогие мои, добро пожаловать на самый первый урок танцев в этом году!

Старшие девочки от восторга захлопали. Я была так счастлива находиться рядом с ними – ведь они были почти взрослыми!

– Все вы продемонстрировали способности в искусстве танцев, – продолжала мисс Элиас. – Осталось помочь каждой из вас найти и развить свой талант. Мы будем репетировать каждый день. Я считаю танец – самым прекрасным выражением души человека. Я могу научить вас технике танца, но истинная красота должна исходить от вас. Поэтому сегодня я не стану учить вас конкретным шагам – мы выучим их позже, для праздника. Сегодня вы будете показывать, что значит для вас танец.

Мисс Элиас дала сигнал барабанщику и трубачу, и они поднялись на сцену. Барабанщик начал руками бить в барабан – бум, бум, бум. Стук, стук, стук. Мисс Элиас прижала руки к груди, а потом развела их в стороны.

– Танцуйте! – скомандовала она. – Единственное правило – не стесняться. Я хочу видеть, как вы все танцуете!

Старшие девочки начали раскачиваться в такт музыке. Кое-кто закружился. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как на меня кто-то смотрит, и поднялась на цыпочки. Прижав руки к бокам, я закружилась. Ритм стал быстрее, звук барабана гулко отдавался в моих ушах. Он заполнил всю мою грудь и все тело. Я качалась и кружилась – и в этот момент что-то родилось. Внутри меня рождался ритм танца, ритм самой жизни.

Однажды зэйде[3] сказал мне, что существует некий мир, где находятся все души, прежде чем прийти в наш мир.

– Знаешь, на каком языке говорят души в том мире? – спросил он.

– На идиш? – предположила я.

– У душ нет ртов, они не могут говорить.

– Тогда какой же у них язык? – удивилась я.

– Души говорят на языке музыки, – объяснил зэйде. – Они говорят ритмом и струнами, барабанами и арфами.

– Правда? – я попыталась представить себе этот чудесный язык.

– Конечно! Вот почему младенцы, услышав музыку, которую они помнят по тому миру, сразу успокаиваются. Вот почему музыка говорит с нами так, как не может говорить больше никто и ничто.

Когда мисс Элиас велела мне танцевать, я, наконец, поняла, что имел в виду зэйде. Если музыка – это язык души, то с помощью танца мое тело говорит со всеми душами, пришедшими на землю из того мира.

– Двигайтесь в такт!

Я раскрыла руки – в точности так же, как минуту назад, начав танцевать, сделала мисс Элиас. Я кружилась и двигалась в такт ударам барабана.

Музыка смолкла, и мисс Элиас хлопнула в ладоши.

– Очень хорошо! Это был прекрасный танец!

Когда мы возвращались домой из школы, я никак не могла забыть об уроке танцев.

– Пойдем поиграем у речки, – предложила я.

– Наперегонки! – воскликнула Лия.

Мы бежали мимо домов, мимо рынка, где торговали мукой, курами и яйцами, мимо витрин магазинов, мимо церкви. С холма мы сбежали так быстро, что чуть не задохнулись. Все мое тело заполнил сладкий аромат трав и солнечного света. На ярко-синем небе медленно плыли белые облака. Мы остановились на своем месте – там вода из крохотного озерца переливалась через камни. На берегах росли кусты, покрытые мелкими пучками белых цветочков. Ветви кустов склонялись над водой. Над цветами летали десятки бабочек. Деревья шептались, легонько шевеля листами. Птицы прыгали с веток на камни, а потом снова взлетали на ветки, распевая свои песенки. Над ручьем стоял прохладный туман, и волосы мои закудрявились.

У речки уже играли наши подружки, Гитта и Райзель. Лия сбросила туфли и прыгнула в воду.

– Я победила! – объявила она.

Она была младшей, но всегда побеждала меня во всем – не только в беге наперегонки. Я прыгнула следом за ней, и мы резвились у речки, пока небо не стало розовым, а лучи солнца начали напоминать клубничное варенье на белом йогурте.

На ужин дома была курица. Курицы было очень мало, но мама знала, как растянуть ее надолго, чтобы никто не остался голодным. К курице она подала картошку, мягкую, пахнущую абрикосом, политую куриным жиром. А еще мама приготовила овощной салат, а на гарнир – лапшу фарфель. Я проглотила ужин в мгновение ока.

После ужина к нам пришел зэйде – мамин отец. Он и для меня был отцом, потому что собственного отца у нас давно не было. Зэйде жил недалеко от нас и каждый вечер приходил нас навестить. Я любила его больше всех в этом мире.

– Где мои девочки? – прогудел он, наклоняясь, чтобы войти в дом.

Первой к нему подбежала Лия. Он подхватил ее на руки и подбросил вверх – своими большими, сильными руками он мог поднять что угодно.

