Мой бывший бывший. Книга 2
1. Догонялки и прочие интересные способы досуга
Бывший муж – это чума, истребляющая города, угли под босыми ногами, нож между ребер, что мешает нормально дышать.
Если вам в вашей жизни повезло не видеться с этим персонажем вообще, боже, как я вам сейчас завидую…
Лично я в данную минуту своей жизни в срочном порядке нуждаюсь в пересадке донорского везения – с моим совершенно невозможно жить. Ума не приложу, как наглухо невезучих людей вроде меня еще не признают инвалидами. Потому что… Ну нет, это совершенно не понятно, как я с этим вот умудряюсь еще выживать!
Сами представьте: единственное – и ужасно перспективное, вкусное – место работы, что мне обломилось за последние восемь лет, с корпоративными бонусами и отличной зарплатой, я вынуждена делить с бывшим мужем, бросившим меня восемь лет назад… Оценили уровень везения? О, погодите. Вы еще не все знаете.
Я вижу его прямо сейчас. Вот в эту самую секунду, когда пытаюсь пересечь широкую офисную парковку, чтобы успеть зафиксировать магнитным пропуском свое явление в офис без опозданий. Вижу, и мне отчаянно хочется развернуться и побежать прочь. Куда угодно, лишь бы подальше от этого мудака, чтобы не дышать тем же воздухом, что дышит он.
Только – нельзя, нельзя! Эта работа – то, что вытянет меня со дна и сможет дать шанс в борьбе за мою Маруську. И я не позволю никому себя с неё выжить. Тем более, моему бывшему мужу.
Яр стоит на краю этой самой парковки, недалеко от стеклянных дверей офисного центра. Он совсем недавно – буквально с начала недели – переселился на эту парковку, до этого, как и полагается всякой высоко забравшейся по карьерной лестнице сволочи, Ярослав Ветров и его “авто-гардероб” с лексусом в роли любимого фаворита обитали на подземной парковке руководящего персонала. На месте, оплаченном фирмой, и все такое.
Но с некоторых пор Ярослав Олегович изволит на парковке “для лимиты и шестерок” караулить меня. Я из-за этого даже начала приходить на работу впритык, но он все равно снова ждет меня на одном и том же месте. И в одной и той же позе.
День ото дня на его физиономии усугубляется только выражение драматичной мрачности, все остальное не меняется.
Руки скрещены на груди, костюмчик – отутюженный, “только из химчистки”. Широкоплечий, высоченный – гад, которого так сложно не заметить. От недовольно поджатых губ и прищуренных ярких глаз трепещут пробегающие мимо сотрудницы младшего и среднего звена. Даже те, что не работают в нашей фирме. Ну, конечно, у Ярослава Ветрова же вместо бейджика с должностью – выражение лица «директор по юридическим вопросам»…
Плевать!
Лично мне на него плевать. Трепетать перед ним я не собираюсь, даже если он вдруг окажется свидетелем совершенного мной убийства, и только от него будет зависеть, останусь ли я на свободе или нет.
Хотя…
Если такие вопросы будут зависеть от Ветрова, то сидеть мне долго и не очень счастливо. Какое счастье, что я законопослушная! И не дам ему ни малейшего повода!
Я смотрю мимо и прохожу тоже не обращая на Ветрова ни унции моего внимания. Даже утренний придурок в метро, что пытался ко мне поприжиматься, и тот стоил дороже, чем этот конкретный ублюдок.
– Вика! – требовательный голос Ветрова догоняет меня уже через три шага, как я пролетаю мимо бывшего мужа. – Вика, подожди!
Да-да, бегу и спотыкаюсь, мой фюрер.
– Как ты умудряешься так летать на таких каблуках? – Ветров, чуть запыхавшийся – я ставлю этому достижению зеленую галочку «выполнено», – пристраивается сбоку и пытается выглядеть безмятежным. Вот только зря он пытается. Я еще не страдаю маразмом и не забыла…
Ничего не забыла…
Если честно, когда я думаю о том, что он собирался провернуть за моей спиной, мне в это даже поверить сложно.
Нет, я знала, что он может, и не такое может, нет в этой жизни ничего такого, что остановит Ярослава Ветрова от претворения в жизнь малейшей его прихоти, но…
Забрать ребенка у меня. У матери, которая выносила малышку под сердцем, шесть часов рожала и восемь лет изо всех сил старалась, чтоб её бусинка росла как можно счастливей…
Господи, как я не порвала ему глотку, как только узнала про этот проклятый иск?
Я помню: мне было сложно…
Тогда, впервые в жизни, я так натурально хотела крови – настоящей крови живого чело… Ярослава Ветрова, – что аж глотку сводило от этого желания.
– Вика, давай поговорим, – Ветров прихватывает меня за локоть, пытаясь замедлить хоть на секунду, но тут же получает этим самым локтем в солнечное сплетение. Вместо тысячи слов!
Ветров переносит удар стойчески – без криков и мата, только жадно хватает воздух ртом. Жаль: мне бы хотелось его боли. Можно – целый океан. А достается – капелька из пипеточки.
Ладно, обойдемся капелькой. Тоже приятно.
Обидно только, что он слишком быстро восстанавливает свое дыхание, – я надеялась, что он отстанет от меня хотя бы минут на семь, чтоб я успела нырнуть в лифт без него. Увы. Догоняет меня у пропускного пункта, а потом – и за ним.
– Сколько ты планируешь от меня бегать? – тихо шипит Яр, вставая за моей спиной и склоняясь к моему уху. Куда ближе, чем это допустимо. Я бы вообще предпочла, чтобы он ко мне не подходил, ближе чем на пять метров.
Сколько нужно, столько и планирую. И игнорить этого мудака я собираюсь примерно столько же.
Лифт, ура!
Вот только… Только, как назло, народу – прорва, и Ветров за моим плечом так быстро отставать не собирается.
Мне приходится пойти на обманный маневр, шагнуть к лифту, уловить краем глаза качнувшегося за мной бывшего, и в самый последний момент сделать шаг назад, пропуская Ветрова вперед. Какой-то более торопливый менеджер замечает мое отступление, мысленно крутит у виска – дура, ты же тоже опаздываешь, – и занимает мое место, проталкивая Яра вглубь кабины.
Выскочить следом за мной Ветров не успевает.
Фух!
Господи, на какие только глупости не приходится идти, чтобы избежать его компании…
Я поднимаюсь на втором лифте, правда он прибывает на минуту позже, чем мне нужно. А это значит…
А это значит – взбучка!
Правда, до неё я пришибленно выскальзываю из лифта и оглядываюсь. Переводческий отдел, увы, находится на одном этаже с юридическим, и уже два раза случилось такое, что Ветров дождался меня здесь, пытаясь добиться разговора.
Как будто я имею желание носить на своих ушах полтора килограмма той лапши, что он собирался мне навесить. Нет, спасибо, я предпочитаю сережки.
Ура, его здесь нет. И сквозь стеклянную дверь я даже вижу Ветрова в его отделе, кого-то распекающим. Или что-то разъясняющим? В любом случае, выражение лица у него раздраженное. Красота!
В какую-то минуту он чуть поднимает взгляд и, замечая меня, напрягается. Будто уже готов сорваться с места и загнать меня в угол.
Ага, сейчас, буду я тебя дожидаться!
Я разворачиваюсь – пожалуй, с меньшим достоинством, чем хотела бы, но спешка требует забить на гордость (у меня, в конце концов, работа) – и иду в свой отдел.
Разумеется, насчет взбучки я не ошибаюсь.
