Хроники Нетесаного трона. Клинки императора

Размер шрифта: 13

Brian Staveley

THE EMPEROR'S BLADES

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Liza Dawson Associates (США) при содействии агентства Александра Корженевского (Россия).

Издательство АЗБУКА^®

* * *

Брайан Стейвли – автор отмеченной наградами трилогии-фэнтези «Хроники Нетесаного трона». После того как десять лет были отданы преподаванию литературы, философии, истории и религии, Брайан решил посвятить себя литературному творчеству.

Его первая книга «Клинки императора» в 2015 году получила премию Дэвида Геммела за лучший дебют, попала в шорт-лист «Локуса» и вышла в полуфинал Goodreads Choice Awards в двух номинациях: «Эпическая фэнтези» и «Дебют».

Трилогия о Нетесаном троне была переведена более чем на десять языков и успешно продается по всему миру.

* * *

«Многоточная» фэнтези со стремительно развивающимся сюжетом… Стейвли подвергает главных героев испытанию, при этом он достаточно мудр, чтобы не идеализировать их, даже если они демонстрируют экстраординарные способности.
Publishers Weekly

Стейвли создает мир предательства и обмана, способный удерживать ваше внимание до последней страницы. От этого увлекательного романа невозможно оторваться… А идеально рассчитанный финал заставит читателей умолять о продолжении.
RT Book Review

Эта книга заставила меня надолго застыть на краешке стула. Эта книга вызвала у меня настоящий прилив адреналина. Эта книга захватила меня полностью. Она взорвала мой мозг!
Litchick’s Hit List

Знакомые ингредиенты оживают в руках многообещающего нового шефа… С уверенным мастерством Стейвли доводит начальную стадию своей истории до кульминации, когда двойная игра и количество трюков поражают воображение…
Locus

Брайн Стейвли создал сложный мир с удивительным богатством деталей…
Library Journal (Starred Review)

* * *

Посвящается моим родителям, читавшим мне сказки

Пролог

Рис.0 Хроники Нетесаного трона. Клинки императора

Гниль.

«Это все гниль, – думал Тан-из, глядя сверху в глаза дочери. – Гниль забрала мое дитя».

Длинные цепочки пленников заполонили долину. Воздух сотрясали вопли и проклятия, мольбы и всхлипывания; полуденный жар пропах кровью и мочой. Тан-из не обращал внимания ни на что – его презрительный взгляд был прикован к лицу дочери, той, что стояла перед ним на коленях, обхватив его ноги. Вера была уже взрослой женщиной: минул месяц, как ей исполнилось тридцать лет. Если не всматриваться, она могла показаться здоровой – ясные серые глаза, худые плечи, сильные руки и ноги… Однако кшештрим не рожали здоровых детей уже несколько веков.

– Отец! – молила женщина, и слезы ручьями текли по ее щекам.

«И эти слезы – тоже признак гнили».

Разумеется, для этого существовали и другие имена. Дети по невежеству или недомыслию называли свой недуг «старостью», однако в этом, как и во многом другом, они ошибались. Старость не равна дряхлости. Тан-из и сам был старцем, многовековым старцем, но жилы в его теле оставались крепкими, а ум – бодрым. Он мог бежать весь день, всю ночь и почти весь следующий день. Большинство других кшештрим были еще старше – их возраст насчитывал тысячелетия, – и они до сих пор топтали землю. Те, кто не пал в бесконечных войнах с неббарим. О нет! Время идет своим чередом, звезды молчаливо плывут по орбитам, сезоны сменяют друг друга, и ничто из этого само по себе никак не может навредить. Не возраст, но гниль точит детей, пожирает их внутренности и умы, высасывая из них силу, превращая в прах те проблески разума, которыми они некогда обладали. А за гнилью идет смерть.

– Отец!.. – повторила Вера и снова запнулась на этом слове.

– Дочь, – отозвался Тан-из.

– Ты ведь не…

Она прерывисто дышала, оглядываясь через плечо на ров, где в солнечных лучах сверкала сталь: доран-се уже принялись за работу.

– Ты ведь не можешь…

Тан-из склонил голову к плечу. Он пытался понять свою дочь, пытался понять всех своих детей. Хоть он и не был целителем, солдатская жизнь давным-давно научила его заботиться о сломанных костях и разорванной коже, ухаживать за гниющей плотью, когда в раны попадала грязь, врачевать изматывающий кашель у тех, кто слишком долго не видел дома. Но это… он не мог постичь природу сокрушительного недуга и тем более был не в силах его излечить.

– Дочь, ты одержима. Гниль овладела тобой.

Опустив руку, Тан-из провел пальцем вдоль морщин на лбу дочери, коснулся хрупких лучиков, разбегающихся от уголков глаз, отыскал тонкую серебряную нить, затерявшуюся среди каштановых локонов. Всего несколько десятков лет, а ее гладкая оливковая кожа уже начала грубеть от солнца и ветра. Когда Вера, вырвавшись в этот мир, впервые показалась между ляжек своей матери, крепкотелая и вопящая во все горло, он было подумал, что девочка вырастет здоровой и недуг ее не коснется. С тех самых пор этот вопрос не оставлял его – и вот ответ.

– Пока гниль лишь слегка тебя тронула, – отметил он, – но со временем ее хватка окрепнет.

– И это вам поможет? – выкрикнула она, в отчаянии дернув головой в сторону свежевыкопанного рва. – Вот к чему вы пришли?

Тан-из покачал головой:

– Решение принимал не я. Совет проголосовал…

– Почему? Почему вы так нас ненавидите?

– Ненавидим? – повторил он. – У нас нет такого слова, дитя. Его придумали вы.

– Это не слово! Это чувство – настоящее чувство! Хоть что-то реальное, хоть какая-то правда об этом мире!

Тан-из покивал. Ему уже доводилось слышать нечто подобное. «Ненависть», «отвага», «страх»… Те, кто считает, что гниль – всего лишь недуг плоти, не понимают в ней ничего. Она разрушает разум, подтачивает само основание мысли и рассудка.

– Я выросла из твоего семени, – заговорила Вера, как если бы это логически следовало из сказанного ею прежде. – Ты кормил меня, когда я была маленькая!

– Так же поступают многие живые существа: волки, орлы, лошади. Все молодые и несовершенные должны опираться на тех, кто их породил.

– Волки, орлы и лошади защищают своих детей! – вскричала она, плача уже навзрыд и сильнее сжимая его ноги. – Я видела! Они охраняют и берегут, кормят и ухаживают. Они растят своих детей!

Вера протянула дрожащую, ищущую руку к лицу отца:

– Почему вы отказываетесь растить нас?

Тан-из отвел руку дочери в сторону:

– Волки растят своих детей, чтобы те стали волками. Орлы – орлами. Вы же… – Он нахмурил брови. – Мы вырастили вас, но вы оказались испорчены. Осквернены. Сомнительны. Посмотри сама…

Он указал на сгорбленные, поникшие фигуры, застывшие возле края рва; сотни фигур, молча ждущих своей участи.

– Вы и без нас умрете, и очень скоро.

– Но мы ведь люди! Мы ваши дети!

Тан-из утомленно покачал головой: нет смысла приводить разумные доводы тому, чей разум помрачен.

– Вы никогда не станете нам ровней, – спокойно проговорил он, вытаскивая нож.

При виде клинка Вера издала горлом сдавленный звук и отпрянула. Тан-из подумал, не попытается ли она бежать. Некоторые пытались. Никто не убежал далеко. Эта его дочь, однако, убегать не стала. Вместо того она сжала руки в бледные трясущиеся кулаки и видимым усилием воли поднялась с колен. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, и, хотя волосы прилипли к ее мокрым от слез щекам, она больше не плакала. Впервые, пусть и ненадолго, кореживший ее ужас отступил. Она казалась почти здоровой. Исцеленной.

– А такими, какие мы есть, вы нас любить не можете? – спросила она, медленно и четко выговаривая слова. – Пусть оскверненных, пусть испорченных! Пусть совсем прогнивших – такими вы нас не можете любить?

– Любить… – повторил Тан-из, пробуя на вкус незнакомое созвучие, перекатывая его во рту.

Нож вошел в ее тело и двинулся вверх, через мышцы, между ребер, прямо к бешено колотящемуся сердцу.

– Это, дочь, ваше слово – как и «ненавидеть». У нас такого нет.

1

Солнце уже висело над самыми вершинами гор – безмолвный яростно пылающий уголек, заливший гранитные утесы светом, словно кровью, – когда Каден обнаружил растерзанную козу.

Многие часы он шел за проклятой тварью по извилистым горным тропкам, выискивая следы там, где земля была помягче; наудачу выходил на голую скалу и возвращался обратно, если догадка оказывалась неверной. Медленная, утомительная работа – как раз такую старшие монахи с радостью поручали своим ученикам. Солнце мало-помалу уходило за горизонт, небо на западе наливалось лиловым, словно набухающий синяк, и Каден начал беспокоиться, не придется ли провести среди горных вершин всю ночь, согреваясь лишь груботканым балахоном. Согласно аннурскому календарю, весна уже несколько недель как наступила, однако монахи не придавали календарю большого значения – равно как и погода, все еще суровая и неуступчивая. В длинных полосах тени под скалами лежали клочья грязного снега, от камней веяло холодом, а иголки на немногочисленных узловатых кустах можжевельника по-прежнему были скорее серыми, чем зелеными.

– Ну давай же, сволочь, – бормотал Каден, изучая очередной след. – Неужели тебе хочется здесь ночевать? Мне точно не хочется.

Горный ландшафт представлял собой сплошной лабиринт ущелий и каньонов, узких промоин и заваленных щебнем уступов. Каден уже пересек три нажравшихся снежной каши ручья, которые пенились в теснинах каменных стен, и его балахон отсырел от брызг. Когда солнце сядет, ткань задубеет от холода. Как козе удалось перебраться через стремительные потоки, он мог только гадать.

– Сколько можно по твоей милости таскаться среди этих скал?..

Слова замерли на губах: он наконец нашел свою пропажу. Коза была шагах в тридцати, зажатая в расщелине так, что виднелась только задняя ее часть.

Хотя он не мог ее как следует рассмотреть – по всей видимости, она застряла между большим валуном и стеной ущелья, – в глаза бросалось, что с ней что-то не так. Животное стояло неподвижно, слишком неподвижно; задние ляжки вывернуты под неестественным углом, ноги торчат прямо, как палки.

– Ты это брось, – неуверенно сказал Каден.

Он подошел ближе, горячо надеясь, что козу не угораздило покалечиться слишком сильно. Монахи хин были небогаты, козьи стада служили им источником молока и мяса. Если Каден вернется с раненым животным или еще хуже – с мертвым, его ждет суровое наказание от умиала.

– Ты это брось, старина, – повторил Каден, осторожно взбираясь по расщелине.

Судя по всему, коза застряла, но, если все же могла бегать, ему вовсе не хотелось снова гоняться за ней по всем Костистым горам.

– Внизу пастбища получше. Сейчас вместе спустимся…

Вечерние тени скрывали кровь, пока Каден едва не наступил в нее. Она разлилась широкой, темной неподвижной лужей. Животное было растерзано: на бедре зияла глубокая рана, идущая дальше к животу, через мышцы вглубь к внутренностям. На глазах у Кадена из раны вытекли последние бурые капли. Превращая мягкий пух на подбрюшье в липкую волокнистую массу, они стекали вниз по одеревенелым ногам, словно моча.

– Шаэль побери! – выругался он, огибая застрявший в ущелье валун.

В том, что скалистый лев задрал козу, не было ничего необычного, однако теперь придется тащить тушу обратно в монастырь на своих плечах.

– Нужно было тебе убегать! Не могла ты…

Он не договорил, почувствовав, как выпрямилась и напряглась спина: ему наконец удалось как следует рассмотреть животное. По коже ослепительной холодной вспышкой полоснул страх. Каден перевел дыхание, затем усилием воли успокоился. Хинское обучение мало на что годилось, но усмирять свои эмоции он за восемь лет научился. Страх, зависть, гнев, удовлетворение – он по-прежнему их ощущал, но поверхностно, а не нутром, как прежде. Сейчас, однако, даже глядя из крепости собственного спокойствия, он не мог отвести глаза от туши.

Тварь, выпотрошившая козу – Каден тщетно пытался представить, что это могло быть, – на этом не остановилась. Голова животного была сорвана с плеч, крепкие сухожилия и мышцы разодраны несколькими резкими сильными ударами, так что у туши остался торчать обрубок шеи. Скалистый лев мог задрать отбившегося от стада слабака, но не так. Эти раны были слишком жестоки, даже излишни; в них не читалась будничная расчетливость убийств, которые Кадену доводилось видеть в горах. Несчастную козу не просто задрали – ее разорвали на части.

Каден огляделся в поисках недостающей части туши. Камни и ветки, смытые первыми весенними паводками, забили узкую горловину расщелины, образовав заплетенный травами и подбитый илом матрас, из которого торчали выбеленные солнцем цепкие деревянные скелетики-пальцы. В расщелине скопилось столько мусора, что голову удалось найти не сразу – она валялась на боку в нескольких шагах от козы. Почти вся шерсть была содрана, а череп расколот. Мозга не было, его вычерпали, словно ложкой из миски.

Первой мыслью Кадена было бежать. Кровь еще капала со слипшегося козьего меха – в угасающем свете дня она казалась скорее черной, чем красной, – а значит, убийца мог прятаться где-нибудь в скалах, карауля свою добычу. Никто из местных хищников не стал бы нападать на Кадена – тот был довольно высок для своих семнадцати лет, хорошо сложен и силен, поскольку полжизни провел в тяжком труде. С другой стороны, никто из местных хищников не стал бы отрывать козью голову и выедать из нее мозг.