– А вы, юная дама, – сурово повернулся ко мне зэйде, – вы, наверное, слишком взрослая, чтобы подбрасывать вас к потолку?

Прежде чем я успела ответить, Лия осталась где-то внизу, а я действительно чуть не коснулась потолка!

– О, мой принц! – зэйде обратился к Ехезкелю и принялся его щекотать, а потом поднял его высоко-высоко. Ехезкель громко смеялся.

Все вместе мы сели пить чай. Мама принесла кипящий чайник и чашки. Зэйде сел во главе стола (только сначала заглянул во все шкафы, чтобы убедиться, что у нас достаточно муки, масла и яиц). С длинной седой бородой и синими глазами он напоминал сказочного короля. Короля-волшебника, который пьет жидкое золото из кубка.

– Как прошел день, Хайя Неха? – спросил он у мамы.

– Хорошо, как обычно.

– Сегодня я отвечал перед всем классом, – похвастался Ехезкель.

– Мой талмид хахам[4], – похвалил его зэйде.

– А мы начали разучивать танец для праздника, – сказала я.

– И как?

– Очень хорошо!

– Я всегда знал, что ты будешь отлично танцевать.

Я просияла.

– Лия получила отличные оценки на экзамене по арифметике, – сказала мама. – Она лучшая в своем классе.

Лия покраснела и улыбнулась.

– Моя маленькая, умненькая внучка, – улыбнулся в ответ зэйде. – Я так тобой горжусь. – Он посмотрел на часы. – О, уже поздно. Пойду-ка я домой, к буббе[5].

Я побежала подать ему шляпу.

– Спасибо, солнышко.

Зэйде поцеловал нас всех на прощание, открыл дверь. Мы из окна смотрели, как он идет по улице. Потом мама взялась за свою книгу. Ехезкель уселся читать, как велел ему ребе[6]. Мы с Лией принялись мыть посуду.

– Сегодня моя очередь вытирать, – сказала я.

– У тебя вечно твоя очередь, – нахмурилась Лия, но послушно сложила тарелки в длинное деревянное корыто и принялась их оттирать.

– Неправда, – возмутилась я. – Вчера я мыла посуду, разве ты не помнишь?

– Нет, это было два дня назад, но это неважно.

Я пожала плечами, взяла чистое полотенце и принялась насухо вытирать тарелки и ставить их на полку – точно так, как это всегда делала мама.

И в этом тоже был ритм, ритм дня, переходящего в ночь. День, который начался с ритма барабанов, завершался мягким плеском воды в корыте и легким позвякиванием тарелок, складываемых в стопку. Позади меня шуршали страницы, легонько бурчало в сытых животах, звякали столовые приборы, которые следовало вытереть и сложить в ящик. Все звуки, которые звонко и ярко возникали утром, а потом звучали целый день, теперь стихали, предвещая сладкий сон. Вот чего мне не хватает больше всего: когда музыка меняется, и ничто не остается прежним.

Глава 3

Я поступал, как бы это был друг мой, брат мой;

я ходил скорбный, с поникшею головою,

как бы оплакивающий мать.

А когда я претыкался,

они радовались и собирались;

собирались ругатели против меня, не знаю

за что, поносили и не переставали.

Псалтирь 35:14–15

Чехей. Малый кирпичный завод. 10 Мая 1944. Мне 18 лет.

Я сидела на полу повозки и чувствовала, как деревянные доски вибрируют подо мной. Мой мозг словно оледенел. Видела, что происходит вокруг, но так, словно все это происходило с кем-то другим. Мама сидит на полу, а Ехезкель положил голову ей на плечо. Не хочу помнить, как видела маму раздетой. Лица тех, кто с радостью смотрел, как нас грузят в повозки, стоят перед глазами, но я попытаюсь избавиться от этих воспоминаний. У нас были хорошие отношения с соседями. Некоторые из них плакали, но не могла поверить, что другие хохотали. Неужели все это время они только притворялись добрыми? Чем больше я пыталась понять, что происходит, тем сильнее напрягался мой разум. В этих повозках везут всю нашу еврейскую общину, истерзанную и опозоренную. Мы не сделали ничего плохого. Мы платили налоги, ходили в школу, шили платья тем, кто к нам обращался. Наши платья всем нравились.

Вибрация досок подо мной стихла, и лошади остановились. Борт повозки открылся, и перед нами снова появились жандармы.

– Вонючие евреи! – крикнул один из них.

Детям и старикам в дороге нужно было в туалет, но, конечно, никто об этом не позаботился. И им пришлось справлять нужду прямо в повозке – другого выхода не было. Я привыкла к запаху, он стал частью меня. Мне казалось, что мы ехали несколько дней, но я знала, что прошло лишь несколько часов.