В холле переводческого отдела тишина – все сотрудники уже рассосались по своим кабинетам, корпят над выданными заданиями. И только одна – худощавая девица с затянутыми в тугой узел на затылке волосами и строгом брючном костюме, кстати, делающем её довольно угловатой, стоит с демоническим выражением лица и смотрит на часы.
Ждет меня!
В последнюю неделю наши отношения еще более обострились…
Казалось бы, общеизвестно, что её подруга бросила Ветрова сама, не согласившись выходить замуж с перспективой воспитания чужого ребенка – моей дочери, кстати, той, что Ветров собирался у меня забрать.
И все равно Анджела Леонидовна упорно докапывается до меня. Исключительно по рабочим вопросам, конечно, до того она два раза подставляла меня куда как крупнее, но все-таки, иногда мне казалось, что Анджела взяла себе за цель стать моим стресс-фактором и любой ценой готова выжить меня из Рафарма.
И что я ей сделала, она ведь выше меня по должности? И вообще, я – простой переводчик, Анджела же – заместитель начальника отдела, выше нее только звезды и начальник отдела. Тем более, она вообще не занимается переводами, только организацией трудового процесса. Чем ей вообще мешаю я, если её подруга больше не заинтересована в замужестве с моим бывшим? Может, я ей в прошлой жизни денег должна была и так и не отдала?
Хотя ладно, сейчас я получу за дело…
– Виктория! – свистяще выдыхает наш тайм-менеджер, впиваясь в меня такими злющими глазами, будто я не на две минуты опоздала, а на два часа.
– По пропуску я была в здании в пятьдесят семь минут, – пусть я и знаю, что, действительно, опоздания тут – непозволительная роскошь, но давать себя откровенно размазывать не хочу, – у лифтов была очередь, потому я приехала позже.
– Трое сотрудников юротдела успели прибыть на рабочее место вовремя, хотя их пропуска были зафиксированы позже вашего, – убийственным тоном чеканит Анджела, скрещивая руки на груди, – то есть вы опоздали по собственной халатности.
Наблюдательная какая. И юристов через стеклянную стену холла увидела, и время их прибытия уже глянула.
Да наверняка она замерила даже то, сколько секунд я вертела головой уже после выхода из лифта. И даже их успела вписать в перечень моих преступлений.
– Такого больше не повторится, Анджела Леонидовна, – покаянно вздыхаю я.
Увы мне – я говорю это уже второй раз на этой неделе. И увы, даже не представляю, как именно мне решить этот вопрос.
– Ох, и напрашиваешься ты, – шепотом ворчит на меня соседка по кабинету, – Анджела ведь имеет право за опоздания на тебя докладную накатать.
И даже не сомневаюсь, что она обязательно это сделает. Как только моих косяков накопится слишком много. Только не могу же я приезжать на работу на час раньше, чтобы не попасться Ветрову.
Я должна отвозить дочь в гимназию, она еще недостаточно взрослая, чтобы ездить туда самостоятельно.
– Он снова тебя караулил? – тихонько хихикает из угла кабинета Наташа – билингва, что умудряется иногда при разговоре смешивать русскую и японскую речь. Девчонки из отдела находят сталкинг Ветрова чем-то интересным и даже слегка романтичным. А я с удовольствием бы всю эту сомнительную романтику кому-нибудь передарила.
Чтобы ответить, мне оказывается достаточно мрачного кивка.
Как я и думаю, девчонки тут же начинают переглядываться с понимающими ухмылками.
Что понимающими?
Ах, ведущий юрист концерна только-только порвал с невестой и принялся бегать за мной?
Так он не потому бегает, что пылает ко мне какими-то чувствами. Он делает это, потому что хочет все и сразу.
Встречи с дочерью до установления его отцовства, например.
В этих самых встречах я ему, разумеется, уже две недели отказываю.
Да, это стоило мне тяжелого разговора с дочерью, да, я еще долго в кошмарах буду видеть худенькие, подрагивающие плечики Маруськи и слезки на её щеках, но зато и Ветров не получает ничего из того, что хочет.
Теперь у него нет возможности охмурить мою дочь. По крайней мере, пока суд не установит официальный график встреч. Но и сейчас она хотя бы будет знать, чего он хочет.
И все-таки, моя связь с дочерью достаточно сильна, чтобы я в ней не усомнилась. Она не Павлик Морозов, её не купишь. Она даже перестала носить подаренные Ветровым платья – принципиальная плюшка.
Хотя вот этого я не просила…
– Вика, телефон! – из работы, которой я пытаюсь изгнать из своей головы мрачные мысли, меня выдергивает щипок повыше плеча. Щипала Алиса – потому что, сцепившись с особенно заковыристой японской фразой, я и вправду не услышала, как звонит над ухом рабочий телефон. На определителе – номер начальника отдела.
Ну, спасибо, что не гендиректора.
Что, кстати, абсолютно не шутка: он из раза в раз подкидывает мне свои личные задания помимо основной текучки. И позвонить он может. И вот его лучше не заставлять ждать – Эдуард Александрович может и спуститься со своего поднебесья, чтобы тяжелым асфальтоукладочным катком своего праведного гнева нерадивого сотрудника раскатать.
– Давно он трезвонит? – полузадушенно шиплю я, решив, что в этой ситуации лучше понять, с каким покаянным голосом поднимать трубку, а один лишний гудок беды не сделает.
– На второй заход пошел, – безжалостно сообщает мне Алиса и я понимаю: моя песенка спета. Настолько покаянного голоса у меня просто нет.
Ладно, будь что будет!
– Слушаю, Николай Андреевич?
– Давай ко мне, сию же секунду! – жестко бросает Ник, а после – швыряет и трубку.
Ох, ну и зверский же у него тон, меня аж мороз продрал. Он ведь, когда в хорошем настроении, – ужасно обаятельный и приятный тип. А сейчас… Такое ощущение, что и он сегодня на меня обозлился, ни с того, ни с сего!
Неужто Анжела уже сообразила свою докладную?
2. Планы на выходные
Мне казалось, когда я шла по коридору к кабинету главы отдела, вслед мне сама вселенная тихонько наигрывала траурный марш.
Ник, конечно, волшебный и убивать меня не будет – в конце концов, между нами ничего не окончилось, и с работы он меня упрямо отвозит домой. Хотя я представляю, сколько у него на бензин уходит, с его-то прожорливой тачкой… Но это все – личное.
А в рабочих вопросах Николай Андреевич суров, да и вообще, личное с рабочим в одном коктейле не мешает. Поэтому у двери его кабинета я остановилась, втянула воздух, пытаясь «надышаться перед смертью», и постучала, перед тем как войти.
– Можно? – задаю с порога животрепещущий вопрос, упираясь взглядом в рабочий стол Ника.
Пустой рабочий стол. А где?..
– Нужно, – мягко комментирует Ник из-за моего плеча, легким нажатием ладони закрывая за мной дверь. Он меня караулил прямо тут, у двери…
– Вы вызы…
Я не успеваю договорить. Только повернуться к нему, и то не полностью.
Ник падает на меня, словно тигр, одним плавным движением притискивая к двери, и целует. Глубоко и требовательно. Ох-х…
Тепло снова потекло по моим венам. Жизнь начала приобретать приятный градус. Все-таки, служебные романы имеют свои плюсы…
– Да, я тебя вызывал! – выдыхает Ник, выписывая моим губам вольную.
– Эй, ты что, меня нарочно припугнул? – пищу я возмущенно, когда до меня доходит глубина его коварства. Я ведь ожидала ледяного душа, а получила – жаркую баньку. – Я думала, тебе Анджела Леонидовна на меня донос накатала, и ты решил, что мою казнь откладывать нельзя.