Каден повернулся к устью ущелья. Солнце уже скрылось за степью, оставив лишь ожог в небе над горизонтом. Ночь заполняла ущелье, словно масло, струйкой льющееся в кувшин. Даже если пуститься в путь немедля и всю дорогу бежать что есть силы, последние несколько миль до монастыря придется покрыть в полной темноте. Каден думал, что давно перерос страх ночи в горах, но ему совсем не нравилась перспектива идти, спотыкаясь на каменистой тропе, под взглядом затаившегося во тьме неизвестного хищника.

Он шагнул в сторону от изувеченной туши.

– Хенг захочет, чтобы я это нарисовал, – пробормотал он, заставляя себя вновь повернуться к месту бойни.

Любой, имеющий кисть и клочок пергамента, сумеет сделать набросок, однако монахи хин ожидали от своих послушников и учеников большего. Рисование – следствие ви́дения, а у монахов был свой особый способ видеть. Они называли это «сама-ан» – «гравированный ум». Разумеется, это было всего лишь упражнение, шажок на долгом пути к достижению ваниате, полного освобождения; но и это искусство могло принести пусть и небольшую, но пользу. За восемь лет в горах Каден научился видеть, действительно видеть мир таким, какой он есть: след пятнистого медведя, зубчики на лепестке вилколиста, вздымающиеся башни отдаленных горных вершин. Бесчисленные часы, недели, даже годы он смотрел, вглядывался, запоминал. Каден мог с точностью до последней черточки нарисовать любое из тысяч растений и животных и запечатлеть в памяти любую сцену длительностью в несколько ударов сердца.

Он дважды медленно вдохнул и выдохнул, освобождая место в голове – готовя чистую дощечку, на которой будут выгравированы все мельчайшие детали. Страх оставался, но он был препятствием, и Каден как мог умалил его, сосредоточившись на текущей задаче. Подготовив дощечку, он принялся за работу. У него ушло лишь несколько вдохов и выдохов, чтобы запечатлеть оторванную голову, лужи темной крови, изувеченную тушу животного. Линии были уверенными и точными, тоньше любой кисти, и, в отличие от обычной памяти, мысленное рисование оставило яркий, четкий образ, незыблемый, как скала под ногами, – такой, который он сможет при желании воссоздать и внимательно изучить. Каден завершил сама-ан и позволил себе длинный осторожный выдох.

– Страх есть слепота, – пробормотал он, цитируя старый хинский афоризм. – Спокойствие – зрение.

Мудрость древних служила слабым утешением свидетелю кровавой сцены, однако теперь, когда в памяти были выгравированы подробности убийства, Каден мог наконец уйти. Бросив через плечо взгляд на ближние утесы – не затаился ли в них хищник, – Каден двинулся к устью расщелины. Ночной туман уже переваливал через горные вершины. Каден несся наперегонки с темнотой вниз по неверным тропкам; его сандалии мелькали рядом со сбитыми с деревьев ветками, рядом с предателями-камнями, готовыми кинуться под ноги, чтобы человек сломал лодыжку. Ноги, озябшие и одеревенелые после многочасового осторожного выслеживания козы, постепенно разогревались от движения; сердце установило ровный ритм.

«Ты ни от кого не убегаешь, – повторял он сам себе. – Просто торопишься домой».

Впрочем, у Кадена вырвался тихий вздох облегчения, когда спустя милю тропа обогнула отвесную, похожую на башню скалу – монахи называли ее Коготь – и далеко впереди показался Ашк-лан. Горстка каменных строений жалась на узком уступе в тысяче футов внизу, словно пытаясь отодвинуться подальше от бездны. В нескольких окнах тлели теплые огоньки. Наверное, в кухне при трапезной в очаге развели огонь, а в зале для медитаций зажгли светильники; слышится тихий гул: монахи уже совершают вечерние омовения и ритуалы…

Безопасность. Это слово непрошеным появилось в его уме. Там, внизу, ждала безопасность, и Каден невольно прибавил шаг – заторопился к этим слабым, скудным огонькам, убегая от того, что таилось в неведомой темноте позади.

2

Каден бегом пересек уступ перед центральным двором Ашк-лана, но сбавил темп, оказавшись внутри. Его тревога, столь острая и ясно ощутимая при виде растерзанной козы, понемногу утихла, пока он спускался с горных вершин и подходил все ближе к монастырю, откуда веяло теплом и дружелюбием. Теперь, направляясь к основной группе строений, он чувствовал, что глупо было так нестись. Конечно, смерть животного оставалась загадкой, однако и горные тропы могут быть опасны, особенно для тех, у кого хватает ума бегать по ним в темноте. Каден перешел на неспешный шаг, собираясь с мыслями.

«Мало мне было козу потерять! Если бы я умудрился еще и ногу сломать – вот тут-то Хенг точно исхлестал бы меня в кровь!»

Гравий монастырских дорожек хрустел под его сандалиями. Это был единственный звук, не считая жалобных завываний ветра, то налетавшего порывом, то вновь стихавшего, то принимавшегося кружить меж узловатых ветвей деревьев и холодных каменных стен. Все монахи были уже внутри; кто-то сгорбился над миской, кто-то постился, сидя со скрещенными ногами в зале для медитаций и постигая пустоту. Подойдя к трапезной – длинному, низкому строению, источенному ветрами и дождями до такой степени, что оно казалось едва ли не частью скалы, – Каден приостановился, чтобы зачерпнуть воды из бочки возле двери. Сделав глоток и чувствуя, как вода стекает в глотку, он выровнял дыхание и замедлил биение сердца. Не стоило подходить к умиалу в состоянии смятения, со спутанными мыслями. Превыше всего монахи хин ценили спокойствие и ясность. Учителя не раз пороли Кадена за беготню, за крики, за излишнюю поспешность, за необдуманное движение. К тому же он теперь дома; вряд ли убийца козы станет рыскать здесь, среди этих суровых построек.

Вблизи Ашк-лан не производил большого впечатления, тем более ночью: три длинных каменных здания – спальный корпус, трапезная и зал для медитаций – образовывали квадратный двор; их бледные гранитные стены были, словно молоком, облиты лунным светом. Они ютились на самом краю отвесного утеса, так что четвертая сторона двора зияла провалом, за которым открывалась панорама облачного неба над предгорьями и западной степью. Далеко внизу травяные луга уже наливались весенней цветочной кипенью – качались на ветру синие хелендеры, там и здесь виднелись купы монашкиных слезок, рябили в глазах крошечные белые узелки-на-верность. Однако ночью, под холодным непроницаемым взглядом звезд, степь была невидима. Повернувшись к краю обрыва, Каден оказался лицом к лицу с огромной пустотой, неизмеримой черной бездной. Казалось, Ашк-лан стоит на самом краю мира, прилепившись к отвесной скале, словно часовой, который караулит великое ничто, готовое поглотить все сущее…

Сделав еще глоток, Каден отвернулся. Ночь принесла холод, и теперь, когда он больше не бежал, порывы ветра с Костистых гор секли его пропотевший балахон, словно ледяные ножи. Чувствуя, как урчит в желудке, он обратился к теплому желтому свету и тихим отзвукам беседы, лившимся из окон трапезной. Обычно в этот час, когда солнце уже зашло, а ночная молитва еще не началась, большинство монахов вкушали свою скромную вечернюю пищу: вяленую баранину, репу и сухой черный хлеб. Хенг, умиал Кадена, скорее всего, там же, вместе с остальными, и, если все пройдет удачно, Каден быстренько доложит ему о случившемся, набросает по памяти рисунок и успеет насладиться еще теплой едой. Монастырская пища была куда как скромнее тех яств, которые мальчишкой он вкушал в Рассветном дворце, пока отец не отослал его к монахам; однако у хин была поговорка: «Голод – лучшая приправа».

У хин были поговорки на все случаи жизни; их передавали из поколения в поколение, словно пытаясь восполнить отсутствие у ордена богослужений и формальных ритуалов. Пустому Богу не было дела до пышных обрядов, принятых в городских храмах. В то время как более молодые боги вовсю обжирались музыкой, молениями и приношениями, возлагаемыми на изысканные алтари, Пустой Бог требовал от хин лишь одного – жертвы. И на его алтарь полагалось класть не вино или богатства, но самого себя. «Ум – это огонек, – говорили монахи. – Задуй его».

Даже спустя восемь лет Каден не очень понимал, что это значит, а под нетерпеливое урчание желудка ему не особенно хотелось об этом размышлять. Толкнув тяжелую дверь трапезной, он ступил внутрь, и его окутал тихий гул разговоров. В вытянутом помещении было полно монахов: одни сидели за грубо сколоченными столами, склонив головы над мисками, другие стоя грелись у огня, пылавшего в очаге в дальнем конце зала. Несколько человек увлеченно играли в камни; они глядели на доску перед собой пустыми глазами, мысленно проводя линии обороны и атаки.

Люди отличались друг от друга так же, как и страны, из которых они прибыли: высокие и плотные белокожие эды с далекого севера, где море половину года укрыто льдом; жилистые ханны с покрытыми татуировками кистями и предплечьями, как принято среди племен, населяющих джунгли к северу от Поясницы; даже несколько зеленоглазых манджари, чья смуглая кожа была лишь немногим темнее, чем у самого Кадена. Впрочем, несмотря на разницу во внешности, всех монахов объединяли суровость и спокойствие, рожденные жизнью в суровых и спокойных горах, вдалеке от комфорта того мира, в котором они начинали свой путь.

Хин были малочисленным орденом; в Ашк-лане вряд ли насчитывалось более двухсот монахов. Молодые боги – Эйра, Хекет, Орелла и другие – влекли к себе приверженцев со всех трех континентов, у них были свои храмы едва ли не в каждом захудалом городишке: роскошные позолоченные дворцы, устланные шелком. Некоторые могли поспорить с жилищами самых богатых министров и атрепов. Одному Хекету служило, наверное, несколько тысяч жрецов, и еще вдесятеро больше людей стекалось к его алтарю в надежде обрести смелость.

У менее приятных божеств тоже были свои почитатели. Ходило множество слухов о палатах Рашшамбара и кровавых служителях Ананшаэля, о кубках, вырезанных из черепов и сочащихся мозгом, о задушенных во сне младенцах, о жутких оргиях, где страсть сочеталась ужасным союзом со смертью. Порой говорили, что лишь десятая часть тех, кто открывал двери его святилищ, возвращалась обратно. «Их забрал Владыка Костей, – шептались люди. – Сама Смерть взяла их себе».

Старшие боги, отдалившиеся от мира и безразличные к делам людей, имели меньше поклонников. Но тем не менее у них были имена – Интарра и ее супруг Хал Летучая Мышь, Пта и Астар-рен, – и тысячи людей со всех трех континентов чтили их.

Лишь Пустой Бог оставался безымянным, безликим. По представлениям хин, он был старейшим, самым таинственным и могущественным из богов. Большинство людей за пределами Ашк-лана считали, что он исчез или никогда не существовал. Кто-то говорил, что его убила Эйе, когда создавала мир, небо и звезды. Кадену это казалось весьма правдоподобным: за все годы, что он бегал вверх и вниз по горным перевалам, он ни разу не встретил никаких признаков бога.

Каден осмотрел помещение, ища кого-нибудь из приятелей, и обнаружил, что из-за стола возле стены на него глядит Акйил. Рядом на длинной скамье расположились Серкан и толстяк Фирум Прумм (единственный из обитателей Ашк-лана, которому удавалось сохранить свои объемы, несмотря на бесконечную беготню, таскание тяжестей и участие в строительстве – всего этого требовали от учеников старшие монахи). Каден кивнул в ответ и собрался было пройти к приятелю, но тут в другом конце трапезной заметил Хенга. Он с трудом подавил вздох – умиал наверняка наложит какое-нибудь наказание, если ученик сядет ужинать без доклада. Похоже, оставалось надеяться, что рассказ о задранной козе не займет много времени и вскоре Каден присоединится к другим и наконец-то получит свою миску похлебки.

Уя Хенга было трудно не заметить. Во многих отношениях он больше пришелся бы к месту в одном из прославленных питейных заведений Аннура, нежели здесь, в далеком уединенном монастыре в сотне лиг от границы империи. В отличие от остальных монахов, исполнявших свои работы в смиренном молчании, Уй Хенг мурлыкал себе под нос, ходя за козами, распевал во все горло, таская на гору огромные мешки глины с отмелей, и выкидывал бесчисленные коленца, кроша репу в котлы. Он умудрялся шутить, даже когда избивал в кровь своих учеников. В настоящий момент он развлекал собратьев по столу длинным рассказом, перемежавшимся замысловатыми жестами и чем-то наподобие птичьего посвиста. Однако, как только он увидел приближающегося Кадена, улыбка сползла с его лица.

– Я нашел козу, – отчитался Каден без предисловий.

Хенг вытянул обе руки, будто пытаясь остановить слова на полпути.

– Я больше не твой умиал, – объявил он.

Каден захлопал глазами. Шьял Нин, настоятель монастыря, примерно раз в год назначал ученикам новых умиалов, но никогда не делал этого так внезапно. Не посреди же ужина.

– Что случилось? – спросил Каден, охваченный внезапным подозрением.

– Тебе пора двигаться дальше.

– Прямо сейчас?

– А другого времени и не бывает. Завтра тоже будет «сейчас».

Каден проглотил колкое замечание (даже если Хенг ему больше не умиал, это не помешает монаху отхлестать его).

– И кого мне назначили? – спросил он.

– Рампури Тана, – ответил Хенг глухо; в его голосе не слышалось обычного веселья.

Каден молча уставился на него. Все знали, что Рампури Тан не берет учеников. Кроме того, несмотря на линялый коричневый балахон и выбритую голову, а также на то, что он целыми днями сидел со скрещенными ногами и застывшим взглядом, погруженный в созерцание Пустого Бога, Рампури Тан вообще не производил впечатления монаха. Каден не мог бы сказать точно, в чем тут дело, но и послушники это чувствовали – среди них ходила сотня домыслов, в которых Тану приписывались разные истории прошлого, одна невероятнее другой, от самых темных до совершенно блистательных. Говорили, например, что шрамы на лице он получил на Изгибе, сражаясь на арене с дикими зверями; что он убийца и вор, раскаявшийся в своих злодеяниях и избравший путь созерцания; что он обездоленный брат какого-то вельможи или атрепа, скрывающийся в Ашк-лане лишь до тех пор, пока не выносит достойный план мести. Каден не был особенно склонен верить какой-либо версии, однако отмечал в них одну общую черту: насилие. Насилие и опасность. Кем бы ни был Рампури Тан до прибытия в Ашк-лан, Каден не горел желанием видеть его своим умиалом.