– Выходите! Выходите! – крикнул другой жандарм.

Мы поднялись и стали выбираться из повозки. Я спрыгнула на землю и наткнулась на человека, который выходил передо мной. Мы принялись разыскивать свои чемоданы. Жандармы держали нас на мушке. Видела своих друзей, но старалась не встречаться с ними взглядами. Я попыталась оглядеться и понять, куда нас привезли, но лошади и повозки подняли красную пыль, которая так и висела в воздухе. Глаза щипало, подступили слезы, но слез было мало, чтобы смыть эту пыль. Если бы я открыла рот, то наглоталась бы пыли, старалась дышать носом. Вокруг меня толпились люди – некоторые вылезли из наших повозок, но другие уже находились здесь. Наконец, пыль осела, и между плечами людей стало видно, что мы стоим в поле, заваленном кирпичами. А еще я увидела деревянную табличку с надписью «МАЛЫЙ КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД. ЧЕХЕЙ». Зачем нас привезли на кирпичный завод?

Впереди шли сотни людей, переносящих кирпичи. У женщин головы были покрыты платками, все мужчины были с бородами. В стороне стояло заводское здание – с одной стороны его нависала бетонная плита. А еще несколько деревянных построек без стен. Через поле проходили железнодорожные пути. Мы находились в долине, а на окружающих ее холмах стояли солдаты. Их ружья были направлены на нас. Мы оказались в самом низком месте на земле. По моей ноге пробежала крыса. Я не шевельнулась, когда мохнатый бок скользнул по моей щиколотке. Небо нахмурилось, стало страшно холодно. Лошадей и повозки куда-то увели. Люди начали переговариваться, пытаясь понять, зачем нас сюда привезли.

– Во время войны хорошо быть подальше от нашего города, – сказал кто-то. – Мы же не хотим оказаться посреди сражения.

– Да, они увозят нас подальше от фронта, – откликнулся кто-то еще. – Здесь собрали людей из всех городов.

– Мы будем заниматься сельскохозяйственными работами, пока все не кончится, – раздался чей-то голос. – Раввин так и сказал.

– Мама, как ты думаешь, зачем нас сюда привезли? – прошептала Лия.

– Идет война, – ответила мама. – Мы поработаем, а потом вернемся домой. Нам просто нужно делать, что скажут.

Солдаты сказали что-то тем, кто стоял впереди, но я не расслышала.

– Вам нужно найти место, где будете спать! – в конце концов расслышала я слова солдата.

Я посмотрела на здание завода и наскоро сколоченные деревянные навесы без стен. Может быть, мы сможем спать там? Но там уже было полно народу. Ночь надвигалась.

– Ищите место, где будете спать, евреи ленивые! – рявкнул другой солдат.

Я видела, как люди делают импровизированные палатки. Они вытаскивали из чемоданов материю и натягивали ее, чтобы спать под навесом. Те, кто к моменту нашего прибытия уже находились на кирпичном заводе, стали делать навесы из собственной одежды. Кому-то удалось найти место под деревянными навесами. Повсюду люди открывали чемоданы, доставали одеяла и одежду и делали навесы.

Мы смотрели, как поле заполняется людьми. Мужчины из каждой семьи строили палатки, а женщины и дети сидели на земле.

– Нам некому сделать палатку, – захныкала Лия.

– Нам никто и не нужен, – отрезала мама.

Ехезкель подтащил наш чемодан поближе к тому месту, где строила палатку другая семья. Мы пошли за ним. Он поставил чемодан, мама поджала губы и открыла его. Она вытащила одеяло и простыню, а я – наши платья. Я удерживала гладкий шелк зубами и связывала платья вместе, чтобы получилось широкое полотно. Лия и Ехезкель нашли длинную палку, отдали ее маме, и она развесила полотно на ней. Ей было трудно удерживать полотно на ветру, и Ехезкель кинулся ей помогать. Лия сняла с волос резинку и закрепила полотно, чтобы ветер его не унес. Наш новый дом.

От треволнений дня я устала. Мне так хотелось оказаться в своей теплой постели, свернуться калачиком под одеялом и заснуть – дома! А потом проснуться и понять, что все это было лишь дурным сном. И тут я услышала громкий голос.

– Вы не можете оставаться здесь, – рявкнул солдат.

– Что?

– Вы не можете оставаться здесь! – Он выдернул палку и швырнул ее в грязь. – Идите отсюда!

– Господин, мы почти закончили, – пробормотала мама. – Я не понимаю, почему мы не можем быстро закончить и приклонить здесь голову…

– Ты не должна ничего понимать, грязная сука! – Солдат схватил маму за воротник. – Как ты смеешь разговаривать со мной, еврейка?! Я сказал, что здесь оставаться нельзя, значит, ты должна бежать прочь, пока я тебя не пристрелил!