– Ну… – Ник задумчиво оглядывается на свой стол, и я понимаю: донос все-таки имеется, – знаешь, тебе не стоит беспокоиться на этот счет. Точно не насчет Анджелы. Её докладные сейчас особо не идут в расчет.
– Это почему? – я удивленно уставляюсь на него. Если я правильно помню, в самые первые мои рабочие дни здесь Анджела позиционировалась как лютый спец, которой не рекомендовалось попадать на карандаш. А тут вдруг…
Ник недовольно морщится и покачивает головой.
– Давай не о ней, – хрипло требует он, – давай о тебе. Ты потрясающе целуешься, ты в курсе?
Я снова не успеваю ответить – моему языку снова предлагают другое, более увлекательное занятие.
– Теперь в курсе, – удовлетворенно кивает Ник после, прижимаясь к моему лбу своим. Как жадно он, однако, дышит…
– Что-то случилось? – тихонько спрашиваю я, позволяя себе нырнуть ладонями у него под локтями. Он даже на ощупь крепкий и надежный. И все же, чтобы он вот так себя вел прямо в начале рабочего дня – это все-таки ново.
– Ну, – Ник фыркает и забирается пальцами в гриву моих распущенных волос, – меня уже затыркал наш драгоценный новый представитель господина Такахеды. Столько юридических формулировок затребовал под уточнение, что мне хочется повеситься. Он определенно добивается, чтобы мы выдали ему для контакта тебя.
– Я могу, – хмуро вздыхаю я, хотя, если честно, перспектива регулярных встреч с настойчивым Ютаку меня не очень вдохновляет.
– Да вот еще, – глаза у Ника ревниво щурятся, и он крепче ко мне прижимается, – обойдется. Может, мне и расписание свиданий для вас составить?
– Интересная идея, – чуть улыбаюсь я, а потом сильнее давлю на лоб этого ревнивца и впиваюсь в него серьезным взглядом, – Ник, ты ведь не серьезно сейчас, так ведь?
Спасибо, хватит с меня патологических ревнивцев. Мне за глаза хватило Ветрова в нашей с ним совместной прошлой жизни.
– Нет, не серьезно, – Ник с невеселым вздохом отрицательно качает головой, – почти не серьезно. Вик…
– М? – касаясь пальцами его колючей щеки, интересуюсь я. Хотела б я распутать те напряженные мысли, что чувствуются даже во взгляде моего терпеливого кавалера. Уж он-то прекрасно справляется с тем, чтобы развеять мои тревожные…
А Ник только крепче прижимает меня к себе, затапливая меня своим теплом еще сильнее. И дыхание у него становится только жарче.
– Знаешь, мне все сильнее не хватает тебя по ночам, – негромко произносит он, глядя на меня так, что по коже ползут мурашки. Что он имеет в виду – прекрасно понятно.
Ну, мяу…
Я давно не заводила таких удаленных от моих Люберец отношений.
– Мы же уже говорили об этом, – я виновато опускаю глаза, – уезжать на ночь от дочери не та идея, что мне по вкусу. Плюшка очень тревожная. Моя мама просто не успеет отвезти её в школу. А тащить тебя к нам в люберецкую двушку, на скрипучий диван…
– Я, между прочим, согласен и на этот самый скрипучий диван, – тихонько вздыхает Ник и снова жалит мой рот своим, на этот раз – кратко, – только ты против нашего тройничка. Наверное, боишься, что не выдержишь конкуренции, и что я и твой диван больше никогда не сможем расстаться…
– Эй, как ты догадался? – я хихикаю, строя покаянные глазки. – Он так эротично стонет. Я так не умею!
– Вик… – Ник издает такой красноречивый тяжелый вздох, что мне даже становится стыдно. Он и вправду кажется распаленным, а я еще сильнее его дразню.
– Ну, прости, – выдыхаю я виновато, – я хотела сказать, что тройничок с моим диваном и мамой в соседней комнате – это далеко не самая заветная моя эротическая фантазия. Думаешь, у меня слишком устаревшие взгляды на жизнь?
– Нет, они все-таки обоснованы на понимании твоих эрогенных зон, – Ник снова вздыхает, но потом – улыбается с неколебимой уверенностью, – поэтому я и хочу сделать тебе предложение.
Я не попадаюсь в эту ловушку для наивных барышень, что воспринимают слово «предложение» лишь в матримониальном контексте – хотя глаза у Ольшанского и поблескивают хитринкой, он явно на это рассчитывает. Я лишь вопросительно задираю бровь. Ник смотрит на меня пару секунд, понимает, что я не повелась, и досадливо морщится.
Нет, мне не стыдно, Ольшанский, даже не надейся! Лучше покайся, что ты там придумал.
– Я предлагаю провести выходные втроем – на нейтральной территории, – емко сознается он, – я знаю приличный конный клуб, у них можно арендовать домик на выходные. Ты говорила, что Маша обожает лошадей? И я буду очень рад познакомиться с твоей дочерью получше.
Ох, и крепко же он взялся за меня, однако…
– Можно, я присяду? – произношу я медленно, всячески подавляя мелкую дрожь в пальцах.
Ник невесело вздыхает и отодвигается, выпуская меня на волю, ведет в воздухе ладонью в сторону уютного замшевого диванчика, выписывая безмолвное разрешение располагаться.
Я принимаю – устраиваюсь в уголке этого самого дивана, с трудом подавляя в себе желание сбросить туфли и подобрать ноги под себя. И юбка узкая, и ситуация кажется такой неподходящей.
Боже, как же бесит. Что мне вообще мешает чувствовать себя в присутствии Ника комфортно? Будто и не симпатичный мужчина сейчас смотрит на меня, поедая приятным откровенным взглядом, а самый настоящий Чужой облизывает хищную пасть.
Ник, кажется, всерьез надеялся, что я просто возьму и соглашусь, но, увы, мелкая дрожь, что трясет меня изнутри, мешает это сделать. Если честно, я бы очень хотела взять и согласиться. Просто согласиться. Без всяких обсуждений. Что в этом такого?
Ник взрослый мужчина, да и я – не девочка шестнадцати лет, которой законом запрещено даже думать «об этом».
Уже на второй день, когда ухаживания Ника стало невозможно игнорировать, – да, я приняла как факт, что мне было бы приятно, если бы эти отношения все-таки начались.
Отношения, да!
Пусть полно усложняющих факторов: есть настырный японец, которому не пойми что от меня надо, есть Ветров, который умеет испортить настроение одним только косым взглядом, а взглядом Ярослав Олегович никогда не ограничивается. Вечно влезет, вечно прицепится – хорошо, что пока словами, хотя Ник уже пару раз порывался разобраться с ним «раз и навсегда». Но это все равно отношения, которых я хотела. И я упрямо держусь за Ника, потому что пока он рядом, мне хотя бы не больно. Почти не больно.
И я его – почти не сравниваю.
Вот только отношения – это вполне конкретное явление. И отношения между взрослыми людьми обязательно задевают и интимную сторону вопроса. У нас это будет уже далеко не первое свидание, а если вдумчиво посчитать, – даже не шестнадцатое. Пусть мы и делили на двоих почти каждый вечер, когда Ника не утягивали в командировки и на внеплановые переговоры, какая разница? Меня в любом случае никто не осудит.
Пожалуй, кроме меня же…
– А что за клуб? Ты уже присмотрел? – мне приходится придумывать вопросы, чтобы занять эту молчаливую паузу.
Ник тянется к столу, выуживает из-под какой-то папки голубой буклет с белогривой непарнокопытной красоткой, протягивает мне.
Он действительно готовился!
Мне становится немножко стыдно, потому что он ведь на самом деле заморачивается, чтобы организовать наш с ним досуг. И тем не менее, буклет я вдумчиво листаю, проглядываю фотографии лошадей, тренеров, вольеров и тропинок для верховых прогулок.