– Он ждет тебя, – сказал Хенг, и в его голосе послышалось нечто наподобие сочувствия. – Я обещал послать тебя к нему в келью, как только ты придешь.

Каден позволил себе еще разок оглянуться на стол, за которым сидели его друзья, хлебая свое варево и пользуясь теми несколькими минутами не подчиненной распорядку беседы, которые были им позволены в течение дня.

– Ступай! – велел Хенг, прерывая его размышления.

Дорога от трапезной до спального корпуса была недлинной – сотня шагов через двор, потом вверх по короткой тропинке между двумя рядами высохших можжевельников. Каден быстро преодолел расстояние, стремясь поскорее укрыться от ветра, и толкнул тяжелую деревянную дверь. Все монахи, даже настоятель Шьял Нин, спали в совершенно одинаковых кельях, выходивших в длинный центральный проход. Комнатушки были маленькими, в них едва хватало места для соломенного тюфяка, грубой плетеной циновки и пары полок, но ведь монахи в основном проводили время вне корпуса: в мастерских или медитационном зале.

Оказавшись внутри, куда не залетал пронзительный ветер, Каден замедлил шаг, чтобы подготовиться к предстоящей встрече. Он не знал, чего ждать. Некоторые наставники сразу проверяли нового ученика, другие сперва наблюдали, оценивая способности и слабые места будущего монаха, и только потом решали, какой стиль обучения избрать.

«Это всего лишь новый умиал, – убеждал себя Каден. – Год назад Хенг тоже был для тебя новым умиалом, но ты же привык!»

И тем не менее во всем этом было что-то странное, тревожащее. Сперва расчлененная коза, потом эта внезапная смена наставника, когда по-хорошему ему полагалось сидеть на длинной скамье перед дымящейся миской, споря с Акйилом и другими учениками…

Каден медленно набрал в легкие воздух, медленно выдохнул. Беспокойство никогда не приносит пользы.

«Живи сейчас, – сказал он себе, повторяя один из основных хинских афоризмов. – Будущее есть сон…»

Однако же некий голос в глубине его мыслей, голос, который невозможно было успокоить или заглушить, тут же напомнил: далеко не все сны приятны, и порой, сколько ни мечись и ни ворочайся в постели, ты не в силах проснуться.

3

Рампури Тан сидел на полу своей маленькой кельи спиной к двери. Перед ним на каменных плитах был расстелен чистый лист пергамента. В левой руке он держал кисть, однако все медлил окунуть ее в плошку с разведенными чернилами, стоявшую сбоку.

– Входи, – приказал он, не поворачиваясь к двери и подзывая Кадена свободной рукой.

Тот переступил порог и остановился. Первые несколько минут с новым умиалом могли задать тон их дальнейшим отношениям. Большинство монахов стремились сразу произвести впечатление на учеников, а Каден вовсе не горел желанием заработать суровое наказание из-за какой-нибудь оплошности или ошибки в суждении. Тан, однако, молчаливо созерцал свой чистый пергамент и, по-видимому, был вполне удовлетворен этим занятием. Каден приготовился терпеливо ждать, примеряясь к странностям нового наставника.

Было нетрудно понять, откуда у послушников взялась идея, что Тан в молодости сражался на арене. Хотя монаху давно уже перевалило за пятый десяток, его мускулатура оставалась могучей – в особенности выделялись мощные плечи и шея, – и в целом своим телосложением Рампури Тан напоминал валун. Сквозь редкую щетину на его черепе виднелись глубокие шрамы, белые на фоне темной кожи, словно какой-то дикий зверь рвал его голову когтями, снова и снова рассекая плоть до самой кости. Как бы ни появились эти раны, боль, очевидно, была мучительной… Мысли Кадена снова перескочили к расчлененной туше, и он зябко поежился.

– Ты нашел животное, за которым посылал тебя Хенг, – резко заговорил монах.

Фраза прозвучала не как вопрос, и несколько мгновений Каден колебался, стоит ли отвечать.

– Да, – отозвался он наконец.

– Ты вернул его в стадо?

– Нет.

– Почему?

– Его убили. Очень жестоко.

Тан отложил кисть, одним плавным движением поднялся на ноги и впервые за все это время повернулся лицом к ученику. Он был высок, почти одного роста с Каденом, и тот внезапно почувствовал, будто в тесной келье стало очень мало места. Глаза монаха, темные и острые, словно заточенные гвозди, пришпилили Кадена к месту. Дома, в Аннуре, ему случалось видеть людей с запада Эридрои или с крайнего юга – укротителей диких животных, которые могли подчинять своей воле медведей и ягуаров одной лишь силой взгляда. Сейчас Каден чувствовал себя одним из этих зверей: только сделав над собой усилие, он смог выдержать взгляд своего нового умиала.

– Скалистый лев? – спросил монах.

Каден покачал головой:

– Башка была оторвана от шеи, словно отрублена. И кто-то выел мозг из черепа.

Несколько мгновений Тан смотрел на него, потом указал на кисть, плошку с чернилами и пергамент, лежавшие на полу:

– Рисуй.

Каден уселся, чувствуя некоторое облегчение. Какие бы сюрпризы ни готовила ему опека Рампури Тана, по крайней мере, некоторые привычки тот разделял с Хенгом – слыша о чем-либо необычном, тут же требовал рисунок. Что ж, это было несложно. Каден сделал два вдоха и выдоха, сосредоточил мысли и вызвал сама-ан. Картина заполнила его внутренний взор во всех своих деталях: намокшая козья шерсть, свисающие куски плоти, пустая чаша черепа, отброшенного, словно разбитый горшок. Он окунул кончик кисти в плошку и принялся рисовать.

Работа продвигалась быстро – обучаясь у монахов, он имел предостаточно времени, чтобы отточить свое мастерство. Каден опустил кисть. Изображение на пергаменте могло бы быть отражением его разума в неподвижной воде озера.

Огромное, тяжелое, как камень, молчание заполнило пространство за его спиной. Каден боролся с искушением оглянуться, но ему было сказано только сесть и рисовать, ничего больше. Рисунок был закончен, так что теперь он просто сидел.

– Это то, что ты видел? – наконец спросил Тан.

Каден кивнул.

– И у тебя хватило самообладания остаться и сделать сама-ан.

Кадена затопило удовлетворение. Возможно, обучение под руководством Тана окажется не таким уж и страшным…

– Что-нибудь еще? – спросил монах.

– Больше ничего.

Жестокий удар обрушился столь неожиданно, что Каден прикусил язык. Поперек спины вспыхнула яркая жгучая полоса боли, во рту разлился медный вкус крови. Он дернулся было, чтобы выставить руку, защищаясь от следующего удара, но тут же подавил инстинктивное движение. Тан теперь его умиал, то есть имеет полное право налагать на него повинности и наказания по своему усмотрению. Причина внезапного избиения оставалась для Кадена загадкой, однако он знал, как следует держаться при порке.

Восемь лет, проведенных у хин, научили его, что «боль» – более чем приблизительное слово для того многообразия ощущений, которое им обозначается. Каден узнал, как мучительно сдавливает ноги, слишком долго погруженные в ледяную воду, и как бешено колет и чешется под кожей, когда они начинают отогреваться. Он изучил медленную тянущую усталость, пронизывающую мышцы, вынужденные работать сверх своих возможностей, и ростки страдания, расцветающие на следующий день, когда начинаешь разминать пальцами дрожащую плоть. Есть быстрая, яркая боль чистого пореза от соскользнувшего ножа и тупая, пульсирующая головная боль после недельного поста. Монахи хин придавали боли очень большое значение. Боль, говорили они, – это напоминание о том, сколь крепки узы, привязывающие нас к собственному телу. Напоминание о нашем поражении.

– Закончи рисунок, – велел Тан.

Каден снова вызвал в уме сама-ан, затем сравнил его с лежащим на полу пергаментом. Все было передано в мельчайших деталях.

– Он закончен, – неуверенно сказал Каден.

Хлыст снова обрушился на спину, но на этот раз юноша был готов. Его ум впитал боль, хотя тело слегка покачнулось от сильного удара.

– Закончи рисунок, – повторил Тан.

Каден колебался. Обычно вопросы умиалу – кратчайший путь к наказанию, однако его уже и так избивают, так что, если попытаться внести ясность, хуже не будет.

– Это какое-то испытание? – осторожно поинтересовался он.

Монахи постоянно устраивали своим подопечным всевозможные проверки, в которых ученики и послушники должны были доказывать свое понимание и способности.

Хлыст снова опустился поперек его плеч. От первых двух ударов балахон порвался, и теперь Каден почувствовал, как лоза врезается в обнаженное тело.

– Вот что это, – объявил Тан. – Можешь называть испытанием, если хочешь, но имя не равно сути.

Каден мысленно застонал. Сколь бы странным ни казался Тан, он явно питал ту же раздражающую склонность к многозначительным афоризмам, что и остальные хинские монахи.

– Больше я ничего не запомнил, – сказал Каден. – Это весь сама-ан.

– Этого мало, – ответил Тан, но на этот раз придержал хлыст.

– Но там больше ничего не было! – возразил Каден. – Вот коза, вот голова, вон лужи крови; я запомнил даже клочки шерсти, застрявшие в камнях…

За это он получил целых два удара.

– Увидеть то, что есть, может любой дурак, – сухо пояснил монах. – Ребенок, глядя на мир вокруг, опишет, что находится у него под носом. Ты же должен видеть то, чего нет! Ты должен смотреть на то, что не находится у тебя под носом!

Каден из последних сил пытался найти в его словах хоть крупицу смысла.

– Тут нет того, кто убил козу, – медленно заговорил он.

Снова удар.

– Разумеется, нет! Ты спугнул его. Или он сам ушел. В любом случае едва ли стоило ожидать, что дикое животное останется рядом со своей жертвой, если оно заслышало или почуяло человека.

– То есть мне нужно описать то, что должно быть здесь, но его нет.

– Думай про себя. Трепи языком, лишь когда есть что сказать.

Тан подкрепил свои слова еще тремя резкими ударами. Раны сочились кровью. Каден ощущал, как она стекает по спине: горячая, влажная и липкая. Ему доводилось переносить и более жестокие порки, но они всегда следовали за какой-то большой ошибкой, серьезным проступком. Никогда прежде его не били во время обычного разговора. Становилось все сложнее игнорировать боль, раздиравшую тело. Сделав над собой усилие, Каден мысленно вернулся к предмету обсуждения, – очевидно, не стоило рассчитывать, что Тан сжалится и прекратит избиение.

«Ты должен видеть то, чего нет…»

Типичная хинская белиберда. Однако, как часто бывало с подобной белибердой, скорее всего, она в итоге окажется правдой.

Каден еще раз детально просмотрел сама-ан. Все части тела козы были учтены, даже кишки, лежавшие кучей безжизненных бело-сизых веревок под брюхом животного. Мозга не было, однако Каден ясно нарисовал расколотый череп и показал место, откуда он был выбран. Что еще ожидал увидеть монах?

Он шел по следу козы, он забрался за ней в ущелье, и там…

– Следы! – произнес он, охваченный внезапным озарением. – Где следы того, кто убил козу?

– Вот это очень хороший вопрос, – отозвался Тан. – А они были?

Каден попытался вспомнить.

– Я не уверен. Их нет в сама-ане… но я думал в основном о козе.

– Похоже, твои хваленые золотые глаза видят не больше любых других.

Каден моргнул от неожиданности. Еще ни один умиал не упоминал в разговоре его глаза – это было почти как упомянуть о его отце или о его происхождении. У хин культивировалось полное равенство. Послушники были послушниками, ученики – учениками, а старшие монахи все были равны перед Пустым Богом. Тем не менее глаза Кадена действительно выделяли его среди других. Тан назвал их «золотыми», однако на самом деле его радужные оболочки сияли. Ребенком Каден часто смотрел в глаза своего отца – такие глаза были у всех аннурских императоров, – поражаясь тому, как они горят, постоянно меняя цвет. Порой они яростно пылали, как факел под порывом ветра, порой тихонько тлели темными красными углями. Его сестра Адер тоже обладала особенными глазами, хотя у нее они скорее искрились и вспыхивали, словно костер, разложенный из сырых прутиков. Будучи старшей среди детей императора, Адер редко останавливала свой яркий взгляд на младших братьях, а когда это случалось, он, как правило, сопровождался раздраженным сверканием. Согласно семейному преданию, светящиеся глаза были унаследованы от самой Интарры, Владычицы Света, принявшей человеческий облик много веков или тысячелетий назад – никто не знал наверняка, – чтобы соблазнить Каденова предка. Эти глаза были подтверждением того, что Каден – истинный наследник Нетесаного трона и будущий властелин самого Аннура. Империи, занимавшей два континента.

Монахов, разумеется, государственные дела интересовали не больше чем сама Интарра. Владычица Света была одной из старейших богов, старше Мешкента и Маата, старше даже Ананшаэля, Владыки Костей. От нее зависели путь солнца по небесному своду, дневной жар, таинственное сияние луны. И тем не менее, по словам монахов, она была всего лишь ребенком, играющим с огнем в просторных чертогах пустоты – безграничной, вечной пустоты, принадлежащей Пустому Богу. Однажды Каден должен будет вернуться в Аннур, чтобы занять свое место на Нетесаном троне, но пока, живя в Ашк-лане, он был всего лишь одним из учеников, обязанным трудиться до седьмого пота и повиноваться приказам. Чудесные глаза явно не спасали его от жестокого допроса Тана.