Я быстро подхватила полотно с земли, а Ехезкель потянул чемодан к себе.

– Так-то лучше, – почти по-доброму сказал солдат, но внутри у меня все заледенело.

Он сложил руки и с ухмылкой смотрел, как мы тащим свои вещи. Мы быстро зашагали прочь, волоча нашу палатку. Мы видели, как и других прогоняют из их импровизированных домов. Похоже, солдаты получали от этого удовольствие.

– Шагайте! Шагайте! – кричали они повсюду, и напуганные люди разбирали свои навесы.

Глаза мои наполнились слезами.

– Какое им дело, где мы остановились? Им все равно! Они просто хотят над нами поиздеваться!

– Не знаю, – пробормотала мама. – Пожалуйста, не привлекай внимание.

Мы нашли место чуть в стороне от остальных, нашли еще палки и воткнули их вокруг наших вещей. Лия привязала к нашим трем платьям еще и рубашки Ехезкеля. Когда мы почти закончили, к нам подошел солдат.

– Пошли отсюда! Пошли отсюда! – он махал рукой, словно прогоняя комаров. – Вы не можете здесь оставаться! Пошли вон!

Я ничего не понимала. Почему мы не можем здесь оставаться? Стыд мой перерос в гнев. Выбора у нас не было, и снова пришлось собирать вещи. Мама пошла прочь, мы побрели за ней. Нашли третье место и быстро построили палатку. Закончив, мы огляделись вокруг, думая, что вот-вот появится солдат и прикажет нам убираться, но, к счастью, все стихло.

– Мама, – начала я, но сил, чтобы закончить, уже не осталось.

Мы легли, прижались друг к другу. Я безумно устала, но не могла заснуть. Сердце у меня отчаянно колотилось, голове было неудобно на жесткой, растрескавшейся земле.

Утром меня разбудили лучи солнца. Я в своей постели дома. Дома, дома! И тут вспомнила весь ужас вчерашнего дня. Я неохотно открыла глаза. Над нашей палаткой стоял солдат. В руках он держал ружье и смотрел прямо на Лию. Лия свернулась комочком. Волосы ее были все в грязи, лицом она уткнулась прямо в землю. Я потрясла ее за плечо, чтобы разбудить. Ехезкель и мама тоже спали. Солдат приставил ружье к маминому затылку. Она мгновенно проснулась, вскочила и оправила платье.

– Вы все должны работать, – сказал солдат. – Идите на завод.

Он указал куда-то, где уже собиралась большая группа людей в окружении солдат с автоматами – словно мы были опасны и нас следовало сторожить. Солдат повернулся, чтобы уйти, но снова остановился:

– И оставаться здесь нельзя!

Одним ударом он снес наш новый дом, и наша одежда медленно рухнула в грязь.

Не говоря ни слова, мама собрала нашу одежду и одеяла, сложила в чемодан и постаралась его закрыть.

– Война скоро кончится, – пробормотала она.

Ехезкель положил ей руку на плечо, и они побрели к заводу. Мы с Лией следовали за ними. Мы подошли к кирпичному зданию. На земле возле завода лежали груды кирпичей, вокруг них стояли люди. Офицер указал на кирпичи стволом автомата.

– Несите кирпичи в поле, вон туда…

Я посмотрела, куда он указывал. Мне показалось, что до того места, где люди складывали кирпичи на землю, было несколько миль. Подняв несколько кирпичей, сразу же рухнула на колени, мы не ели уже вторые сутки, и руки ослабли.

– Поднимайся, ленивая рыжая тварь! – заорал солдат.

Я поднялась вместе со своим грузом, сделала шаг, споткнулась, сделала другой, стараясь идти как можно быстрее. Кирпичи тянули меня к земле. Пот струился по спине. Шла быстро, как только возможно, и не могла поверить, что со мной такое происходит. Наконец, добравшись до другой стороны поля, сложила свои кирпичи в груду и с трудом перевела дух. Солдат приказал мне вернуться на завод и нести кирпичи.

Солнце поднялось, стало жарко. Охранники стояли на холмах, на свежем воздухе, нас же окружала кирпичная пыль.

– Это происходит не со мной, – шептала я про себя снова и снова.

После полудня мой желудок взбунтовался, со вчерашнего дня в нем нет ни крошки.

Раздался резкий свисток.

– Идите есть! – скомандовал солдат.

Я огляделась. Никакой еды не было. В дальнем углу поля я заметила, как люди выстраиваются в очередь к открытым печам, нашла маму и Ехезкеля, и мы встали в очередь, чтобы испечь несколько картошек – мама несла их в руках.

– Где ты их взяла? – спросила я.