Хороший клуб, кстати. И ехать не так долго, как могло бы показаться. Можно даже рискнуть выехать в пятницу вечером, чтобы у Маруськи было два дня с лошадьми. И с Ником.
Долистываю до прайса. Вот! Это, кстати, повод соскочить. Потому что клуб этот – довольно дорогое удовольствие.
– Это будет затратно для меня, – негромко сознаюсь я, поднимая глаза, – ты ведь знаешь, я делала задаток для адвоката с аванса. У меня, конечно, осталась часть премии, но…
– Вика, не юли, – Ник встряхивает головой, будто отбрасывая это мое возражение, – аренду оплачиваю я. С этим даже не думай спорить. Я тут заинтересованное лицо, мне и тратиться. Развлечения и питание…
– Пополам! – вклиниваюсь я до того, как он взял на себя и эти траты. – Извини, но у меня тоже есть принципы. За себя и Маруську я заплачу сама.
Ник смотрит на меня с изучающим прищуром, а потом фыркает и покачивает головой.
– Знаешь, я никак не могу избавиться от ощущения, что ты здорово обожглась на всяком сброде и теперь меряешь меня по ним. Я не буду слать тебе счета за купленный кофе и требовать разделить расходы. Это я тебя приглашаю. Мне и платить.
Не так уж он и не прав, на самом деле, говоря про «сброд». И Руслан, и Ветров отлично подходят под это описание, да и прочие мои «варианты» были не особенно лучше. Оглядываясь назад, можно сделать вывод: у меня действительно ужасный вкус на мужчин. Который, как я надеюсь, мне удалось оставить в прошлой жизни, до Рафарма.
Ник – хороший. Очень хороший! Просто хрустальная туфелька, а не мужик, аж дохнуть на него страшно – вдруг рассыплется? Я очень боюсь, что рассыплется…
– И все-таки я настаиваю, – упрямо поджимаю губы я, – я не хочу чувствовать себя настолько обязанной тебе. Хотя я, конечно, не против, но только если чуть-чуть. В рамках адекватного, чтоб меня не сожрала ни жаба, ни совесть.
– Это значит, что ты согласна? – Ник широко улыбается, склоняя голову набок.
Оп… Я и не заметила, как попала в эту ловушку. И с его стороны чертовски мило дать мне шанс отказаться.
Я молчу, барабаня пальцами по цветному буклету. Ужасно хочется попросить время подумать, но блин, сегодня среда, какое тут подумать, если да – значит, я должна уже сегодня начать собирать Маруське вещи на ночевку. Да и себе тоже.
Решу «подумать» – это будет точно «нет», и зачем в этом случае мурыжить Ника?
– Вик, – Ник произносит это терпеливо, будто разговаривает с упрямой маленькой девочкой, – скажи, чего ты боишься? Меня? Думаешь, я поедаю по ночам с субботы на воскресенье симпатичных девушек?
– Кто тебя знает, – я меряю его ироничным взглядом, – эта суббота, часом, не полнолуние?
– Я могу поклясться, что у меня на тебя куда более долговременные планы, – Ник целует меня в запястье, придавая взгляду еще больше откровенности, но потом все-таки добавляет, крепко сжимая в своих теплых пальцах мою ладонь: – А если серьезно, Вик? В чем наша проблема?
– Ты, вообще, уверен, что хочешь выходных с моей дочерью? – тихо спрашиваю я, внутренне отвешивая себе пощечину за неискренний ответ. – Маруська очень открытая, подвижная, шумная… И мы можем обдумать иные варианты…
И я смогу выиграть себе время. Хоть неделю бы еще… Вдруг – все-таки щелкнет?
– Вик, – Ник качает головой, твердо перебивая и мои сбивчивые возражения, и мои мысли, – я не хочу искать другие варианты. Видишь ли, если быть до конца ч, я боюсь. Вдруг ты решишь, что я несерьезно к тебе отношусь? Вот эта вся новомодная чушь про «без обязательств» мне к черту не нужна. А ты нужна. С дочкой, с мамой, с тремя котами и крокодилом, если вздумаешь его завести.
– Ты говорил, что у тебя аллергия на кошачью шерсть, – ворчу я, хотя, если честно, замерла, цепляясь за эти слова.
Это вам не «девочка для сброса напряжения», не так ли?
В конце концов, чем я рискую? Ник уже представлен Маруське как «мамин друг», и нанести ей травму этими выходными вряд ли удастся. А ей не помешает доза положительных эмоций – она все-таки хандрит. Получить долгожданного папочку и тут же остаться без встреч с ним оказалось слишком грустно для моей малявки.
Может, лошадки, которыми заклеен весь её девчачий дневник и забита галерея фоток в телефоне, смогут её порадовать?
Ну, а Ник, может быть, сможет порадовать меня?
В конце концов, должно же существовать в этой Вселенной лекарство, что заставит меня смотреть на Ярослава Ветрова и не испытывать к нему ничего, кроме отвращения.
Боже, как я хочу, чтобы Ник стал этим лекарством…
– Я заберу это с собой, ладно? – я закрываю рекламный буклет конного лагеря «Артемис» и твердо гляжу на Ника.
– Чтобы придумать, как отказаться? – Ник оказывается то ли чуть прозорливей, чем мне казалось, то ли чуть пессимистичней.
– Чтобы показать Маруське, – фыркаю я и поднимаюсь. В этот раз я подхожу к нему уже сама, прижимаясь к гладкой дорогой ткани его серого костюма и касаясь пальцами лацкана пиджака. – Ну, и чтобы хотя бы приблизительно спланировать наш заезд.
Кажется, в глазах у Ника загораются звезды.
И теплые пальцы ложатся на мою щеку и ведут по скуле, от виска к подбородку.
– Даже не верится, что ты согласна, – негромко произносит Ник.
Да мне самой в это верится с трудом, но сколько можно мурыжить взрослого мужика?
– Пойду-ка я поработаю, для разнообразия, – ворчу я, после еще одного короткого, но вдумчивого поцелуя, – а то меня обвинят в снижении твоей рабочей эффективности.
– Наоборот, – Ник тихонечко ухмыляется, но позволяет мне выбраться из его теплой хватки, – ты только вдохновляешь меня на трудовые подвиги. Пара поцелуев – и я встану из могилы, такой будет прилив сил.
– Ну, значит, сил до конца рабочего дня тебе хватит, – прикидываю я в уме количество поцелуев, – и срочных мер спасения не потребуется.
– Ну, если прибудет младший Такахеда, возможно, и потребуются, – хмыкает Ник с шутливой грозностью, а потом, когда мои пальцы сжимаются на ручке двери, добавляет: – я закажу нам коттедж. На все выходные.
– Спасибо, – я оборачиваюсь, запасаясь его теплым взглядом как оберегом. Пусть он придаст мне сил, что ли. В конце концов, рабочий день в самом разгаре, вдруг понадобится?
– Спасибо, что согласилась, – кивает Ник, и грозно хмурит брови: – марш работать! А не то придется тебя наказывать.
– Напиши список до выходных, как и за что будешь наказывать, я обязательно рассмотрю и скажу, на что согласна, – я показываю Нику язык и все-таки сваливаю из его кабинета, натягивая на лицо самую деловую из всех моих физиономий.
О наших отношениях, впрочем, и так знает весь отдел. Уж больно много глаз можно собрать, даже когда по вечерам вместе спускаешься на парковку. Так что урожай заинтересованных взглядов из-за стеклянных стен кабинетов младшего звена я собираю хороший. И чего они, спрашивается, выглядывают? Признаки растрепанности и других последствий страстного соития на этом самом начальственном ковре?