– Может, следы и были, – неуверенно заключил Каден. – Не могу сказать наверняка.

Какое-то время Тан молчал, и Каден уже подумал, что избиение вот-вот возобновится.

– Монахи слишком щадили тебя, – наконец проговорил Тан спокойным, но жестким голосом. – Я не повторю их ошибок.

Лишь позже, лежа без сна на своей койке и стараясь дышать потише, чтобы не разбередить боль в саднящей спине, Каден осознал, что сказал его новый умиал. Монахи. Так, словно Рампури Тан не был одним из них.

4

Даже несмотря на едкий соленый бриз, порывами налетавший с моря, от трупов воняло.

Крыло Адамана Фейна обнаружило корабль два дня назад во время рутинного патрулирования – полощущиеся паруса порваны, поручни заляпаны засохшей кровью, команда изрублена в куски и оставлена гнить на палубе. К моменту прибытия кадетов жгучее весеннее солнце уже приступило к делу, раздувая мертвым морякам животы и туго натягивая кожу на костяшках пальцев и черепах. Мухи влезали и вылезали из их ушей, деловито копошились меж безвольно раскрытых губ, терли лапки над пересохшими глазными яблоками.

– Какие идеи? – спросила Ха Лин, толкая ближайшее тело носком ботинка.

Валин пожал плечами:

– Думаю, кавалерийскую атаку можно исключить.

– Очень остроумно, – усмехнулась она, поджав губы и скептически сузив миндалевидные глаза.

– Кто бы это ни был, они знают свое дело. Взгляни-ка сюда.

Присев на корточки, Валин отодрал присохшую ткань от безобразной колотой раны как раз под четвертым ребром трупа. Лин опустилась на колени рядом и, лизнув мизинец, ввела его в разрез по вторую фалангу.

Незнакомец, встретив Ха Лин на улице, мог принять ее за беззаботную купеческую дочку на пороге взрослой жизни: цветущая и жизнерадостная, смуглая от многочасового пребывания на солнце, с блестящими черными волосами, убранными со лба и перевязанными сзади кожаным ремешком. Однако ее глаза были глазами солдата. Последние восемь лет она проходила то же обучение, что и Валин, – что и все кадеты на палубе злосчастного корабля. Наставники кеттрал давно подготовили ее к проявлениям смерти.

И все же Валин не мог не видеть в ней привлекательную девушку. Как правило, солдаты на Островах не завязывали друг с другом романтических отношений. По ту сторону пролива, на Крючке, можно было задешево найти шлюх обоих полов; к тому же никому не нужны были ссоры влюбленных, каждый из которых умеет убивать десятками различных способов. Тем не менее Валин порой обнаруживал, что его взгляд отвлекается от текущего упражнения и останавливается на Ха Лин, на ее капризно вздернутой верхней губке, на ее формах, угадывающихся под черным мундиром. Он старался держать такие взгляды (неловкие и непрофессиональные) при себе, однако по скупой усмешке, временами появлявшейся на лице девушки, догадывался, что она не раз на них его ловила.

…И кажется, не имела ничего против. Случалось, Ха Лин глядела на него в ответ, смело и обезоруживающе. Легко представить, какое чувство могло бы возникнуть между ними, если бы они выросли где-нибудь в другом месте – там, где слово «тренировки» не заключало в себе всю их жизнь… Хотя, разумеется, для Валина уй-Малкениана таким местом был бы Рассветный дворец со своими правилами и запретами. И там Валин, член императорской семьи, мог бы любить ее с тем же успехом, как и сейчас, будучи простым солдатом.

«Забудь», – сердито приказал он себе.

Он прибыл сюда, чтобы отлично выполнить упражнение, а не чтобы все утро мечтать о другой жизни.

– Профессиональная работа, – одобрительно сказала Лин.

Она, по-видимому, не заметила, что его мысли унеслись далеко. Вытащив палец из раны, девушка вытерла загустевшую кровь о свою черную униформу.

– Вполне глубоко, чтобы проткнуть почку, но не настолько, чтобы нож застрял в ребрах.

– Тут таких много, – кивнул Валин. – Больше, чем можно ожидать от дилетантов.

Он еще мгновение помедлил, разглядывая лиловый отек на трупе, затем выпрямился и посмотрел вдаль, поверх плещущей зыби Железного моря. После увиденного было приятно хоть на минутку обратить взгляд на незамутненную синеву и простор полуденного неба.

– Хватит лодырничать! – взревел Адаман Фейн, отвешивая Валину могучую затрещину.

Он расхаживал по палубе взад и вперед, перешагивая через распростертые тела, словно через обломки мачты или мотки веревки.

– А ну-ка все на корму! Шевелите задницами!

Массивный лысый инструктор обучал кадетов кеттрал уже более двадцати лет. До сих пор он каждое утро перед рассветом переплывал пролив до Крючка и обратно. Ему редко хватало терпения на кадетов, болтающихся без дела во время его упражнений.

Валин присоединился к остальным. Разумеется, все они были ему знакомы. Кеттрал – боевое подразделение, столь же немногочисленное, сколь элитное. Огромные птицы, которые забрасывают солдат в тыл противника, могут перенести зараз не более пяти-шести человек. Кеттрал нужны империи в тех случаях, когда задание должно быть выполнено быстро и незаметно – для всего прочего у нее имеются аннурские легионы, флот и морская пехота.

Тренировочная группа Валина состояла из двадцати шести человек. Семеро из них прилетели вместе с Фейном на брошенный корабль, выбранный им для утреннего упражнения. Странная подобралась команда: Анник Френча, тоненькая как мальчишка, с белоснежной кожей и безмолвная, словно камень; жестоко ухмыляющийся Балендин с ястребом на плече; высокий серьезный Талал с ясными глазами на угольно-черном лице; Гвенна Шарп, невероятно безрассудная и вспыльчивая; Сами Юрл, надменный белокурый сын одного из самых могущественных атрепов империи, бронзовый, словно бог, и смертоносный, словно змея, виртуоз во владении клинками. У них было не так уж много общего, за исключением того, что кто-то в командовании решил: когда-нибудь каждый из них сможет очень-очень эффективно убивать людей. При условии, что никто не убьет их раньше.

Все их образование, все тренировки, восемь лет изучения языков, навыков работы со взрывчатыми веществами и навигации, учебные бои с оружием и без, бессонные ночи на вахте, нескончаемые жесточайшие физические нагрузки – для укрепления как тела, так и духа, – все это было направлено на одну цель: Халову пробу. Валин помнил свой первый день на Островах так ясно, словно картина была выжжена в его мозгу. Новобранцы сошли с корабля под шквал проклятий и оскорблений, их окружили разгневанные лица ветеранов, называвших этот далекий архипелаг своим домом и принимавших в штыки любое вторжение, даже когда речь шла о тех, кто готовился пойти по их стопам. Не успел Валин сделать двух шагов, как кто-то заехал ему в скулу, а потом ткнул лицом в мокрый соленый песок и держал, пока он не начал задыхаться.

– Зарубите себе на носу! – проорал кто-то (один из командиров?). – Если какой-то бюрократ-недоумок решил отправить вас сюда, на наши драгоценные Киринские острова, это еще не значит, что вы станете кеттрал! Не пройдет и недели, как кто-то из вас взмолится о пощаде! Других мы сломаем на тренировках. Многие умрут: кто-то свалится с птицы, кто-то сгинет в весенних штормах, кто-то, жалко всхлипывая, даст себя засосать в гнилой ил какой-нибудь мерзкой ханнской заводи… И это будут счастливчики! Этим ребятам, черт возьми, повезет! Потому что тех из вас, кому удача или упрямство помогут выжить после всех тренировок, в конце ждет Халова проба!

Халова проба… После восьми лет перешептываний и обмена домыслами и Валин, и остальные кадеты имели о ней не большее представление, чем когда впервые ступили на Карш. Она всегда казалась такой далекой, почти неразличимой – словно корабль, еще не показавшийся из-за горизонта. Нет, о ней не забывали, но какое-то время ее можно было не принимать во внимание, – в конце концов, если ты не переживешь годы тренировок, предшествующие Пробе, какая разница? И вот, однако, эти годы прошли, и Проба наконец постучала в дверь, словно заждавшийся кредитор. Всего лишь через месяц с небольшим Валину и остальным предстоит завоевать звание полноправного кеттрал – или умереть.

– Пожалуй, сегодня наш парад некомпетентности откроет Ха Лин!

Голос Фейна вернул Валина к реальности. Инструктор махнул девушке огромной ручищей, приказывая начинать.

Это было стандартное упражнение. Кеттрал постоянно таскали кадетов на места недавних побоищ, обследование которых должно было одновременно и закалить их, приучая к смерти, и отточить их понимание тактики боя.

– На корабль напали ночью, – заговорила Лин четко и уверенно. – В противном случае люди на палубе успели бы подготовиться к атаке. Напали со штирборта: на перилах можно заметить углубления от крючьев. Когда…

– Шаэль сладчайший на палочке! – перебил Фейн, останавливая ее взмахом руки. – Любой первокурсник это скажет! Пожалуйста, у кого-нибудь здесь найдутся замечания не столь оскорбительно очевидные?

Повернувшись кругом, он остановил взгляд на Валине:

– Как насчет нашего всесиятельнейшего высочества?

Валин терпеть не мог это титулование. Для начала, оно не вполне соответствовало действительности – несмотря на то что отец Валина был императором, сам он не являлся претендентом на Нетесаный трон. К тому же на Островах его высокое происхождение не имело значения. Здесь не существовало ни сословий, ни привилегий. Если на то пошло, Валину, пожалуй, приходилось трудиться даже больше остальных, при этом он давно уяснил: любые жалобы лишь глубже окунали его в дерьмо. На данный момент желания нырнуть глубже у него не было, поэтому он просто вздохнул и заговорил:

– Команда корабля даже не успела сообразить, что у них проблемы…

Фейн оборвал его, фыркнув и рубанув ладонью воздух:

– Я дал вам десять минут на осмотр этой Кентом клепанной козьей шаланды, и все, на что ты способен, – это понять, что атака была внезапной? Чем ты там занимался эти десять минут? Стаскивал с трупов кольца и обшаривал карманы?

– Но я только начал…

– И уже закончил! Что у тебя, Юрл? – Фейн указал на высокого блондина. – Может, дополнишь исчерпывающие выводы его всесиятельнейшего высочества?

– О, здесь так много можно рассказать… – отозвался Сами Юрл, с довольной ухмылкой поглядывая на Валина.

– Вот же сучий слюнолиз, – прошипела Лин сквозь зубы, так что ее мог слышать только Валин.

Хотя все кадеты терпели одни и те же лишения и стремились к одной цели, в группе была своя иерархия. Большинство записались в солдаты, влекомые смешанным желанием защищать империю, повидать мир и полетать на огромных птицах, доступ к которым имели только кеттрал. Крестьянскому сыну с сианских равнин сложно было даже представить возможности, предлагаемые кеттрал. Нашлись, однако, и те, кто прибыл на Острова по другим причинам. Безнаказанно драться, причинять боль, отнимать жизни – все это манило некоторых людей, как гниющая плоть манит стервятников. Несмотря на красивое лицо и гладкую кожу, Сами Юрл был жестоким и опасным бойцом. В отличие от большинства кадетов, он, по-видимому, не собирался прощаться с прошлым и расхаживал по Островам с таким видом, будто все должны перед ним пресмыкаться. Можно было не брать его в расчет, решив, что он всего лишь изнеженный надутый болван из вельмож, папенькин сынок, которому посчастливилось пробиться в кадеты благодаря деньгам или семейным связям. Однако, как ни противно признавать, Юрл был успешным и коварным противником и управлялся с холодным оружием лучше многих полноправных кеттрал. За эти годы он десятки раз избивал Валина в кровь – и если ему нравилось побеждать, то еще больше нравилось измываться над побежденными.

– Исходя из температуры воздуха, количества мух и степени разложения тел, на них напали три дня назад. Как уже сказала Лин, – Юрл метнул в ее сторону насмешливый взгляд, – атаковали ночью, в противном случае команда успела бы лучше вооружиться. Когда пираты оказались на палубе…

– Пираты? – резко переспросил инструктор.

Юрл пожал плечами и, повернувшись к ближайшему трупу, небрежно откинул ногой его голову, чтобы открыть разруб, зиявший от ключицы до груди.

– Характер ранений соответствует оружию, которое обычно в ходу у подобной швали. Трюм разграблен. Напали на корабль и вынесли товар. Типичный подход: трахнул бабенку – вали из избенки.

Балендин захохотал. Лин ощетинилась, и Валин предостерегающе положил ладонь на ее предплечье.

– Им повезло, – добавил Юрл, – что на борту не оказалось профессионалов.

Его тон подразумевал, что, если бы на вахте стоял он, атакующих ждал бы совсем другой прием.

– Это не пираты, – возразил Валин.

Фейн вздернул кустистую бровь:

– О, Светоч Империи вновь заговорил! Не желает почивать на лаврах, столь проницательно распознав, что атака была внезапной. Открой же нам глаза, прошу!

Валин не повелся на провокацию. Инструкторы кеттрал умели влезть в душу быстрее, чем песчаная блоха – под кожу, и в том числе поэтому были хорошими наставниками. Если кадет не умеет сохранять трезвую голову, он едва ли окажется стоящим солдатом, когда полетят стрелы. Фейн виртуозно выводил человека из себя.

– Эта не обычная команда из моряков и нескольких морских пехотинцев, нанятых охранять груз, – заметил Валин. – Они были профессионалы.

– Профессионалы! – ухмыльнулся Юрл. – Еще бы. И именно поэтому они валяются по всей палубе, как дохлые червяки.

– У тебя был шанс поработать языком, Юрл, – оборвал его Фейн. – А теперь заткнись и смотри, как наш золотой мальчик пытается избежать очередного конфуза.