– Я спрятала их, – ответила мама. – В чемодане есть немного еды. Не волнуйся.

Подошла наша очередь, и мама положила картошку на угли. Не прошло и минуты, как к нам подошел солдат. При виде его толпа вокруг печей стала рассеиваться.

– Пошли вон! – сказал солдат. – Вы уже сыты!

Он отмахивался от нас, словно мы были назойливыми мухами. Его грубость и жестокость поразили меня.

– Убирайтесь отсюда, пока я вас не пристрелил! Что возитесь?!

Мама схватила картошку, и мы постарались побыстрее уйти. Мы нашли тихое место, и мама разделила картошку между нами.

– Очень вкусно, мама, – сказал Ехезкель.

Мама слабо улыбнулась.

Жевать картошку было трудно, а чтобы проглотить, не хватало слюны.

Пока мы сидели и грызли картошку, начал моросить дождь. Я хотела было побежать под крышу, но поняла, что укрыться негде, и мы остались на прежнем месте.

Дождь усилился, но солдаты приказали нам продолжать работу. Дождь заливал мне глаза, я почти ничего не видела. Кирпичи были очень тяжелыми, они выскальзывали из рук. Платье было все в грязи. Я на секунду положила кирпичи на землю, чтобы вытереть глаза, но солдат вытянул меня по спине палкой, и пришлось шагать дальше. Тело двигалось, но мозг уже отключился. Смотрела, как Иешвель тащит через поле огромный чан, вдвое больше себя, как мама сгибается под тяжестью груза, медленно шагая на другую сторону поля. Видела Лию, которая тащила кирпичи на спине, не заботясь о том, что лицо ее покрыто грязью. Смотрела, но видела другое. Вот мама вышивает рядом с подругой, и они обсуждают только что прочитанный роман. Вот Лия заплетает в косу свои роскошные волосы, как смешит нас Ехезкель. Просто невыносимо видеть их такими, какими они были сейчас. Мне это снится. Два дня назад я заснула, как обычная восемнадцатилетняя девушка, мечтающая о свадьбе, но потом меня раздели догола перед соседями и солдатами, я потеряла свой дом, и меня заставили таскать кирпичи по грязи под дождем.

Мне хотелось поговорить с приблизившейся мамой, но нас окружали солдаты, и мы разминулись. Солнце село, но работа не заканчивалась.

– Отсюда я пойду домой, – шептала я себе. – Это происходит не со мной.

Дождь продолжал лить, а мы ходили туда и обратно, брали кирпичи и несли их. Шагала, ни о чем не думая, и вдруг увидела маленького мальчика, который висел на дереве. Я остановилась как вкопанная. Возле мальчика стояли двое солдат. Мальчик хрипел, а они хохотали, их жирные животы колыхались от смеха. Мальчик задергался, он не мог дышать. Солдаты же зашлись от хохота. Глаза ребенка закатились, тело обмякло. Мне хотелось убить их обоих и вытащить мальчика из петли, но меня замутило до дрожи. Эти солдаты повесили маленького мальчика! Они держали автоматы на изготовку. Я повернулась и побежала прочь, но тяжесть неподъемной ноши тянула меня к земле. Оглянувшись, увидела, как солдаты плещут водой на лицо мальчика. Он очнулся и снова задергался. Когда нужно было сложить кирпичи, то я уже не могла идти, упала и уронила свой груз. Из последних сил я поднялась, собрала кирпичи, сделала несколько шагов, но снова упала.

– Что случилось, рыжая? – крикнул стоявший рядом солдат. – Ты ходить разучилась?!

Глава 4

Отец сирот и судья вдов Бог

во святом Своем жилище.

Псалтирь 67:5

Красна. 1935. Мне девять лет.

Ходить я научилась в девять месяцев. Мама говорила, что отец так гордился мной, что выносил меня на улицу и часами смотрел на мои передвижения. Однажды я упала и сильно ударилась, а после этого долго отказывалась сделать хоть шаг. Родители пытались заставить меня ходить.

Я ползала, а мама твердила:

– Глупышка, ты же умеешь ходить! Глупышка, ты же умеешь ходить!

А потом мама и татэ[7] вышли со мной во двор, я поднялась, вцепилась в свое платьице для поддержки и пошла.

– Глупышка, ты же умеешь ходить! – сказала я себе.

Мама и татэ несколько минут хохотали до слез. Мама рассказывала, что с тех пор я ходила по двору целыми днями, бормоча себе под нос: «Глупышка, ты же умеешь ходить!», словно не могла поверить, что не решалась подняться и пойти.