Как будто мы с Ником настолько дураки, чтобы так рисковать рабочими местами. Десять минут пообниматься – это еще можно, это допустимо рамками регламентированных ежечасных перерывов. А что-то иное…
Ну нет, тут меня десять минут не интересуют и не впечатлят.
Работа ждет меня – увы, ровно столько же, сколько её и было до того, как я ушла «на ковер» к начальству. Кучка не уменьшилась, как грезилось мне в волшебных мечтах. Хотя нет, не столько же. Из юридического отдела прилетает два письма на перевод, с пометкой «срочно» и фамилией генерального в реадресации. О, кстати, уведомление о выполнении задачи полетит и Козырю.
Ну, срочно так срочно. Работа есть работа, даже если её предполагается делать для Ветрова и его подчиненных.
Два часа до обеда пролетают незаметно. Настолько незаметно, что я бы и не заметила, что время прерваться, если бы сердобольная Алиса не потолкала меня в плечо.
– Не ждите, у меня два предложения осталось, – произношу я, оборачиваясь и протирая пересохшие глаза, – закажи бизнес-ланч на меня, пожалуйста.
– Трудоголизм – ужасная болезнь, – ворчит Алиса, но уходит вместе с девчонками. Переводческий отдел быстро пустеет, в холле дотошная Анджела даже вырубает свет – в рамках экономии, конечно.
Ну и хорошо. Тем проще будет закончить – при минимуме стороннего шума.
Я добиваю эти чертовы предложения за десять минут. Еще десять уходят на то, чтобы пробежаться по тексту писем глазами и переформулировать те места, которые получились уж слишком корявым подстрочным переводом.
Ладно, я быстро ем… Но это того стоило. Зато можно с чистой совестью самолично отправить Козырю уведомление о завершении его задания. Вот пообедает он, и…
Телефон на столе начинает вибрировать под моей ладонью – я как раз к нему потянулась.
Эдуард Александрович…
– Я думала, вы ушли обедать, – от удивления я даже забываю поздороваться с нашим генеральным.
– Тут пообедаешь, – мрачно откликается Козырь, а затем довольно быстро инструктирует, – Вика, отнесите письма юристам. Ветров их там дожидается. А… Блин!
– Может, я лучше сдам их Марии Игоревне? – спрашиваю я осторожно.
Мария Игоревна – это уже наш секретарь, по отделу. Именно она и занимается разносом корреспонденции как внутри нашего отдела, так и от нас – в другие.
– Она не на обеде? – удивленно уточняет Козырь, но не дожидаясь, отрезает: – Вика, несите сами. Чем меньше рук проходит переписка, тем лучше. Какие-то проблемы?
– Н-нет, никаких проблем, – произношу я, внутренне натягиваясь струной. Но рабочие вопросы не терпят личных конфликтов.
Я могу сколь угодно ненавидеть Ветрова, но я не имею права саботировать рабочие задачи.
– Давайте, Вика, бегом. И с обеда можете задержаться, – напоследок выдав сладкую пилюлю, Козырь сбрасывается. Только одной пилюли маловато будет при такой-то бочке дегтя, как встреча с Ветровым…
Ладно.
Зря, что ли, я «запасалась» теплом Ника? Как раз для таких случаев!
А руки, которыми я собираю бумаги со своего стола, все равно трясутся…
В юридический отдел я иду торопливо. С одним только желанием: побыстрее разделаться с этим вопросом.
Чтобы не замедляться по мере приближения к кабинету Ветрова, приходится прилагать усилия.
Итак, я приду, положу письма ему на стол и свалю. Говорить с ним мне не обязательно. У него там тоже срочные вопросы, которые ждут этих чертовых переводов, ему не до меня.
А может, мне вообще повезет, и отдавать я буду не ему, а его секретарше…
Мне не везет.
Приемная у Ветрова пуста, ровно как и восемьдесят пять процентов юротдела. Кто-то из работников еще встречается в отдельно взятых кабинетиках за стеклянными стенами, трудоголиков у юристов больше, чем у переводчиков. Хотя юристов полный штат. У нас – закрыт на три четверти. Ник говорил, что трое новичков вот-вот поступят в наше распоряжение, ждут резолюции службы охраны, но это все-таки все равно будет недокомплект. За что Кристина Сергеевна получает свою зарплату, мне все менее ясно…
У двери кабинета Ветрова я замираю и, прикрыв глаза, загадываю желание.
Пусть его не будет. Если двери заблокированы электронным замком, я имею право с чистой совестью уйти на обед, забрав перевод с собой. А потом передам секретарю…
И я не буду виновата.
Я поворачиваю ручку и толкаю дверь.
Ну же, ну…
Опять облом. Дверь открывается.
Ладно.
Я быстро. Зайчиком.
Ветров стоит у панорамного окна спиной ко мне, любуется на город, раскинувшийся у его ног, и треплется с кем-то по телефону. Я не вслушиваюсь и вообще стараюсь ступать и дышать потише, чтобы, не дай бог, его не отвлекать, но…
Господи, зачем я надела эти каблуки?
В какой-то момент я ступаю неловко и у меня подворачивается лодыжка, ничего страшного, но я все-таки ойкаю, и Яр тут же рывком разворачивается от окна, впиваясь в меня голодным взглядом.
– Я перезвоню, – хрипло выдыхает он и тут же сбрасывает звонок, даже не дождавшись ответа своего собеседника.
Я заставляю себя проглотить ничтожную боль в суставе и, преодолев последние два шага до стола Ветрова, роняю на полированную столешницу стопку листов с моим переводом. Никаких комментариев – он в курсе, что я ему принесла.
Все, теперь – бежим…
Наивная дура…
Яр догоняет меня у самой двери, придавливая её перед самым моим носом, перекрывая мне путь к свободе.
– Не спеши, Викки, – мягко шипит этот гад, склоняясь к моим волосам, – нам уже пора поговорить, разве ты так не думаешь?
Чёрт возьми, как просто я попалась!
3. Запретный плод
Разворачивается ко мне Викки медленно, бледная и дрожащая от кипящей в ней ярости. Впрочем, я этот взгляд выдерживаю спокойно. Никак иначе она сейчас смотреть на меня не может. Еще слишком рано.
Тем более, сейчас, когда она от меня даже сбежать не может.
– Суд уже на следующей неделе, – я роняю ладонь и справа от лица Викки – склоняюсь к её лицу еще ближе, – дай мне встретиться с Машей. Сейчас ведь я ничего не успею провернуть, ничего из того, чего ты боишься. За одну неделю невозможно убедить ребенка, что со мной ей будет лучше. Так что прекращай. Я хочу с ней просто погулять. Можешь присутствовать, убедишься, что никакой крамолы я ей не говорю и против тебя не настраиваю.
Так будет даже лучше.
И Машутка любит, когда мы оба с ней рядом, да и в моих интересах, чтобы моя Викки была рядом со мной. Куда больше удобных возможностей открывается.
Я надеялся услышать ответ – положительный хотя бы, хотя на самом деле сошел бы хоть какой. Он бы уже означал, что мы сдвинулись с мертвой точки её беззвучного игнора моей персоны. Невозможно выиграть в споре, если твой оппонент никак не вступает с тобой в дискуссию.
Вот Викки и пользуется этим паскудным правилом. Молчать до конца, до победного, не унижаться ни на какие просьбы, ведь я надолго её не удержу – буду просто вынужден отпустить её по истечении перерыва.
Поэтому она упорно молчит, настолько язвительно улыбаясь, что яснее некуда: хоть какого-то ответа я от неё добьюсь только пытками.
Не хотелось бы.