Валин, скрывая улыбку, кивнул инструктору и продолжил:

– Действительно, выглядит команда совершенно обычно. Такие люди и плавают дюжинами на подобных шлюпах по всему морю, от Антеры до Поясницы. Но из двенадцати коек разобраны только две. Значит, десять человек постоянно оставались на палубе. Они были готовы к нападению.

Он сделал паузу, выжидая, пока до окружающих дойдет смысл сказанного.

– Отмечу их оружие. Тоже с виду ничего особенного. – Он взял из рук ближайшего мертвеца стандартный палубный кинжал и поднес его к свету. – Однако это лиранская сталь. Что это за купеческое судно, на палубе которого дежурят десять человек, вооруженных лиранскими клинками?

– Я очень надеюсь, – протянул Фейн, – что ты намерен дойти до сути прежде, чем зайдет солнце.

Он говорил скучающим тоном, однако Валин заметил искорку в его глазах. У старого инструктора было что-то на уме.

– Я только хочу сказать, если эти ребята профессионалы, то и те, кто напал на корабль и покромсал их в куски, вряд ли заурядные пираты.

– Ну что же, – отозвался инструктор, оглядывая кучку столпившихся кадетов, чтобы убедиться, что все следят за ходом рассуждений. – Даже слепая лошадь рано или поздно находит дорогу в стойло.

По меркам Гнезда это сомнительное замечание могло считаться высокой похвалой. Валин кивнул, скрывая удовлетворение. Губы Сами Юрла скривились в хмурой гримасе.

– Десять минут на борту, – вещал Фейн, сверкая глазами, – и только наш императорский сувенир поднатужился и высказал хоть одну здравую мысль об этой Кентом клятой развалине! Я выделил двух птиц и притащил вас сюда не для того, чтобы вы все утро проковырялись друг у друга в задницах! Обойдите все еще раз. Теперь с открытыми глазами. И найдите мне хоть что-нибудь стоящее!

Восемь лет назад такой разнос устыдил бы Валина до мозга костей. Однако подобный стиль общения был на Островах в порядке вещей, так что он лишь сухо кивнул Фейну и повернулся к Лин.

– Разделимся? – предложил он. – Ты оставайся наверху, а я еще раз пройдусь по трюму.

– Как скажешь, о божественный Светоч Империи, – отозвалась она с усмешкой.

– Позволь напомнить тебе, – предостерег Валин, сузив глаза, – что ты сильно уступаешь Фейну по габаритам.

Она поднесла ладонь к уху:

– Что? Что это было? Кажется, прозвучало как… угроза?

– К тому же ты всего лишь девчонка.

На Киринских островах такая подначка не имела большого смысла – здесь треть солдат были женского пола. В других имперских войсках идею о смешанном боевом подразделении подняли бы на смех, однако кеттрал имели дело с нестандартными ситуациями – ситуациями, в которых хитрость, маскировка, обманные маневры и неожиданные ходы имели не меньшую важность, нежели грубая сила и скорость действий. Но коль уж Лин решила доставать Валина по поводу происхождения, он тоже не даст ей спуску.

– Жаль было бы перекинуть тебя через колено и отшлепать хорошенько, – добавил он, грозя ей пальцем.

– Ты ведь знаешь, что Шалиль научила нас разбивать мужикам яйца? – отозвалась Лин. – Оказывается, это очень просто! Как грецкий орех расколоть.

Она продемонстрировала одной рукой быстрое скручивающее движение, от которого Валина передернуло.

– В общем, давай ты останешься здесь, – сказал он, поспешно отступая, – а я посмотрю, не пропустили ли мы чего-нибудь внизу.

Лин оценивающе прищурилась:

– Знаешь, если подумать, больше даже напоминает каштан…

Валин откинул крышку люка и спрыгнул вниз прежде, чем она успела договорить.

Трюм корабля был низким и темным. Несколько лучиков света прорывались сверху через незаконопаченные щели в палубе, но основное пространство заливала густая черная тень. Как правило, если корабль захватывали подобным образом, надежды найти что-либо в трюме не было, поэтому из кадетов здесь пока что побывали немногие. Тем не менее всегда стоило порыскать там, куда другие не смотрели.

Когда глаза привыкли к полумраку, Валин двинулся вперед, осторожно пробираясь между бочонками и тюками. Днище судна под ним мягко покачивалось, волны плескались о корпус. Нападавшие действительно вынесли бо́льшую часть груза – если груз вообще был. Согласно чернильной маркировке, в оставшихся бочонках перевозили вино из Сиа, хотя обычно делали это посуху, более коротким путем до столицы. Возле переборок оставалось несколько закрепленных ящиков, Валин взломал один из них поясным ножом: тюки хлопка, также из Сиа. Хороший товар, но не то, за чем охотятся профессионалы. Он вскрывал следующий ящик, когда до его слуха донесся звук, похожий на тихий стон.

Не думая, Валин вытащил один из двух стандартных коротких мечей, закрепленных крест-накрест у него за спиной.

Звук исходил откуда-то спереди, от носовых шпигатов. По правилам, крыло Фейна должно было предварительно обыскать все и убедиться, что на судне не осталось никого живого или несвязанного, прежде чем высаживать Валин и остальных кадетов. Однако Фейну, одному из самых горячих инструкторов Гнезда, гораздо больше нравилось размахивать клинком, чем шарить под палубой, нащупывая пульс у трупов. Нет, он, конечно же, заглянул в трюм – но не более. При таких условиях тяжелораненого вполне могли принять за мертвого.

Несколько мгновений Валин размышлял, не позвать ли кого-нибудь. Если один из моряков действительно выжил, нужно немедля сообщить Фейну. С другой стороны, он не был уверен, что правильно распознал звук, и ему вовсе не улыбалось орать, созывая сюда всю команду, только для того, чтобы обнаружить какого-нибудь забытого козленка, толкущегося под палубой. Бросив беглый взгляд через плечо, Валин беззвучно скользнул вперед – одна рука на поясном ноже, в другой выставленный перед грудью короткий меч: стандартная позиция для ближнего боя.

Человек лежал, забившись в самый нос, спиной к косо уходящей вверх килевой балке, распростертый в луже собственной крови. Сперва Валин решил, что тот действительно мертв, что это трос скрипнул на кабестане или треснула древесина, которую повело на солнце. Потом моряк открыл глаза.

Они блестели в полумраке трюма, безумные, налитые мучительной болью.

Валин сделал еще полшага вперед и остановился. «Ничего не предполагай». Эта фраза составляла первую главу «Тактики» Гендрана – книги, которую практически каждый кеттрал знал наизусть. Судя по виду, человек был на грани смерти, однако Валин не стал подходить ближе.

– Ты меня слышишь? – вполголоса спросил он. – Как сильно ты ранен?

Глаза моряка метались в глазницах, словно ища источник звука, пока наконец не остановились на Валине.

– Ты… – еле слышно просипел он.

Валин взглянул внимательнее. Он никогда не встречал этого человека прежде, во всяком случае не здесь, на Островах, – однако в лихорадочном взгляде моряка сквозило узнавание, которое приковало Валина к месту.

– Ты бредишь, – осторожно произнес юноша, подбираясь ближе.

Кажется, человек не притворялся, разве что он был профессиональным актером.

– Куда ты ранен?

– У тебя… глаза… – слабым голосом отозвался моряк.

Валин замер. Обычно, упоминая «глаза», люди говорили о его отце, Санлитуне, или его брате Кадене – оба обладали знаменитым огненным взглядом, пылающими радужными оболочками, которые отмечали их как наследников самой Интарры и полноправных императоров Аннура. Даже у его старшей сестры Адер были такие глаза, хотя она, женщина, не имела шансов взойти на Нетесаный трон. В детстве Валин им смертельно завидовал – однажды он даже чуть не ослеп, пытаясь зажечь собственные глаза горящим сучком. Правда, однако, состояла в том, что взгляд Валина был не менее обескураживающим: черные зрачки, почти невидимые на фоне угольно-бурых радужных оболочек. Как говорила Ха Лин: если у Кадена глаза горели огнем, то у Валина – мерцали золою.

– Мы шли… за тобой, – упорно продолжал моряк.

У Валина внезапно закружилась голова, его зашатало, словно корабль заплясал на беспорядочных волнах.

– Почему? Кто «мы»?

– Эдолийцы… – выговорил раненый. – Нас послал император.

Эдолийская гвардия! Это объясняло и профессиональную подготовку, и лиранскую сталь. Личные телохранители императора были, разумеется, хорошо обучены и хорошо экипированы. Не считая кеттрал, это были самые знаменитые войска империи, люди с железной волей, чья преданность аннурскому трону вошла в легенды. Ярл Геннер, основатель ордена, постановил, что гвардейцы не должны иметь ни жен, ни детей, ни собственного имущества – чтобы обеспечить их безграничную преданность императору и гвардии.

Но как эдолийцы оказались здесь, на этом клипере, в трех неделях плавания от столицы? И почему все они мертвы или при смерти? Неясно было, и кто мог взять подобный корабль на абордаж и перебить людей, бывших в числе лучших воинов в мире. Валин бросил взгляд через плечо, в тусклый полумрак трюма, однако те, кто устроил это побоище, по всей видимости, давно скрылись.

Гвардеец резко и часто дышал от усилий и боли, которую доставляла ему речь, тем не менее снова заговорил сквозь стиснутые зубы:

– Заговор. Был… заговор. Мы должны… забрать тебя… защищать…

Валин искал смысл в этом заявлении. В Аннуре существовало множество сомнительных политических альянсов, однако кеттрал потому и избрали Киринские острова в качестве тренировочной площадки и своей базы, что те находились в сотнях лиг от любых группировок. К тому же на Киринах никто не жил, кроме самих кеттрал. И если об эдолийской гвардии рассказывали истории, то о кеттрал слагали легенды. Только сумасшедший мог задумать атаку на Острова.

– Жди здесь, – сказал Валин, хотя раненый вряд ли мог куда-то деться. – Я должен доложить Фейну. Командирам Гнезда.

– Нет! – с усилием проговорил эдолиец, выдернув из-под куртки окровавленную руку и протягивая ее к Валину; его голос зазвучал с поразительной силой. – Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…

Валину словно влепили пощечину.

– Кто? Кто участвует?

– Не знаю…

Солдат устало качнул головой, затем уронил ее на плечо. Из-под его куртки выбилась ярко-алая струя крови, угасающими толчками брызгая на Валина и на пол трюма. Артериальная, подумал Валин. Однако… при повреждении артерии люди умирают в считаные минуты, а не несколько дней. Эдолиец должен был истечь кровью к тому времени, как налетчики попрыгали обратно через планширь. Валин шагнул вперед, осторожно приподнял куртку на груди солдата, внимательно рассмотрел длинный разрез, потом перевел взгляд на залитую кровью руку, безвольно упавшую на колени раненого.

– Да нет, не может быть… – пробормотал он.

Однако доказательства были налицо. Все это время эдолиец зажимал собственную артерию – всунул пальцы в прорезь своей плоти, нащупал скользкую трубочку и стиснул ее, не давая крови вытечь. Это было возможно – Эллен Финч обучала подобной технике на медицинской практике; но даже она признавала, что так можно продержаться максимум день, если очень повезет. Эдолиец оставался в живых почти три дня, дожидаясь хоть кого-нибудь и молясь тому из богов, которому верил и который бросил его на произвол судьбы.

Валин приложил палец к шее раненого. Пульс забился… притих… замер.

Он протянул руку, чтобы закрыть эдолийцу глаза, когда его накрыло оглушительным ревом Фейна:

– Кадеты, на палубу! Птица на посадке!

Как раз когда Валин открывал люк, утреннюю тишину разрезал пронзительный крик кеттрала. Юноша сгорал от желания рассказать кому-нибудь об услышанном, однако предупреждение умирающего еще звучало в его ушах: «Кто-то из здешних участвует». Впрочем, в данный момент он вряд ли смог бы с кем-нибудь поделиться, поскольку все глаза были устремлены в небо. Гигантская птица планировала на палубу, закрывая черными крыльями солнце.

Даже спустя восемь лет на Островах – восемь лет, на протяжении которых он учился летать и сражаться на кеттралах, пристегиваться к ним, десантироваться с них, – Валин так до конца к ним и не привык. Если верить историческим архивам, птицы были старше людей, старше даже кшештрим и неббарим; их вид возник во времена, когда по земле ходили боги и чудовища. И хотя войска кеттрал обнаружили и вроде бы приручили их, темные, влажные глаза этих птиц никогда не казались Валину особенно смиренными. Вот и сейчас, стоя на открытой палубе и глядя на огромное крылатое существо в небе у себя над головой, он понимал ужас мыши, застигнутой посреди свежескошенного поля реющим в высоте соколом.

– Похоже, птичка Блохи, – сказал Фейн, прикрывая глаза ладонью. – Хотя Кент меня забери, если я понимаю, что он делает в наших краях.

В обычных обстоятельствах Валин был бы заинтригован. Хотя Блоха тоже обучал кадетов, он был одним из самых опасных людей в коллекции Гнезда, и без того весьма грозной. Бо́льшую часть времени он проводил в полетах, то выполняя боевые задания на северо-востоке, в варварских Кровавых Городах, то воюя с ургулами, то пропадая на юге, где через Поясницу постоянно пытались пробиться племена джунглей. Его появление посреди стандартного учебного задания было событием необычным, если не беспрецедентным. Тренировки редко оживлялись подобными сюрпризами, однако после разговора с эдолийцем прибытие черной птицы показалось Валину зловещим предзнаменованием. Он окинул новым оценивающим взглядом собравшихся на палубе кадетов. Если эдолиец говорил правду, на Островах ведут игру темные силы, а Валин давно выучил у кеттрал одну вещь: неожиданности безопасны только для тех, кто их подстраивает.

Вдруг птица сложила свои семидесятифутовые крылья, плотно прижала их к телу и, словно падающее с небес копье, устремилась к кораблю. Валин и остальные кадеты глядели во все глаза. Любой из кеттрал умел высаживаться и пристегиваться на лету; от птицы немного пользы, если не умеешь в любой момент забраться и слезть с нее. Но это? Он никогда не видел столь стремительной посадки.