Когда мама рассказывала о моем детстве, она всегда говорила об отце. Мама говорила, что я – точная копия отца. От отца я унаследовала рыжие волосы и голубые глаза. Мама говорила, что у меня не рыжие, а белокурые волосы, но она выдавала желаемое за действительное. Я знала, что рыжие волосы считаются уродством, но мне не было до этого дела – это частичка отца. Для других, может, и некрасиво, но для меня рыжие волосы были королевской короной.

Когда отец умер, мне было всего пять лет. Но я была старшей, и у меня сохранилось больше всего воспоминаний. Лии было всего четыре, младшему брату Пинхасу (он умер в детстве) два, а Ехезкель находился еще в материнской утробе, поэтому не мог ничего помнить. Но иногда он пересказывал мамины истории об отце так, словно это были его собственные воспоминания. День, когда умер отец, я помнила очень отчетливо, словно вспышку молнии во время грозы. Я точно знала, что это исключительно мои воспоминания. Сначала отец заболел и слег, и его отправили в больницу – а больница находилась слишком далеко, чтобы мы могли его навещать. Однажды я играла во дворе и увидела зэйде, маминого отца. Он медленно шел к нашему дому, согнувшись больше, чем обычно. Он подошел ближе, и я увидела, что он плачет. Никогда прежде я не видела, чтобы он плакал. Ему не пришлось ничего говорить, я сразу все поняла. По крутой лестнице я взбежала в шуль[8], где учился мой дядя. Он посмотрел на меня поверх сефер[9], и я сказала:

– Мой татэ умер.

Дядя поднялся, взял меня на руки и побежал вниз к маме.

Мой отец был учителем, но «не просто учителем!», как говорила мама. Ученики приезжали к нему со всей страны. Иногда у него были ученики из таких больших городов, как Будапешт. Они приходили, и он учил их. Он не просто давал им обычные знания, а учил быть настоящими людьми, потому что в жизни нет ничего важнее этого.

Мама рассказывала, что он накрывал на стол каждое утро и только потом будил ее.

– Почему ты накрываешь на стол? – спрашивала она. – Это женское дело. Думаешь, я с этим не справлюсь?

– Ты кормишь ребенка, – отвечал он. – Ты и без того обо всем заботишься, неужели ты и на стол должна накрывать?

Иногда я грустила, что многого не помню о нем и приходится полагаться только на мамины рассказы, расстраивалась, когда не могла в точности вспомнить его лицо. Колючая рыжая борода, голубые глаза… но все какое-то прозрачное и расплывчатое. Но я никогда не забывала, каким он был. Когда мы вместе шли на улицу умываться, он держал меня за руку. Он позволял мне самой держать свечу, прижимал палец к губам и подмигивал. Я знала, что маме рассказывать не нужно, а отец считал, что я уже достаточно большая, чтобы держать свечу. Когда мерцающее пламя согревало мои щеки и освещало темную комнату, меня переполняла гордость.

Однажды, когда мы с ним гуляли, я прыгнула прямо в лужу. На мне были новенькие туфли. Папа взял меня за руку и отвел в ближайшую шуль. Там он снял с меня чулки и повесил их сушиться, а пока мы ждали, он рассказывал мне сказки. Единственный упрек, какой я от него услышала: «Твоя мать нас убьет!» Но я ничего не боялась, потому что была с ним.

Иногда мне становилось грустно, потому что его больше не было со мной. А особенно, когда отцы встречали моих друзей на улице и обнимали их, когда они забирали их из школы и вели домой за руку. В такие моменты я чувствовала, что в сердце моем зияет сквозная дыра, и тогда вспоминала мамин рассказ.

– Знаешь, Рози, когда ты родилась, я подумала, что ты – маленький ангел.

– Правда?

– Ну, так подумала. Мои подруги, у которых уже были дети, твердили, что младенец не даст мне спать всю ночь. Они были такими уставшими, с черными кругами под глазами.

– Но я оказалась маленьким ангелом и дала тебе спать? – уже гордилась за себя в детстве.

– Я так думала – до самой той ночи, когда тебе было несколько недель. Однажды в полночь проснулась и ударилась в панику! Кровать твоего отца и твоя колыбель были пусты! Я кинулась на кухню и увидела, что вы с татэ сидите там. Ты была такой крохотной и спокойной на его руках. Он читал Талмуд, раскачивался и тихонько тебе пел, чтобы не разбудить меня. Увидев меня, он улыбнулся и сказал: «Ты меня поймала! А теперь возвращайся в постель, тебе нужно отдыхать!» А ведь до того дня я была уверена, что ты крепко спишь всю ночь!

Когда меня охватывало чувство одиночества, я закрывала глаза и представляла себя младенцем на руках отца. Представляла, как он держит меня на локте левой руки и нежно покачивает, как лунный свет, пробивающийся сквозь окно, поблескивает на наших одинаковых рыжих волосах.