Ну – или хотелось бы…
Если быть откровенным до конца, немалая часть меня надеется, что Викки продолжит упрямиться и что мне удастся претворить в жизнь ту часть моего плана, что считается сомнительной с точки зрения морали, но точно будет действенной.
Ну, не сможет она вот этот фортель мне спустить беззвучно. Она – взорвется. Я её знаю.
Да, она повзрослела, научилась держать свой буйный темперамент в узде, но не такая уж и крепкая та узда. И уж я-то примерно представляю, чем высвободить наружу весь этот тайфун.
Но пока нет, пока держимся и даем шанс на «мирное» разрешение конфликта.
– Вик, я ведь не выпущу тебя до тех самых пор, пока мы не обсудим нашу с тобой ситуацию, – замечаю я спокойно, тайком любуясь её красивыми, такими мягкими губами этой упрямицы. Боже, дай мне повод. Пусть она и дальше молчит…
Молчит…
Как же ты меня радуешь, Викки!
– Ну что, хочешь, чтобы я начал добиваться от тебя ответов по-плохому? – я старательно прячу в своем голосе предвкушение. – Милая, я ведь прекрасно помню, как решаются проблемы твоих бойкотов. Неужели ты думаешь, я забыл, как это делается?
У Викки расширяются глаза – она помнит. Боже, какой же это кайф, что она помнит. Все это настолько мне на руку, что я бы счел это невозможным, если б сам не видел.
Викки пытается сделать шаг назад, только ходить сквозь двери не по силам даже такой умнице. А дверь я успел заблокировать, черта с два она теперь выйдет, пока я не введу код электронного замка.
– Не убежишь, не-а, – шепчу я, с удовольствием касаясь пальцами упрямого подбородка бывшей жены. А потом скольжу вниз, ожидая, что вот сейчас она взорвется, вспылит, снова попробует меня ударить. У неё есть все возможности, и я даже уворачиваться не собираюсь, но пока она этого не сделала, у меня есть её нежная кожа под самыми кончиками пальцев, краешек воротника блузки и маленькая белая пуговка, за которую я успеваю зацепиться перед тем, как становится совершенно невозможно видеть что-то кроме этих бездонных, таких красивых – и таких оторопевших глаз.
А потом – будто гром гремит.
Три недели игнора.
Пока мы были женаты, самый её максимум был дня три. Потом я терял терпение.
Сейчас – я теряю контроль.
Хотя исход в любом случае – один и тот же…
Викки коротко вскрикивает, будто я не губами впиваюсь в её шею, а вонзаю кинжал прямо в сердце, не промахиваясь. Этот вскрик – будто тревожный глас набата: скоро, безумно скоро Викки вырвется из плена своего ступора, и снова все станет плохо. Может быть, даже еще хуже, хоть это и сложно представить.
Так что терять уже совсем нечего.
И целовать, целовать её шею до изнеможения, сверху донизу, особо даже не целясь, а ладонями – ладонями стискивать гибкое, желанное тело, прижимать её к себе так жадно, чтобы она хоть на толику ощутила, как я схожу с ума от неё. С каким бы удовольствием я сейчас измял эту дивную узкую юбку…
Ох, Викки, мой самый любимый запретный плод, так бы и вкушал, не отрываясь, пока сердце не остановится…
– Прекрати, прекрати, прекрати, – твердые кулачки Викки будто отрезвляющий град барабанят по моим плечам. Очнулась!
Ну, вот мы и заговорили!
Пусть, в ближайшие минут десять меня не ждет ничего любезного, по их истечении мы расставим точки над нужными мне буквами.
Приятно понимать, что я знаю её настолько хорошо. А вот возвращаться из забвения на землю – уже не совсем.
Русалочка версии Ярослава Ветрова – это когда ты делаешь один шаг назад – один, всего один – и уже когда твоя нога опускается на землю – ощущаешь ту самую тысячу ножей, впивающуюся в твою кожу.
Нет, дело не в том, что ступил я на землю, ступил я от Викки – и вот это и хуже всего на свете.
Не-на-ви-жу!
Каждый шаг, что приходится сделать от Викки, каждый вдох кислорода в грудь, что не пропитан запахом её волос…
Но мне приходится. Я должен сделать этот шаг, разжать свои руки – позволить Викки скользкой рыбкой ускользнуть между моих пальцев.
Она отшатывается на несколько шагов в сторону – пытается сделать так, чтобы расстояние между нами было «приличным».
Зря пытается. Оно не будет приличным, даже когда между нами будет несколько десятков километров. По крайней мере, мои мысли о ней станут только непристойней и настойчивей.
– Ты… Ты… – Викки тяжело дышит, встряхивает руками, будто пытаясь ими меня от себя оттолкнуть.
Нужный эпитет у неё не особенно подбирается.
– Наглец? Извращенец? Озабоченный? – ухмыляюсь я, подсказывая.
Озабоченный ею. Да, это мой диагноз.
– Гребаный псих! – отчаянно рявкает Викки, отступая от меня еще на шаг. – Ты… Как ты вообще посмел?!
– А разве ты оставила мне выбор? – я поднимаю брови, замечая, как наливаются алым яростные пятна на шее у Викки. – И потом, неужели тебе не понравилась моя маленькая провокация, дорогая? Такой стон… Я с большим трудом не зашел дальше.
Этих красных пятен становится на светлой коже Викки все больше.
Рванет…
Еще чуть-чуть и рванет.
– Понравилось? – Викки цедит это свистящим шепотом. – Да, дорогой, мне безумно понравилось. Позволь, я подробнее поделюсь с тобой впечатлениями?
Каюсь, я увлекся. Зрелище разгневанной Викки – это как извержение вулкана, удивительно завораживающе, совершенно смертоносно и абсолютно в своей удивительной красоте. Невозможно оторвать глаза и заметить хоть что-то.
По-крайней мере, когда она успела снять туфлю – я не заметил. До той самой поры, пока острый каблук, пущенный с размаха, не врезался мне чуть пониже ключиц.
Резко…
От второй туфли, метко пущенной мне в голову, пришлось уже уворачиваться. Иначе быть мне на суде во вторник с прекрасным фингалом от подошвы.
Ну, или с выбитым глазом.
Интересно, Машутка бы оценила папу-пирата?
Какая же все-таки жалость, что пока она со мной не разговаривает.
А тех трех слов, что она мне сказала «на прощанье» в тот единственный раз, когда взяла трубку, – лично мне хватит на то, чтобы как-нибудь качественно и насмерть отравиться.
Две туфли, одна из которых пролетела мимо цели, – это не все.
Викки никогда не удовлетворялась малой кровью. И в этот раз отступать приходится уже мне. За мой рабочий стол – увы, неверный маневр. На нем полно всякой рабочей мелочевки, от степлера и до имиджевых фиговин.
Мечтал ли я когда-нибудь получить сотрясение мозга от прилетевших мне в голову шаров Ньютона? Да нет, знаете, в моем жизненном списке были другие, более важные пункты.
– Викки, ну ты же юрист, зачем же нам решать проблемы таким путем? – миролюбиво предлагаю я. – В конце концов, ты же знаешь, как пишутся служебные записки, пожалуйся на меня Козырю, он сделает мне атата.
– Это тому Козырю, что тебе помог меня сюда затащить? – щерится Викки как голодная волчица.
Красивая, зараза…
И догадливая.
Хотя мне стоило больших усилий сделать Эда своим соучастником. И это был «первый и последний раз».
Позволив этой мысли удержаться в моей голове, я “зеваю” и чуть не получаю нокаут от пресс-папье в лоб. Уворачиваюсь только чудом – все-таки, я почему-то нравлюсь своему ангелу-хранителю.