– Невозможно… – выдохнула стоявшая рядом Лин, в ужасе качая головой. – Это просто невоз…

Птица обрушилась на корабль в порыве ветра и вихре поднятого с палубы мусора, едва не сбившего Валина с ног. Хотя он прикрыл глаза рукой, в его сознании запечатлелись вонзающиеся в палубу когти и фигурка человека в черной униформе кеттрал, который выскользнул из ремней, упал на дощатый настил, перекатился и одним плавным движением поднялся на ноги. Не успел взбаламученный воздух успокоиться, как птица уже летела на север; она махала крыльями низко над волнами, оставив им Блоху.

Легендарный командир не очень походил на солдата. Если Адаман Фейн обладал высоким ростом и бычьим телосложением, то Блоха был низеньким и морщинистым, его смуглую до черноты кожу усыпали оспины, оставшиеся от перенесенной в детстве болезни, а голову, словно дым, окутывал седой пушок. Тем не менее одна его высадка служила напоминанием о том, на что способны этот человек и его крыло. Никто другой не делал таких приземлений – ни кадеты, ни инструкторы, ни Адаман Фейн; да еще на палубу дрейфующего корабля! Попробуй Валин повторить этот трюк хотя бы над водой, то мог бы считать себя счастливчиком, если бы не переломал себе ребра. А над пляшущей на волнах палубой… лучше даже и не думать. Ему всегда казалось, что кеттрал немного приукрашивают действительность, когда говорят, что Блоха налетал более тысячи успешных боевых заданий, но после этого…

– Что за ненужная бравада? – заметил Фейн, приподняв бровь.

Блоха поморщился:

– Прошу прощения. Меня прислало командование.

– И срочно, клянусь Кентом!

Блоха кивнул. Он оглядел кадетов и вроде бы чуть подольше задержался взглядом на Валине, затем снова обратил свое внимание на Фейна.

– Тебе и твоему крылу предписано как можно скорее подняться в воздух. Лучше бы еще вчера. Полетите на север следом за мной. К нам присоединится крыло Сендры, оно уже в пути.

– Три крыла? – ухмыльнулся Фейн. – Похоже, намечается что-то интересное! И куда мы направляемся?

– В Аннур, – ответил Блоха, по всей видимости не разделяя энтузиазма Фейна. – Император мертв.

5

Император мертв…

Слова засели в мозгу Валина, словно рыбья кость, и даже сейчас, спустя несколько часов после того, как Блоха упал с неба в вихре ветра и шуме крыльев, все еще безжалостно терзали его. Это казалось невероятным – как если бы ему сообщили, что океан высох или что Земля раскололась пополам. Разумеется, смерть Санлитуна была трагедией для империи – спустя десятилетия стабильного и взвешенного правления; однако почти весь полет обратно на Кирины Валина одолевали какие-то мелочи, незначительные с виду воспоминания. Отец держит уздечку, в то время как он сам пытается усидеть на лошади, впервые оказавшись в седле. Отец подмигивает ему во время скучного торжественного обеда, пока никто не смотрит в их сторону. Отец сражается с сыновьями на мечах левой рукой, чтобы те на время подумали, что побеждают… На Киринах, как и повсюду, предстояла траурная церемония в память об императоре, но у Валина не было никого, с кем он мог бы оплакать уход близкого человека.

Он даже толком не знал, как умер отец. «Его предали», – вот все, что сказал ему Блоха. Или захотел сказать. Типичный кеттральский идиотизм: инструкторы требовали, чтобы их подопечные знали назубок все, что касалось империи, – от цен на зерно в Ченнери до длины полового органа верховного жреца, но стоило заговорить о текущих операциях, и из них невозможно было выудить ни слова. Время от времени кто-то из ветеранов мог обронить крупицу информации – имя, место, какую-нибудь мрачную деталь, – однако этого хватало, лишь чтобы разжечь аппетит, но не удовлетворить его. «Требования безопасности» – так это называлось в Гнезде. Хотя какая безопасность нужна на Кентом клятом острове с подконтрольным населением, Валин не мог взять в толк. Он более или менее примирился с такой политикой, но сейчас-то дело касалось смерти его собственного отца! Неизвестность терзала его, словно острый шип, воткнувшийся под кожу. Что значит «предали»? Отравили? Вонзили нож в спину? Подстроили «несчастный случай» в Рассветном дворце? Казалось бы, то, что он – сын Санлитуна, должно что-то значить; однако на Островах Валин был не сыном императора. Он был кадетом, таким же, как и все остальные, и узнавал ровно столько, сколько и они, ни словом больше.

После того как Блоха доставил новости, Валин решил было, что крыло заберет его и переправит обратно в Аннур для подготовки к похоронам. Однако прежде чем он успел задать этот вопрос, голос Адамана Фейна прорезался сквозь его смятение и ужас.

– Что касается тебя, о Светоч Империи, – прорычал инструктор, грубо ткнув его в плечо, – не думай, будто у тебя теперь будет что-то вроде каникул. Люди помирают постоянно, лучше уложи это в своей упрямой черепушке! Если надеешься хоть на одну жалкую попытку пережить Халову пробу, рекомендую тебе отвести мыслям об отце один час сегодня вечером и после вернуться к тренировкам.

Вот так и получилось, что, в то время как Блоха, Фейн и дюжина других кеттрал неслись над плещущей зыбью на северо-запад, к Аннуру, Валин с горсткой товарищей-кадетов, пристегнутый к когтям совсем другой птицы, летел на юг, обратно на Острова. Разговаривать было почти невозможно из-за ветра в лицо и грохота крыльев гиганта над головой, и Валин был благодарен за это подобие уединения. Блоха появился и исчез настолько стремительно, обрушил свои новости так внезапно, что Валину до сих пор казалось, будто смысл его слов еще не до конца ему ясен.

Император мертв…

Он повторял их снова и снова, словно мог поверить в их истинность по ощущениям в своей гортани, по вкусу на языке. Эдолийская гвардия должна была обезопасить отца – однако гвардия не может быть рядом повсеместно, не может отразить все удары.

Гендран писал: «Самый искусный воин, самый опытный стратег, самый одаренный полководец – все они кажутся неуязвимыми лишь до тех пор, пока удача не отвернется от них. Не обольщайтесь: удача покинет любого, кто слишком часто встречается со смертью».

Но разумеется, Санлитун мертв не из-за какой-то там долбаной удачи. Его предали, сказал Блоха. А это значит, что кто-то, а скорее всего, группа людей составила заговор, чтобы обмануть и убить своего императора. И здесь Валин вновь возвращался мыслями к эдолийцу, которого нашел в корабельном трюме всего несколькими часами ранее. Не нужно быть главой шпионской сети или военным гением, чтобы понять: угроза жизни Валина связана с убийством его отца-императора. Конечно, это очень походило на тайный дворцовый переворот, целенаправленное устранение всех представителей семьи Малкенианов. Должно быть, Санлитун перед смертью обнаружил заговор и успел отрядить корабль с эдолийцами, призванными забрать и защитить его сына, но корабль попал в беду, и прозорливость Санлитуна не смогла его спасти. Кто-то хотел уничтожить династию Малкенианов – и, к своему ужасу, Валин понял, что им это удается. Кто-то придет за Валином, и не только за ним, но и за Каденом. Даже Адер, возможно, грозит опасность, хотя она и не может претендовать на Нетесаный трон. Этот пресловутый факт, столь раздражавший ее в детстве, сейчас, вероятно, спасет ей жизнь… Во всяком случае, Валин на это надеялся.

«Пресвятой Хал!» – мрачно подумал юноша.

Как бы ни пугала Валина мысль о том, что некие убийцы охотятся за ним по всем Киринским островам, Каден оказался в гораздо худшем положении. В конце концов, именно Каден, а не Валин обладал золотыми глазами. Каден, а не Валин был наследником трона – точнее, уже императором! И именно Каден, а не Валин сидит сейчас один-одинешенек в каком-то далеком монастыре, совершенно не подготовленный, без охраны, и даже представления не имеет о том, что происходит…

Выполнявший обязанности пилота Лейт – он сидел наверху, закрепленный на спине кеттрала сложной ременной упряжью, – приступил к крутому развороту. Подняв голову, Валин встретил взгляд Гвенны, пристегнутой к соседнему когтю. Развевающиеся рыжие волосы окружали ее голову, словно языки пламени. Из всех кадетов Гвенна, наверное, обладала самой обманчивой внешностью. Она была похожа скорее на дочь какого-нибудь пивовара, чем на солдата элитного подразделения, – бледная веснушчатая кожа, легко обгорающая на солнце, кудрявые волосы, соблазнительные изгибы тела, которые совершенно не скрывала черная униформа. Однако внешность внешностью, а характер у нее был похуже, чем почти у любого из обитателей Островов.

Уголки ее губ были опущены, лицо сосредоточено – то ли она хмурилась, то ли так выражала сострадание, по ней никогда не скажешь.

«А вдруг она тоже замешана?» – подумал Валин.

Предположение казалось невероятным: чтобы в заговор высочайшего уровня, направленный на свержение самого влиятельного семейства в мире, вовлекли обычного кадета, даже не прошедшего Пробу? Тем не менее в зеленых глазах Гвенны была некая напряженность. Что бы это значило? Давно ли девушка за ним наблюдает? Встретившись с ним глазами, Гвенна многозначительно посмотрела на пряжку, закреплявшую ремни его обвязки на толстой чешуйчатой лапе птицы. Валин последовал ее взгляду и обомлел: оказывается, он не пристегнулся как следует! Если бы птица заложила крутой вираж, его могло бы оторвать от когтей и швырнуть в волны, плескавшиеся в тысяче шагов внизу, на верную гибель.

«Кентом клятый идиот! – выругал он себя, туго затянув ремень и коротким кивком поблагодарив Гвенну. – Кому понадобится тебя убивать, если ты и сам прекрасно справишься?!»

Усилием воли Валин отогнал от себя опасения. Какие бы заговоры против него ни плели, он ничем не может помешать, пока болтается в воздухе в своей упряжи. Когда ты пристегнут к птице, остается только отдыхать. Он постарался поудобнее устроиться среди ремней, чуть расслабив усталые мышцы, и почувствовать хоть толику спокойствия, которое всегда ощущал, паря над волнами.

На уровне моря, вероятно, уже было жарко и влажно – день стоял из таких, когда рубашка прилипает к спине, а рукоять меча скользит в потной ладони, – однако Лейт вел птицу на высоте тысячи шагов над водой, где солнце грело, не обжигая, к тому же огромные крылья кеттрала накрывали тенью и Валина, и Гвенну, и двух других кадетов, пристегнутых и балансирующих на огромных когтях. Он закрыл было глаза, но из этого не вышло ничего хорошего: перед его внутренним взором тут же встало лицо отца. Или это лицо Кадена? Он видел лишь золотые радужные оболочки, пылающие ярким пламенем, а затем их залила хлынувшая из глазниц кровь.

Валин тряхнул головой, отгоняя видение, открыл глаза и принялся заново проверять поясной нож, короткие мечи и пряжку страховочного ремня, снова и снова проходясь по пунктам стандартного летного протокола. Потом, вдруг поняв, что Гвенна все еще за ним наблюдает, успокоил нервно мечущиеся руки и направил свое внимание на землю и море, дюйм за дюймом ползущие внизу.

Кирины показались уже почти целиком: тонкая вереница островов, словно ожерелье, брошенное поверх волн. Карш, самый крупный остров в архипелаге, лежал совсем недалеко, чуть-чуть к югу. Валин видел песчаные пляжи, густые мангровые заросли, пыльные известняковые утесы, а также разнообразные строения, входящие в комплекс Гнезда, – бараки, столовую, тренировочные площадки, склады – так ясно, словно их нанесли чернилами на карту. В гавани покачивалось на якоре несколько кораблей – судя по виду, торговый кеч и пара шлюпов, – а почти прямо под ногами, направляясь к причалу, резала буруны небольшая яхта с плавными обводами.

Карш был ему домом – не только длинные, приземистые бараки, которые последние восемь лет он делил с остальными двадцатью пятью кадетами. Или столовая, где он принимал пищу, измотанный и оглушенный после долгого дня тренировок, но весь остров – от скалистых мысов до извилистых протоков в мангровых зарослях. Знакомое, даже чем-то родное место, каким для него никогда не был Рассветный дворец. Острова были ему домом – до сегодняшнего дня.

После предупреждения эдолийца и известия о смерти отца маленький архипелаг будто изменился: он теперь казался незнакомым, опасным, полным угрозы. Возможно, на одном из кораблей в гавани засели те, кто напал на эдолийское судно и перебил команду. Возможно, кто-то в бараках или в столовой – человек, мимо которого Валин тысячу раз проходил на учебном ринге или рядом с которым трудился на складе, – замышляет его убийство. Петляющие скалистые тропки чересчур уединенные, на них слишком много поворотов и глухих местечек, где человек может запросто незаметно исчезнуть. Тренировки кеттрал открывали тысячу возможностей для разного рода «несчастных случаев» – неудачные прыжки с птицы, некачественные боеприпасы, повсюду заточенная сталь… За одно утро его дом превратился в ловушку.

Птица проскользила над широким посадочным полем к западу от гавани, и Валин спрыгнул с когтей. На краю поля его ждала небольшая группа сверстников – кто-то в замешательстве теребил поясной нож, другие открыто рассматривали его, пока он подходил. Среди кеттрал новости распространялись быстро.

Первым вперед шагнул Гент Геррен, качая массивной головой.

– Да уж, плохи дела, – буркнул он, протягивая кувалдоподобную руку.

Здоровяк-кадет был по крайней мере на фут выше Валина и соразмерно шире в плечах. Он походил на медведя – кудрявая бурая шерсть на предплечьях и груди сплошь покрывала бледную кожу – и обычно вовсе не был ручным, хотя сейчас казался несколько подавленным.