Глава 5

Ты отдал нас, как овец, на съедение и рассеял нас между народами; без выгоды Ты продал народ Твой и не возвысил цены его; отдал нас на поношение соседям нашим, на посмеяние и поругание живущим вокруг нас.

Псалтирь 43:12–14

Чехей. Малый кирпичный завод. 20 Мая 1944.

– Все будет хорошо, – постоянно твердила мама.

Но хорошо не становилось. Все становилось только хуже. Мой разум не мог осознать происходящего. Каждое утро, просыпаясь, с ужасом понимала, где мы оказались. Сначала мозг твердил, что я должна работать – гладить платья, которые шьет Лия. Но потом тело говорило, что я должна таскать кирпичи, как тягловая лошадь. Это были самые длинные дни в моей жизни, но каждый день перетекал в следующий, словно я грезила. На заводе ходили разные слухи, зачем нас сюда привезли. Кое-кто из Красны, кого привезли вместе с нами, говорил, что мы будем работать здесь несколько недель, а потом сможем вернуться домой. Кто-то говорил, что наш город и соседние города эвакуируют, чтобы их не разбомбили. Я не знала, кому верить. Впрочем, времени на размышления у меня не было – а ведь раньше я думала, что в мире нет хуже работы, чем у швеи и портнихи.

Как-то утром после дождливой ночи мы проснулись в сырой, зеленой грязи. Грязь забилась мне в рот и глаза.

– Война должна скоро кончиться, – сказал Ехезкель, счищая мокрую грязь с маминой спины.

– Она кончится, – твердо сказала мама. – Это не может длиться долго.

Она обняла Ехезкеля за плечи, а он положил голову ей на плечо.

– Поешьте что-нибудь перед работой, – сказала мама.

Я открыла чемодан, и мама вытащила кое-что, чтобы мы подкрепились утром. Запасы еды иссякали, и я страшно нервничала, глядя на убывающие продукты. Мама дрожащей рукой вытаскивала хлеб и отрезала нам по маленькому кусочку, а себе самый маленький. За те десять дней, что мы провели на заводе в Чехее, она постарела на десять лет. В воздухе летала кирпичная пыль. Мы открывали рты, чтобы откусить хлеб, и вдыхали кирпичную пыль. Мы кашляли от пыли, оседавшей на языке и в горле. Пальцы дрожали от голода. Хлеб, чудесный мамин хлеб, стал черствым, как кирпич. Сердце у меня билось неровно. В последние годы, когда венгры захватили Красну, еды у нас было немного, и я знала, каково это, ложиться спать чуть голодной. Но прежде никогда не испытывала настоящего голода, который буквально разрывает твои внутренности, который постоянно требует чего-то, чего ты не можешь дать.

Сама мама почти не ела. Всю прибереженную еду она отдавала нам и понимала, что этого слишком мало. Когда я носила кирпичи, то представляла себе мамины торты и пирожные, особенно ее добош[10]. Как бы мне хотелось сейчас засунуть их себе в рот – ощутить легкость взбитых белков и нежность сахара, растекающегося по поверхности, словно лодочки по ручью. Мне хотелось засовывать пирожные в рот и глотать, пока живот не раздуется так, что юбка вот-вот лопнет. За последние несколько дней юбка стала мне так велика, что начала соскальзывать. Мне приходилось подвязывать ее резинкой, чтобы не свалилась.

– Марш на завод, ленивые крысы! – заорал солдат.

Он держал ружье на изготовку, и мы поднялись и побрели к заводу, чтобы он нас не пристрелил. Я глотала пыль, и мне страшно хотелось пить, но я знала, что за весь день не смогу выпить ни капли. Вокруг ног шныряли мыши и крысы.

– Бери это! – солдат указал на горку кирпичей у своих ног. – Неси на поле!

Я нагнулась, чтобы собрать кирпичи, а он ударил меня по спине. На секунду я замерла, слезы подступили к глазам. Когда стала набирать кирпичи, выскочила большая крыса. Куча кирпичей была почти с меня величиной. Она доходила до подбородка. Я сделала шаг, но идти было тяжело, потому что кирпичи упирались в колени, не позволяя им сгибаться. Шла максимально быстро, потому что, когда идешь медленно, солдаты сразу же начинают тебя бить. Узкая, извилистая тропинка вела к полю, где другие рабочие что-то строили. Длинный путь до поля был протоптан теми, кто носил кирпичи, между множеством деревьев. Я сосредоточивалась на дыхании, старалась не вдыхать пыль и забывала обо всем. Делала шаг за шагом, хотя кирпичи были безумно тяжелыми. В душе моей царило полное опустошение, а я была страшно голодна.