– Это, между прочим, был антиквариат, – задумчиво замечаю, провожая просвистевшую в паре миллиметров от моего виска и улетевшую далеко в угол бронзовую псину взглядом. Мне она не была особо дорога, но совет директоров как-то презентовал, в память о каком-то очень сложном процессе, намекая на то, что верность в цене.
– Ничего, купишь себе другую безвкусную дрянь, – зло огрызается Викки и бросает взгляд на стол, пытаясь прикинуть, до чего же может сейчас дотянуться, – а может – две безвкусных дряни: одну на стол, вторую в постель. И оставишь, наконец, меня в покое…
Ох, дорогая, какая ты все-таки наивная…
Такие вещи загадывать бессмысленно, у меня просто не хватит на это сил.
Но отвлеклась она вовремя, все-таки я успеваю рвануться к ней, сгрести в охапку, увернуться от удара в пах – Викки таки успевает сгруппироваться, – а после закинуть её на плечо, преодолеть несколько шагов до дивана и уронить её на него. Вдохнуть любимый запах на один только вздох, запасаясь впрок.
И снова отступить, наслаждаясь оторопью на лице у сбитой с толку Викки. Да, милая, сейчас будет только это. Хотя ты, конечно, ожидала, что меня снова понесет, так ведь?
Увы, нет, нельзя. Пока – так.
– Ну, что ж, работы уборщицам ты сегодня обеспечила изрядное количество, – задумчиво замечаю я, отходя к столу и любуясь на устроенный бедлам, – что ж, пусть поработают для разнообразия. Может, все-таки поговорим?
– Мы поговорим в суде, Ветров, – Викки произносит это негромко и устало – будто уже сожалея, что дала волю эмоциям. Она всегда быстро брала себя в руки. Сейчас – делает это почти мгновенно. Вот только видеть её такой – будто выжженной дотла одной штормовой вспышкой – мне на самом деле больно. И это цена моего разговора. Интересно, я хоть когда-нибудь с ней расплачусь?
Вот только «поговорим в суде» – это не тот ответ, который я сейчас хотел бы услышать. Да и хорош бы я был, если бы отступался после одного отказа.
– Вик, давай просто сейчас оба подумаем о нашей с тобой дочери. Сделаем как лучше будет для неё.
Выражение лица у Вики получается сложное. Наверное, поэтому я до последнего цепляюсь за иллюзию, что надежда у меня все-таки есть. А потом Викки медленно начинает говорить – с таким выдержанным ядовитым хладнокровием в каждом слове, что для своих надежд я мысленно заказываю катафалк.
– Я и думаю о своей дочери сейчас, Ветров, – неторопливо и с глубокой горечью произносит Викки, все сильнее напоминая один только комок напряжения и ничего больше, – как думала семь лет назад, когда решила, что справлюсь без тебя. И патетичными речами ты меня сейчас не обманешь. Для тебя моя дочь – игрушка. Куколка, которую ты хочешь у меня отнять, просто потому, что ты можешь. И зачем? Чтобы поселить в красивый кукольный домик и наряжать принцессой. Все. Сам ты о Маруське не знаешь ничего. Что она беспокойно спит по ночам одна – не знаешь. Что у неё аллергия на шоколад – тоже. И она, кстати, на дух не переносит принцесс, но обожает мультики про монстров. И нам нечего здесь обсуждать, Ветров. Я не позволю тебе сделать из моей дочери статусную игрушку. Ты ведь уже, поди, и статусную мамочку для нее спланировал? Гувернантку из Парижа тоже заказал?
– Вик, – я говорю так же медленно, сознательно игнорируя большую часть высказанных мне претензий, – у тебя ведь не получится избегать этого вечно. Суд подтвердит мои права, и ты потеряешь право вот так мне препятствовать. Я смогу с ней встречаться. И буду это делать.
– Это будет не сейчас, – Викки покачивает головой, – и мы с ней обе будем к этому готовы. А сейчас Маруська сама не хочет с тобой говорить. Да и встречаться пока тоже не хочет. Мы обе не хотим сейчас давать лишнюю возможность навешать нам лапшу на уши. Обе, Ветров, понимаешь?
Да, это-то я понял по одному только «Я тебя ненавижу», сказанному мне в тот единственный раз, когда Машунька взяла трубку при моем звонке.
Один вопрос – и один приговор, после моего чистосердечного признания.
Ни один телефонный разговор в моей жизни не отравлял меня сильнее, чем этот.
Самое беспощадное наказание со стороны Викки было именно это: сказать нашей с ней дочери правду обо мне.
И ведь ей не понравилась эта правда…
Хорошо хоть, что рассказано было не все.
Пока что у меня есть еще надежда, что Машунька отойдет. Я смогу ей объяснить. Ей – еще имею шансы.
С Викки все будет сложнее, конечно…
Пока что её стратегия мне ясна, она пытается выиграть время и лишить меня возможности перетянуть дочь на свою сторону. Наверняка она даже попытается провернуть обещанный мне трюк с парой апелляций, чтобы этого времени у неё оказалось побольше.
Что ж, я надеюсь, мои контрмеры все-таки помогут избежать всей этой не нужной никому волокиты. И Викки наконец услышит то, что я пытался донести до неё еще три недели назад. Увы, она слишком меня сейчас боится, чтобы слышать и верить именно мне.
– Вик, ну что от тебя убудет от одной встречи? – устало пытаюсь я совершить свой последний заход, вырубив внутреннего юриста – он с Викки меня только подставляет – и пытаясь выехать хотя бы за счет искренности. – Никакой пыли в глаза, никаких пони и единорогов, я могу сводить Маруську в кино, там как раз сейчас мультик про каких-то йети крутят. И ты будешь рядом, проследишь, чтобы я ничего крамольного ей не сказал. Два часа в субботу! Я сам приеду к вам, и тебе не придется её никуда везти. И она может вообще со мной не разговаривать, просто дай её увидеть и все.
Судя по взгляду Викки, я её достал.
Судя по тому, что она прячет за этой досадой, мне все-таки удалось в ней что-то шевельнуть. И все-таки, она качает головой.
– Даже если бы я тебе поверила… Даже если бы прониклась твоими сказками, у нас все равно уже есть планы на эти выходные, и ты в них вообще никак не поместишься. Тебе придется подождать суда, Ветров, хоть ты и не из тех, кто любит ждать.
– Планы? Что за планы? У вас с Машей?
Я поднимаю брови, впиваясь взглядом в лицо Викки.
– У нас с Машей, – невозмутимо кивает она, – а вот какие – дело уже не твое. А теперь извини, но мне пора бы уже пойти обедать. Иначе я позвоню Эдуарду Александровичу прямо сейчас.
До неё таки дошло, что она это может. Что ж, пару очков трепета Эд в её глазах точно потерял – неудобно вышло. И у меня ни черта, вопреки всему этому, не вышло.
Ладно.
Этот разговор состоялся – это уже результат. Как бы мне ни мечталось, ситуация действительно сейчас не может сдвинуться с места, по крайней мере, в тех условиях, что у меня имеются. Я должен сначала склонить Викки в положительную сторону хоть как-то.
И продолжая её сейчас удерживать, я лучше для себя не сделаю.
Когда я подхожу к двери и без лишних споров открываю замок, Викки смотрит на меня недоверчиво – я вновь удивляю её отсутствием давления. А потом поднимается с дивана, на котором так и сидела.
– Туфли не забудь, дорогая, – насмешливо замечаю я, когда она шагает в сторону двери, – хотя босиком ты, конечно, очень хороша. Хотя беременной наверняка будешь еще лучше.
– Прекращай это, – раздраженно огрызается Викки, раздосадованная тем, что забыла об обуви, которой швырнула в меня во время своего эмоционального взрыва, – я уже знаю, что ты хочешь забрать у меня Маруську, хватит дурить мне голову. Я не поведусь.