– Твой отец умел поставить дело как надо, – добавил он, явно не зная, что сказать.

– Большая потеря для империи, – вставил Талал.

Талал, подобно всем личам, старался держаться подальше от остальных. Тем не менее за прошедшие годы им с Валином довелось работать вместе на нескольких учебных заданиях, и у Валина возникло некое осторожное доверие к этому кадету, несмотря на его непонятные темные способности. В дополнение к черной униформе Талал носил целую коллекцию сверкающих браслетов, цепочек и колец, его уши были проколоты многочисленными кольцами и лабретами. У любого другого подобные украшения указывали бы на тщеславие и легкомыслие; на Талале металл поблескивал, наводя на мысли о бликующем ноже убийцы.

– Кто-нибудь знает, что там произошло? – вполголоса спросил лич.

– Нет, – отозвался Валин. – По крайней мере, не я. Мне сказали только, что это было предательство.

Гент впечатал мощный кулак в мясистую ладонь:

– Фейн с Блохой откопают этих Кентом трепанных мерзавцев! Из-под земли достанут и разберутся как надо!

Валин без энтузиазма покивал. Картина, конечно, была заманчивой: крылья кеттрал вытаскивают заговорщиков на всеобщее обозрение, выбивают из них правду и затем казнят на аннурской дороге Богов. Это не вернет отца к жизни, но в отправлении правосудия есть свое холодное удовлетворение; к тому же Валину станет легче дышать после того, как убийц вздернут.

«Если бы только все было так просто», – хмуро подумал он.

Суровый трезвый внутренний голос подсказывал ему, что вряд ли.

– Ты бы следил за своими Кентовыми пряжками, – вмешалась Гвенна в разговор.

Яростно сверкая зелеными глазами, она уперла палец в середину Валиновой груди, так что ноготь больно вонзился в кожу.

– Еще немного, и ты отправился бы на корм медузам!

– Ну да, – ответил Валин, не двигаясь с места.

– Эй, он ведь только что узнал, что у него отца убили! – вступился Гент.

– Ах, бедняжка! – усмехнулась Гвенна. – Наверное, мы теперь должны уложить его в кроватку и неделю поить теплым молоком с ложечки!

– Гвенна, – заговорил Талал, успокаивающе протягивая руку, – совсем нет необходимости…

– Есть, еще какая! – свирепо огрызнулась девушка. – Он витает в облаках и может допустить смертельную ошибку! Или из-за него погибнет кто-нибудь другой.

– Успокойся, Гвенна, – пророкотал Гент; в его голосе, словно в грохоте далекого обвала, звучало предупреждение.

Не обращая внимания на попытки ее утихомирить, Гвенна снова устремила изумрудный взгляд на Валина:

– Еще раз поймаю тебя на чем-нибудь подобном – и пишу докладную. Прямо самому Раллену. Ты понял меня?

Валин бестрепетно встретил ее взгляд.

– Я ценю тот факт, что ты заметила пряжку. Возможно, это спасло мне жизнь. Но я простился с матерью восемь лет назад, отбыв на Острова, и не нуждаюсь, чтобы ты принимала на себя ее роль.

Гвенна поджала губы, словно собиралась поспорить с этим заявлением. Валин отступил на полшага назад, слегка переместив вес тела, и убрал руку с пояса, чтобы она была свободна. Кеттрал – народ вспыльчивый, и любые стычки, даже самые мелкие, легко могли вылиться в драку. Он понятия не имел, на что Гвенна так злится, но ему доводилось видеть, как она лупит других кадетов, так что лучше было заранее подготовиться. На Большой земле нашлось бы немало дураков, которые лишь посмеялись бы над угрозой получить по морде от женщины, – но на Большой земле женщин не тренировали перебивать трахею кулаком и выдавливать глаза пальцами.

Впрочем, спустя несколько напряженных мгновений Гвенна тряхнула головой и, пробормотав что-то вроде «проклятые неумехи!», широкими шагами удалилась к баракам. Воцарилась тишина, которую нарушил Гент. Его голос звучал так, словно мешок камней катился с горы:

– Похоже, она к тебе неровно дышит.

Валин хохотнул:

– Одно тебе скажу: если после Пробы ее припишут к моему крылу, разрешаю вам обоим задушить меня во сне.

– Может, лучше ее задушить? – вступила в беседу Ха Лин.

Она высадилась со следующей птицы и, видимо, присоединилась к их группе как раз во время драматичного выступления Гвенны.

– Вообще-то, обычно так и делают: враг гибнет, ты остаешься жить, что-то вроде того. Надо было внимательнее слушать инструкторов последние несколько лет.

– Гвенна не враг, – возразил Талал.

– О, ну конечно! – отозвалась Лин. – Она просто ягодка, Кент раздери!

Валин внезапно понял, что улыбается до ушей.

– Я ничего против нее не имею… – заметил он. – Если только она не пытается подсунуть мне одну из своих шутих и поджечь фитиль.

– Это точно! Лучше помереть так, чтобы все члены и достоинство остались при тебе, – согласился Гент. – От ножа. Или яда. Или утонуть. Это нормально… – Он вдруг осекся. – Ох, прости, Вал! Я полный осел…

– Не извиняйся. Ты вовсе не обязан принимать обет молчания из-за того, что моего отца убили.

– А что насчет твоего брата? – спросил Талал. – Он-то в безопасности?

Валин бросил на него пристальный взгляд. Учитывая обстоятельства, вопрос был вполне здравый, однако он слишком хорошо отражал тревоги самого Валина, чтобы выглядеть невинным. Может быть, лич выпытывает информацию?

– Ну конечно в безопасности! – воскликнул Гент. – Он же где-то в самой заднице мира, кто его там убьет? Другой монах?

– Санлитуна предали, – покачал головой Талал. – Если убили одного императора, смогут убить и второго.

– Чтобы добраться до Костистых гор, кому угодно понадобится добрая четверть года. Даже если они выехали еще вчера на самом быстром коне, – вмешалась Лин, положив ладонь Валину на плечо. – С Каденом… С императором, ничего не случится.

– Если только они не вскочили на своего быстрого коня еще пару месяцев назад, – резко возразил Валин.

Его сводило с ума неведение о том, что именно случилось с его отцом. Заметив, что до боли стиснул кулаки, он усилием воли заставил себя разжать пальцы.

– Вал, – успокаивающе заговорила Лин, – тебя послушать, так там прямо какой-то великий заговор.

– Наверняка это сделал какой-нибудь недовольный болван, которому жизнь не дорога, – добавил Гент.

«Великий заговор»… В точности так и сказал эдолиец.

– Я должен поговорить с Ралленом, – сказал Валин.

Лин вздернула бровь:

– С этим куском дерьма?

– Что поделать, он старший инструктор.

– Ох, не напоминай! – фыркнула Лин.

– Именно он решает, кто и когда может покинуть Острова. И с какой целью.

– Ты хочешь взять отпуск?

– Я мог бы добраться до Костистых гор меньше чем за неделю. Кто-то должен известить Кадена.

Какое-то время Лин рассматривала его, словно не веря, затем поджала губы:

– Ну что ж, удачи тебе.

* * *

Какие бы мифы и легенды ни окружали это место, Гнездо – здание центрального командования кеттрал – не выглядело чем-то особенным. Для начала, несмотря на название, оно вовсе не ютилось на верхушке рокового утеса. В действительности это было приземистое строение посреди плоского участка земли в нескольких сотнях шагов от гавани. Вокруг даже не было укреплений. Когда живешь на острове, который расположен в сотнях миль от ближайшего побережья и охраняется единственным в мире летным боевым подразделением, нет большой необходимости в укреплениях. К длинному, низкому каменному строению, обращенному фасадом к плацу, вели всего несколько ступеней. Такое здание могло бы служить конюшней какому-нибудь провинциальному дворянину или же складским помещением умеренно преуспевающему торговцу. И тем не менее именно в этой невзрачной коробке командование Гнезда принимало решения и отдавало приказы о свержении правителей и завоевании империй.

Валин взлетел по ступеням, ударом кулака открыл дверь и углубился в каменный коридор, высекая ботинками искры из каменных плит. По обе стороны коридора шли ряды одинаковых красно-коричневых дверей, на которых не было ни табличек, ни каких-либо опознавательных знаков для новичков: раз не знаешь, где найти человека, к которому пришел, тебе и делать здесь нечего. Валин остановился перед кабинетом Якоба Раллена, старшего инструктора кадетов. Вообще-то, следовало постучать, но Валин был не в том настроении, чтобы соблюдать правила хорошего тона.

Раллен, один из немногих на Островах, не обладал характерной для кеттрал брутальной внешностью. На самом деле его вообще трудно было принять за солдата. Эти острые глазки-бусинки и постоянно потеющая лысина больше подходили мелкому чиновнику, нежели воину, и, если не считать короткого ножа, какие носили за поясом все кеттрал, Валин подозревал, что Раллен не брал в руки оружия уже лет пятнадцать. Конечно, он, как и все, ходил в черной униформе, но он был толстым, чтобы не сказать жирным, и, когда вставал, его живот непристойно нависал над брючным ремнем.

«Наверное, поэтому он и не встает», – подумал Валин.

Сам он стоял навытяжку, приказывая себе сохранять молчание и ждать, когда начальник поднимет голову от лежащего перед ним документа.

Раллен вскинул толстый палец.

– Ты прервал меня посреди важного дела, – продудел он, не отрывая взгляд от столбиков цифр на пергаменте, – поэтому придется потерпеть.

Дело не казалось таким уж важным – несколько перепачканных жиром листков по соседству с тарелкой недоеденного куриного жаркого, – но Раллен с радостью заставлял людей ждать. Демонстрировать власть, по-видимому, он любил не меньше, чем набивать едой брюхо.

Валин глубоко вздохнул. В тысячный раз он пытался найти в себе хоть искорку симпатии к этому человеку. В конце концов, Раллен не сам выбрал себе жизнь беспомощного инвалида. Некогда он прошел Халову пробу и даже летал на задания – как минимум на одно задание. Он сломал ногу во время ночной высадки и с тех пор не мог ходить без палки. Жестокая участь для человека, который провел восемь лет в тренировках, и Раллен не сумел принять ее с достоинством. По всей видимости, он ненавидел всех, кому повезло больше, чем ему, – и Валин, с его императорской родословной и детством, проведенным в роскоши, неизбежно оказывался в первой строчке списка.

Бессчетное число раз Валину приходилось драить сортиры, или стоять третью вахту, или чистить конюшни в наказание за едва уловимые нарушения ничтожнейших из правил. Было бы гораздо проще испытывать жалость к Раллену, если бы его не назначили старшим инструктором. Поначалу это приводило Валина в недоумение: зачем кто-то поставил на руководящую должность некомпетентного, недисциплинированного, недееспособного человека, да еще и без опыта боевых действий? Однако спустя несколько лет на Островах он, кажется, начал понимать. Обучение кеттрал касалось далеко не только техники боя. Оно включало в себя умение обращаться с людьми, сохранять спокойствие в сложных ситуациях. Никто, разумеется, никогда не говорил ничего подобного, но Валин понемногу стал подозревать, что Раллен тоже являлся частью учебного плана. Поэтому сейчас он просто вдохнул поглубже и приготовился ждать.

– Ага, – произнес старший инструктор, наконец отрывая взгляд от своих бумажек. – Валин. Сожалею о твоей утрате.

В его голосе было не больше сожаления, чем в голосе мясника, обсуждающего свинину, но Валин кивнул в ответ:

– Благодарю.

– Тем не менее, – вещал Раллен, поджимая губы, – я надеюсь, ты пришел сюда не с просьбой о какой-либо… поблажке в тренировках, прикрываясь этим оправданием. Кеттрал остаются кеттрал, какая бы трагедия их ни постигла.

– Не с просьбой, сэр, – отозвался Валин, пытаясь сохранять самообладание. – С запросом.

– Ох, ну разумеется! Как это глупо с моей стороны. Великий Валин уй-Малкениан выше этого! У тебя, наверное, есть специальные рабы, которые за тебя просят?

– Не больше чем у вас, сэр.

Раллен сузил глаза:

– Это еще что такое? Я не потерплю неуважительного обращения в своем кабинете, какие бы у тебя там ни были особые обстоятельства…

– Никакого неуважения, сэр. Просто запрос.

– Ну и? – нетерпеливо поторопил инструктор, размахивая рукой, словно все это время ждал, пока Валин приступит к делу. – Ты дойдешь наконец до сути или так и будешь тратить мое и свое время?

Валин ринулся как в омут:

– Я хочу взять птицу, чтобы лететь на север. В Ашк-лан. Каден ничего не знает о смерти нашего отца. Ему может грозить опасность.

Какое-то мгновение Раллен просто смотрел на него, выпучив глаза на мясистом лице. Потом он перегнулся пополам, трясясь от хохота – раскатистого, циничного, жестокого.

– Ты хочешь… взять птицу, – еле выговорил он между всхлипами. – Это великолепно! Просто великолепно! Все до последнего кадеты тренируются в преддверии Халовой пробы, готовясь стать настоящими кеттрал, а ты… ты хочешь попросту улизнуть! Настоящий императорский сынок!

– Дело не во мне, сэр, – упрямо возразил Валин. – Я беспокоюсь о брате.

– О да, ну конечно! И конечно же, ты – самый подходящий человек для этой задачи! У императора имеется целая эдолийская гвардия, люди, которых специально тренировали только для одной цели – обеспечивать его безопасность; но ты считаешь, что неоперившийся кадет, еще даже не прошедший Пробу, способен лучше обо всем позаботиться? А вдруг те, кто там, в Аннуре, принимает решения, даже не подумали о таком варианте? Они попросту не понимают, насколько ты серьезная фигура!

В глубине души Валин и не ожидал, что ему дадут птицу, но попытка не пытка. По крайней мере, она подвела его к истинной цели.