Неожиданно прямо перед собой увидела женщину, висящую на дереве. Секунду я смотрела на нее. Это была наша соседка, невестка госпожи Вальдман. Выросла она в соседнем городке в весьма богатой семье. Женщина эта всегда вела себя очень достойно, разговаривала вежливо, мы завидовали ее образованию. Повешенная издала низкий, ужасающий крик – я не могла понять, как подобный звук может исходить от такой красивой дамы. Тело невестки госпожи Вальдман было изогнуто под невероятным углом, руки связаны за спиной, колени согнуты. Достать до земли она не могла, но могла упереться в ствол дерева.

Женщина снова закричала. Тело ее содрогнулось, шарф упал с головы. Вокруг нее стояла толпа гогочущих солдат. Они прикуривали друг у друга. Женщина закричала, и солдаты захохотали еще громче. Лицо женщины побелело, она потеряла сознание. Солдат брызнул на нее водой, она очнулась и снова закричала. Солдаты еще немного посмеялись, отпустили веревку, и женщина рухнула на землю. Руки и ноги у нее были скручены. Она не двигалась. Меня вырвало, я быстро подобрала брошенные кирпичи и потащила туда, куда было велено.

Когда я вернулась в нашу палатку, там уже была мама. Я кинулась к ней.

– Я тоже это видела…

– Что происходит? – рыдала я. – Почему такое происходит?!

– Не знаю, детка, – ответила мама и погладила меня по голове. – Бог нам поможет.

Вернулась Лия – с абсолютно белым лицом.

– Вы это видели? – спросила она.

Мы обе кивнули. Лия села рядом, и мама обняла нас обеих.

– Ложитесь спать, девочки, а мне надо дождаться Ехезкеля.

Я решила не говорить ей, что видела, как солдаты точно так же поступают и с мальчиками тоже. Никто не заснул, пока Ехезкель не вернулся. Увидев, что с ним все нормально, мы вздохнули с облегчением.

На следующий день я увидела, как солдаты подвесили двух девушек на деревьях за связанные за спиной руки. Я знала их – они жили в нашем городе и происходили из богатых семей. Может быть, венгры имели что-то против богатых? Меня никто не трогал. Девушки были смертельно бледны. Они явно испытывали невыносимую боль. Я видела, как солдаты подвешивали и мальчиков тоже. Солдаты и жандармы вели с нами жестокую игру. Они подвешивали людей на деревьях, пока те от боли не теряли сознание, а потом приводили их в чувство, чтобы те страдали еще сильнее. В лесу раздавались дикие крики.

Вечером мы собрались вокруг печи, чтобы приготовить какую-то еду. Там мы встретили нашего соседа, господина Вальдмана. Он поглаживал бороду с самым мрачным видом.

Когда умер мой дед, господин Вальдман позволил нам бесплатно остаться в нашем доме. Он знал, что мы не в состоянии оплачивать счета. Он учился вместе с зэйде и каждый год в день его смерти устраивал поминальный обед, а мама готовила ванильный ругелах[11] для всех гостей. Дочь господина Вальдмана стояла рядом. Младенца своего она привязала к груди. Мы с Лией поднялись на цыпочки, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Оооо, привет, Элияху, – проворковала Лия и легонько ущипнула ребенка за щечку.

– Он уже такой большой! – сказала я.

Лия улыбнулась, и младенец что-то заворковал ей в ответ.

– Он такой милый! – произнесли мы хором.

Мать ребенка печально нам улыбнулась. Она прижимала ребенка к груди, а на лице ее застыло выражение безумного страха.

Мама и господин Вальдман тихо переговаривались:

– Здесь есть монетный двор… велели мужчинам из каждой семьи явиться… жен заставили смотреть… потом то же сделали с женами…

Мама судорожно сжала пальцы.

– Мужчин выносили оттуда на носилках… ожоги на бедре… полумертвый…

Мы занимались младенцем, но я знала, что Лия пытается прислушаться к разговору.

– Может быть, нас не заставят… в нашей семье нет мужчин…

Мамин голос дрогнул.

– Им нет дела, они просто хотят узнать, где спрятаны деньги, – ответил господин Вальдман. – Они вызовут меня, и мне придется отдать им все свои сбережения. Они знают, что я богат.

– Может быть, они вас не вызовут, – пробормотала мама.

Через несколько дней господина Вальдмана вызвали в штаб. Оттуда сыновья принесли его на носилках. Глаза его были закрыты, он был смертельно бледен.

Через два дня он умер. Сыновья и другие мужчины похоронили его на небольшом холме возле завода. Дочь и ее младенец горько рыдали, когда тело опускали в могилу. Мама плакала вместе с ней. Господин Вальдман был добрым другом нашего зэйде. Он так часто нам помогал.

Как-то ночью, когда мы искали палки для нашей палатки, Лия сказала:

– Я пойду.

Мама не могла нас �