Ох, как ты не права, дорогая. Мне нужны вы обе. Только тебе пока об этом знать рановато.
– Ты хотела пообедать, кажется, – ухмыляюсь я и на всякий случай отхожу от двери – вижу, с какой опаской Викки на меня поглядывает. Все еще опасается, что я на неё наброшусь, когда она пройдет мимо. Так что успокоим её хотя бы в этом.
В разгромленном кабинете я остаюсь один и с отсутствием результата в моих переговорах. Что ж…
Это не значит, что я собираюсь сдаваться.
Итак, значит, у нас планы на эти выходные. Осталось только узнать – какие именно?
4. Тревожные подробности
В офис к Владу я приезжаю снова после окончания рабочего дня. Причем не через пять минут после официального времени закрытия его офиса, а через два часа, когда даже самые поздние его сотрудники наконец разлетаются по своим домам.
Я бы и не против приехать пораньше, но брат, вернувшийся из долгой, выписанной им самим командировки, потребовал не мешать ему выспаться, а еще постараться избежать любой возможности огласки наших с ним новостей.
Заинтриговал, однако. Хотя, если честно, у меня уже от нетерпения на кончиках пальцев зудит – хочется скорее найти ту тварь, что устроила мне развод. Ох, как бы я был не против, если это окажется Завьялов. Теперь уже ничье заступничество его не спасет.
Старший братец даже после того как, по его словам, отоспался, выглядит так, будто те две недели, что его не было в Москве, он спал одну ночь из трех, а на ногах держится только благодаря каким-то дьявольским энергетикам.
– Ты можешь рано сдохнуть при таком режиме работы, – практично замечаю я, проходя в его кабинет и уже привычно устраиваясь в кресле напротив.
– Я летал в Люцерн, – сухо отрезает Влад с невеселой ухмылкой, – отцу стало хуже.
– Когда?
В отличие от меня, у Влада с его отцом отношения были налажены весьма теплые, Влад даже вытребовал у матери в четырнадцать, чтобы она разрешила ему жить именно с отцом, – контакта с моим батюшкой у Влада так и не случилось. Поэтому его состояние мне понятно. Он уже третий год живет вот так: на одном сплошном нервяке, из-за отца, лежащего в коме в дорогущей швейцарской клинике.
– В среду, – Влад дергает подбородком, будто стряхивая с себя неприятные мысли, – ладно, забей. Состояние стабильно отвратное, со второй степени комы он ушел в третью, ни черта хорошего мне врачи не обещают, зато опять предложили эвтаназию.
– Далеко послал? – прекрасно зная характер старшего братца, уточняю я.
– Да уж не близко, – ухмылка у Влада выходит горькой, – давай к делам, Яр, ей-богу, я не хочу сейчас об этом.
Ну, к делам, так к делам. Можно подумать, я настаивал.
– У тебя все-таки есть информация? – я задумчиво гляжу на Влада.
– А ты думаешь, я зачем просил тебя приехать? – брат саркастично изгибает бровь, глядя на меня насмешливо.
После его волшебных новостей про ухудшение самочувствия отца я уже даже сочинил версию, что Влад меня позвал, чтобы не спиться в одиночестве, благо конец недели позволял подобные маневры. Ну… И кое-что другое он мне обещал пробить, так что повод пересечься все равно имелся.
– Давай уже, рассказывай, что раскопал, – недовольно морщусь я, потому что все эти прелюдии только растравляют мне аппетит, – это все-таки Завьялов? И с какими мотивами?
– Не спеши, – в общем и целом тотальный недосып Влада все-таки ощущается, по крайней мере, на любые попытки броситься с места в карьер он раздраженно кривится. А после и вовсе поднимается из-за стола и закрывает жалюзи так, чтобы вообще ни единой щелочки не осталось.
– Нагнетаешь? – насмешливо уточняю я, хотя если честно, работает, да. И мне очень даже хочется придушить этого волынщика, что всегда подходит к выдаче найденной им информации как к акту долгого соития с мозгами клиента.
– Нет, просто бесит, – кратко огрызается Влад, отходя к кофемашине.
Вообще, когда он возвращается к столу, я замечаю, что находится мой брат в глубокой прострации, будто прикидывая, что из того, что найдено им, стоит мне рассказывать, а что – все-таки нет.
– Ну, и?
Влад все с той же неторопливостью – хотя я критично именую её заторможенностью, но только про себя, из братской солидарности – вытаскивает из ящика стола белую пластиковую папочку.
Конечно, в наш цифровой век можно было и по электронке скинуть, но иной раз бывает просто не до неё.
– И что тут у нас? – я нетерпеливо придвигаюсь ближе к краю стола.
А тут у нас пять тонких подшивок с анкетными страницами в самом начале. Фотографии также имеются.
– Узнаешь? – Влад переплетает пальцы и, опустив на них подбородок, смотрит на меня в упор и не мигая.
Я приглядываюсь к разложенным передо мной фотографиям.
– Мои ищейки, – уверенно опознаю, отодвигая в сторону две крайние слева фотографии.
– Да, да, те самые, что так упорно «изобличали» твою жену в неверности, – кивает Влад, – а те трое?
Я вглядываюсь пристальнее.
Лица на фотографиях тоже кажутся смутно знакомыми, но вот так вот сходу взять и вспомнить, кто это конкретно…
– Я подскажу, – вклинивается Влад, видимо, понявший мое затруднение, – это те эксперты, чьи фамилии стоят в твоих квитанциях за фото- и видеоэкспертизы.
Ага. Точно. Особо не запоминал, потому что увидел, забрал результаты и ушел, но все-таки память у меня хорошая. Совсем не забыл.
– Угадаешь с трех раз, что объединяет всех этих пятерых прекрасных молодых людей, Яр? – физиономия у Влада настолько мрачная, что мне почему-то он напоминает циничного могильщика.
– Кружок вышивки крестиком? – я недовольно встряхиваю головой. – Слушай, давай без загадок, серьезно, я не в той форме, чтобы этим развлекаться.
– Ну, не так уж ты не прав насчет крестиков, – Влад чуть дергает уголком рта, – и общий кружок у них у всех определенно имеется. Клуб любителей вечного сна, если уточнять.
– То есть? – а вот эта новость застала меня врасплох.
– Ты все понял, Яр, – хмуро отрезает Влад, – в живых их нет. Никого из них. Как тебе такой номер?
Первые три минуты после озвучивания этого факта я молчу. Даже воздух, который я вдыхаю, кажется каким-то колким ледяным киселем, и дышать им сложно.
Нет, много было в моей практике спорных дел с точки зрения этики, тот же Эд – далеко не святой, пусть даже и не пытается им показаться, и разумеется, сомнительные вопросы мне приходилось разрешать как юристу высокого класса.
Но…
Меня пробирает холодом до самых костей. Это ведь были перспективные свидетели. По крайней мере, они раньше получили деньги за подлог. И этот подлог уже наверняка перестал казаться им жутким преступлением, кто-нибудь из них наверняка бы раскололся и сдал бы нам своего нанимателя – вопрос заключался только в цене.
– Их… – даже у меня перехватывает дыхание, чтобы повторить это вслух. Хотя, казалось бы, моей циничности хватит и не на такое. Но настолько вблизи к крупному криминалу я оказался впервые…
– Устранили, – ровно и бесстрастно откликается Влад, снова выбирая самую нейтральную из возможных формулировок, да и в пустоте его тона слышится, что и ему не по себе, – делали это аккуратно. В разное время. Так, чтобы не было подозрений. У кого-то пожар, у кого-то авария, у кого-то отравление пален