– Хорошо, если не я, то пускай туда пошлют крыло. Крыло ветеранов. Может быть, Блоха…

Но Раллен уже махал рукой, призывая его к молчанию:

– Блоха на севере вместе с Фейном и полудюжиной других крыльев пытается выяснить, что там, Шаэля ради, произошло. В любом случае эта работа не для кеттрал. Как я только что тебе объяснил, у императора, да будут благословенны дни его жизни, имеется для охраны эдолийская гвардия. Здесь, на Островах, вас учат – тех из вас, кого можно хоть чему-то научить, – убивать людей, а не беречь их жизнь. С императором ничего не случится. Это не твоя забота, да и не моя, если на то пошло.

– Но, сэр…

– Не хочу ничего слышать, – отрезал Раллен.

– Может быть, если я поговорю с Давин Шалиль…

– Шалиль не станет с тобой говорить.

– Но если бы вы замолвили за меня словечко…

– Делать мне нечего, как бегать на посылках у балованного императорского сынка.

– Понимаю, – процедил Валин, разглядывая обглоданный остов курицы. – Обед, конечно, важнее.

Раллен наполовину вытащил свою тушу из кресла и навис над столом. Его лицо побагровело.

– Ты забываешься, кадет!

Валин зашел слишком далеко. Он понимал это, еще когда слова только готовились слететь с языка, и тем не менее не смог проглотить их.

– Ты считаешь, – пыхтел Раллен так тяжело, что Валин подумал, как бы его не хватил удар, – только потому, что ты сын императора, ты имеешь право вваливаться сюда и чего-то требовать? Ты так считаешь?

– Нет, сэр, – ответил Валин, надеясь перевести разговор в другое русло.

– У тебя нет такого права! У тебя нет права судить и нет права оспаривать чьи-либо решения. Повиновение, кадет! Вот все, что ты можешь здесь демонстрировать.

Валин сжал зубы и кивнул. Будь у него выбор, он обратился бы со своей просьбой непосредственно к Шалиль. Она командовала всеми полевыми операциями на северо-востоке Вашша, а значит, координировала действия кеттрал в одном из наиболее опасных мест в мире. Помимо этого, она была на Островах одним из самых закаленных и разумных бойцов. К несчастью, какие бы вольности ни допускали у себя кеттрал, их иерархия была столь же нерушима, как и в любом другом аннурском военном ордене. Если бы Валин попытался вломиться в обход старшего инструктора непосредственно в кабинет к Шалиль, его отправили бы драить сортиры быстрее, чем он успел бы оттарабанить солдатский устав. И, кроме того, в его ушах еще звучали слова умирающего эдолийца: «Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…»

– Прошу прощения, сэр, – проговорил он, стараясь подпустить в голос как можно больше примирительных ноток. – Мое дело служить и повиноваться. Я превысил свои полномочия и за это добровольно вызываюсь нести третью вахту каждую вторую ночь на этой неделе.

Раллен откинулся на спинку кресла и долгое время рассматривал Валина прищуренными глазами. В конце концов он медленно кивнул:

– Это верно. Ты действительно превысил свои полномочия. Ты должен втемяшить в свою упрямую черепушку, что не ты здесь принимаешь решения. Решения. Принимаешь. Не ты. – Он улыбнулся. – Третья вахта весь месяц. Думаю, этого хватит, чтобы ты запомнил урок.

6

– Утром мы об этом пожалеем, – сказал Валин, устремляя взгляд в глубины пивной кружки.

– Нам и раньше случалось напиваться, – ответила Лин, свободной рукой подзывая к себе Салию, служанку. – И по меньшим поводам. Твой отец недавно умер; никто не ждет, что ты сейчас начнешь плавать дистанции вокруг Островов.

«Твой отец недавно умер»… Даже неделю спустя эти слова били стальным кулаком под дых. Нет, Лин не была жестокой, просто ее, как и всех остальных кеттрал, давно выучили говорить ясными, четкими фразами, какие требовались в бою. Ходить в разговоре вокруг да около было все равно что появиться на поле боя в кружевах.

– Думаю, Раллен был бы счастлив застать меня за таким занятием, – возразил Валин, облокачиваясь на стол и подперев лоб ладонью.

Лин сдвинула брови, одним глотком допила эль, потом снова нахмурилась.

– Раллен – вонючий кусок дерьма. Какая мерзость назначить тебя на третью вахту в такое время!

– Я сам вызвался. Это был единственный способ убраться из его кабинета и избежать чего-нибудь похлеще.

– Не считая того, чтобы вообще там не появляться.

– Я должен был попытаться! – отрезал Валин. – Имперской делегации добираться до Кадена минимум два месяца: несколько недель по морю, а потом еще вдвое дольше верхом от Изгиба на север. Они обязаны были послать крыло кеттрал!

Его голос прозвучал горше, чем он рассчитывал. Уже неделю Валин стоял третью вахту, плюс дневные тренировки перед Пробой, ночные оглядки по сторонам, безмолвное оплакивание отца и постоянная грызущая тревога за Кадена… Естественно, как только выдалась свободная минутка, он прыгнул в первую попавшуюся лодку, плывущую через пролив на Крючок, в несколько шагов преодолел короткий переулок, выводивший к заведению Менкера, и успел опорожнить пять кружек эля еще до того, как Лин переступила порог. Все было в точности, как говорили кеттрал: бежишь на Крючок от своих проблем и возвращаешься с кучей новых.

Хотя Гнездо и приглядывало за тем, что творится на Крючке, контроль здесь был далеко не таким тотальным, как на других островах. Порой казалось, что за этим местом вообще никто не следит. Здесь не было ни мэра, ни городской стражи, ни купеческого совета, ни местной аристократии. Лин называла его «Шаэлевым рассадником пиратов» и, как предполагал Валин, была недалека от истины. На острове по большей части оказывались люди отчаянные: кто-то скрывался от огромных долгов, кто-то – от смертного приговора или других подобных неприятностей. Всегда было ощущение, что они сбежали бы и еще дальше, да вот только дальше было уже некуда.

Подобно большинству островных построек, трактир Менкера громоздился непосредственно над бухтой Стервятника; все строение поддерживалось просмоленными балками, уходящими в ил на дне гавани. Снаружи трактир был выкрашен в ярко-красный цвет и будто пытался «перекричать» желтые и ядовито-зеленые здания по бокам. Внутри, однако, помещение было низким, темным и покосившимся: местечко того типа, где люди стремятся держать кошельки поближе к себе, говорят вполголоса и садятся спиной к стене. Сейчас это было Валину вполне по вкусу.

– С Каденом ничего не случится, – успокаивала Лин, несмело протягивая руку и кладя ее поверх Валиновой руки.

– Кто сказал? – прорычал он. – Если верить Блохе, моего отца убили. Десятки, сотни эдолийцев плюс Шаэлева дворцовая стража – и кто-то же умудрился его убить! Каден сидит в каком-то Кентом проклятом монастыре. Что помешает им убить и его?

– Само то, что он в монастыре. – Голос Лин был ровным и рассудительным. – Ему там безопаснее, чем в любом другом месте империи. Вероятно, именно поэтому его туда и послали изначально. Никто даже не знает, где находится этот монастырь.

Валин отхлебнул еще эля. Он колебался. Всю последнюю неделю он боролся с самим собой, решая, стоит ли рассказывать Лин об умирающем эдолийце и о заговоре, который тот ему раскрыл. Валин в ней не сомневался – из кадетов на Островах он знал Лин лучше всех. Она прикрывала его спину в десятках учебных заданий, благодаря ей он не переломал как минимум дюжину костей; да и ему доводилось вытаскивать ее из переделок. Если кому-нибудь и можно доверять, то это Ха Лин… И однако, согласно Гендрану, секретность не допускает полумер. Чем меньше людей знает, что происходит, тем безопаснее.

– Что? – спросила она, склонив голову набок.

– Ничего.

– Можешь врать мне, если хочешь, но я же вижу, что тебя что-то гложет.

– Всех что-то гложет.

– Очень хорошо; почему бы тебе не поделиться со мной?

Валин с отсутствующим видом побарабанил по краю своей кружки. Глаза Лин смотрели тепло и внимательно, в них светилась такая искренняя озабоченность, что он невольно отвел взгляд. Секретность – это, конечно, очень хорошо, но нельзя исключать возможность, что заговор против него увенчается успехом. И тогда, если его убьют, никто так и не узнает о происходящем. Кроме того, говоря начистоту, было бы здорово кому-нибудь рассказать…

Он наклонился над столом:

– Помнишь тот корабль…

На рассказ ушло совсем немного времени, и, когда он закончил, Лин откинулась назад, сделала большой глоток из своей кружки и тихо присвистнула.

– Мешкент, Ананшаэль и вся их дерьмовая семейка! – вполголоса выругалась она. – И ты ему веришь?

Валин пожал плечами:

– Обычно люди не врут на смертном одре.

– Но кто это может быть?

Он медленно втянул воздух сквозь зубы:

– Понятия не имею. Я сто раз перебрал все имена. Да кто угодно.

– Раллен занимает высокий пост в командовании. И он не любит тебя, – заметила Лин.

– Раллен, прокляни его Кент, слишком ленивая свинья, он не может даже поднять свой жирный зад с кресла, не говоря уже о сколачивании заговора против империи.

Лин снова отхлебнула из кружки и поджала губы.

– Давай вернемся к убийству твоего отца. Если ты вычислишь, кто это сделал, то, возможно, получишь подсказку, кого искать здесь, на Островах.

Валин покачал головой:

– Я думаю об этом постоянно, как только инструкторы дают мне малейшую передышку. Блоха перед уходом рассказал не так уж много, а остальные вообще ничего не говорят.

– У твоего отца были враги?

– Хоть отбавляй, – развел руками Валин. – Его уважали как императора, но даже хорошие императоры раздражают людей. Каждый раз, когда он решал какие-нибудь налоговые вопросы, или прочерчивал спорные границы, или возвращал украденное наследство, как минимум одна сторона оставалась обиженной. Военный призыв не поддержал никто из дворянства – они хотели, чтобы за них воевали крестьяне. Крестьяне роптали на введение трудовой повинности, хотя им платили жалованье. Судоходная гильдия Черного Берега постоянно чем-нибудь недовольна, а ведь она фактически обладает монополией в пределах империи. Плюс постоянные волнения на границах – антеранцы, ургулы, ханны; у всех какие-нибудь кровавые культы, плодящиеся как грибы, все они кричат о восстании против «иноземных угнетателей», однако же именно под нашим «гнетом» у них появились закон и порядок, возможность торговать с другими странами, защита военных и технологические новшества. Даже манджари в последнее время неспокойны, судя по количеству крыльев, которые мы туда посылаем. Тех, кто хотел бы видеть аннурского императора мертвым, полно. Кент побери, если уж на то пошло, можно и кшештрим добавить к общему списку – как знать, вдруг их не всех перебили три тысячи лет назад!

– Хорошо, я поняла. Список длинный.

– Он бесконечный! Пока Блоха, или Фейн, или хоть кто-нибудь не вернется обратно из Аннура, неизвестно даже, с чего начать! Я не могу доверять никому.

Лин склонила голову набок.

– Почему же ты доверился мне? – спросила она.

Валин замялся, внезапно ощутив тяжесть ее ладони, лежащей поверх его собственной, почуяв тонкий солоноватый запах ее волос. Она смотрела прямо на него своими распахнутыми миндалевидными глазами, ее губы были слегка раскрыты.

Он перевел дыхание:

– Сам не знаю.

Это была ложь, разумеется. Валин все прекрасно знал, но что он мог сказать? Он солдат. Она солдат. Если бы он предложил ей большее, она, вероятнее всего, подняла бы его на смех перед всеми Островами или же воткнула нож ему в живот.

– Мне нужна еще одна пара глаз, – неловко заключил он.

В ее глазах мелькнула загадочная искорка, но угасла так быстро, что Валин даже не был уверен, что действительно видел ее.

– Так что же будем делать? – спросила Лин.

Помимо воли Валин широко улыбнулся. Здорово иметь кого-то на своей стороне.

– Для начала неплохо было бы днем и ночью присматривать за мной, и будь готова закрыть меня своим телом, если станет по-настоящему дерьмово. Как тебе такой план?

– Я вербовалась в кеттрал, а не в эдолийскую гвардию, – парировала она.

– Хочешь сказать, что не жаждешь расстаться с жизнью, чтобы уберечь меня от опасности?

Он пошутил, но его слова отрезвили Ха Лин.

– Ты должен быть осторожнее, – сказала она.

– Что я должен, так это поскорее убраться с этого Шаэлем проклятого острова, – отозвался Валин, у которого тоже испортилось настроение. – Я мог бы добраться до Ашк-лана меньше чем за неделю, а вместо этого сижу здесь у Менкера, распивая эль.

– Потерпи еще месяц, – попросила Лин. – Мы пройдем Пробу, станем полноправными кеттрал. А еще спустя месяц ты будешь летать на свои задания, командовать собственным крылом. Ты сам сказал: до Кадена по земле добираться не меньше двух месяцев. Два месяца, Вал! Всего ничего.

Валин тряхнул головой:

– Я уже опоздал.

– В смысле?

С тяжелым вздохом Валин снова придвинулся к столу, взял кружку и принялся вертеть ее в руках, подыскивая слова.

– Смотри, Лин. Мы провели здесь полжизни; нас учили летать, драться, убивать людей десятками способов – все для того, чтобы защитить империю. И вот настал момент, когда империя нуждалась в защите… когда император нуждался в защите… – Он отставил кружку. – Но я не смог сделать ровным счетом ничего, прокляни меня Кент! Меня просто не оказалось рядом!

– Это не твоя вина, Вал…

– Я знаю, – отозвался он и снова потянулся за элем.

Лин остановила его руку, добиваясь, чтобы он взглянул на нее.

– Это не твоя вина. Ты не мог охранять его все время.

– Я знаю, – повторил он, стараясь сам в это поверить. – Все верно… Но может быть, я смогу защитить Кадена.

Продолжить чтение