Сборник рассказов «Последний рабочий день».

Рассказ "Осторожно, кабаны!"

Дорожная разметка превращалась в яркие белые пятна, рассекающие смолистую темноту ночной трассы. Макс в обычных условиях дня водил лихо, иногда даже слишком, чересчур полагаясь на свой десятилетний опыт за рулём. Но в последний год он постепенно начал переходить в режим «деда» на дороге: ездил медленно, часто терялся и даже мог запаниковать. В свои тридцать он уже пожил жизнь, по крайней мере, так ему казалось, ведь он остепенился и нашёл свою пристань рядом с Машей, в которую был влюблён. Она стала его первой девушкой – да, его путь к лишению девственности был тернист и долог, куда длиннее, чем у всех его друзей и знакомых. Виной тому воспитание. Его растили бабушка и дедушка, а ещё немного странный, инфантильный и выпивающий (но не запойный) отец. Макса хорошо кормили, одевали и, скажем так, прятали от всех ужасов мира, включая девушек. К его счастью, в двадцать шесть лет он решился выплыть из уютного болота гипертрофированной заботы и узнать, каков запах женского тела.

И тут, на задворках приложений для знакомств, ему попался её профиль. Лучезарная, румяная, как булочка с маком. Её апрельское лицо, усыпанное веснушками, улыбалось ему на фоне искрящегося водохранилища. Как же он был рад, увидев её активность во взаимных симпатиях! Ему показалось, что это судьба, словно он увидел Мону Лизу или Девушку с жемчужной серёжкой. У них завязался долгий разговор, а спустя пару месяцев они сплелись и телами. Не мешкая, Макс ухватил птицу счастья за хвост и перебрался к Маше.

Это были лучшие года его жизни. Работа приносила удовлетворение: он трудился продавцом в магазине сантехники. Казалось бы, что могло быть приятного в двенадцати часах среди смесителей и унитазов, но он обрёл спокойствие и умиротворение, к которому многие не приходят и к концу пути. Они жили в её квартире, вместе платили ипотеку, делали ремонт, а главное – оба любили покушать, отчего лёгкая пышность превратилась в лишние килограммы, грозившие проблемами со здоровьем. Но им всё было нипочём, пока они вместе.

Первые два года с Машей прошли идеально, а во время третьего у Макса начались психологические проблемы. Экосистему мира начало трясти, отчего внутри него проросла и заиндевела ядовитая тревога.

Маша, воспитанная в нормальной пролетарской семье, где отец и мать работали не покладая рук, выросла психологически стабильной. О депрессиях и неврозах она слышала только в интернете. Для неё это были отговорки, за которыми слабые люди прячут жалость к себе, порождённую ленью. Маша всего добилась сама, но, по сути, у неё было не так много: квартирка в ипотеку, работа менеджером по продажам в небольшой косметической компании Blueberry Fox. Ей нравилась эта работа, но её дни там были сочтены, хотя она об этом не знала. Причина – в её образе, отличавшемся от других девушек в компании.

Чтобы справиться с тревожностью Макса, они взяли кредит наличными – большая глупость – и купили дачу в глухой деревне Сорокатовка, где жили всего пятьдесят человек. Естественно, оформили на Машу, у Макса кредитная история слишком короткая. Прекрасная, уютная старенькая, но обжитая дача. Сорокатовка расположилась в заповедной зоне, и, к удивлению проезжающих, там легко можно встретить косулю, зайца, енотовидную собаку, суслика-байбака и самого опасного зверя района – кабана. Макс любил животных, но боялся их до чёртиков: при виде уличной собаки он был готов залезть на дерево или на голову Маше. Что будет, если он встретит кабана, никто не знал, даже он сам. До него дошли слухи, что в прошлом году кабаны задрали мужика в поле.

Но сейчас о хорошем. После покупки дачи психическое здоровье Макса улучшилось. Он стал спокойнее, начал спать, а не пялиться до одури в тупые, по его же мнению, шоу в ВК. Маша же не была так довольна домиком, как Макс. В нём не было ни ванны, ни туалета, а она любила комфорт.

С бытовыми неудобствами Маша смирилась быстро, но её напрягала другая ситуация. В деревне Макс познакомился со старушкой Альбиной Петровной – похожей на морщинистую куницу, лет семидесяти. Не обычной, сгорбленной, таскающей поклажу на тележке, а скорее напоминающей бывшего профессора университета. У неё были хитрые, молодые глаза. Маша всегда это подмечала и намекала Максу, что не стоит так доверять старушке. Он же проводил с ней больше времени, чем с Машей, уверяя, что они просто беседуют. Альбина Петровна помогала ему разобраться в себе и справляться с проблемами. Естественно, Маша ревновала, и сильно. Она не раз пыталась донести это до Макса, но он, как понимающий толстый ребёнок, кивал, соглашался, извинялся и делал то же самое – бежал к старушке при первой возможности. Даже от мысли о стае кабанов, у Макса бежал холодок по спине.

Они подъехали к своему домику. Уставшее солнце село за горизонт. Ночь в деревне отличалась от городской полнотой звучания природы. Повсюду слышались возгласы ночных обитателей: шуршали ежи в кустах, рокотали насекомые, из яра за двором доносился писк, возможно лисий. Никаких машин, дурацких кондиционеров или алкашских битв за озвериновую воду. Подняв глаза к небу, можно было увидеть россыпь звёзд, не таких уж одиноких. Макс ничего не смыслил в астрономии, но ему нравился Млечный Путь – дорога, пересекающая чёрное полотно.

На следующий день, плотно позавтракав блинчиками с мясом и выпив кофе, Макс и Маша отправились на прогулку. У Маши появилась идея – каждый день проходить десять тысяч шагов, борясь с лишним весом. Вся деревня – это одна асфальтированная улица с редкими домами по обеим сторонам. Отличное место для реализации ее идеи. Здесь было всё для приятной прогулки: огромный луг, заканчивающийся рекой Тихая Береза, меловые холмы, покрытые ковылём и земляникой. Их называют «Сниженные альпы».

– Блин, мне кажется, нам надо больше проводить времени вместе, и не только за сериалами, да, Макс? – окрылённая свежим воздухом, сказала Маша.

– Ну да, – скупо ответил он.

– Куда пойдём сейчас?

– Да куда хочешь.

– Нет, решай ты, – для Маши было важно, чтобы её мужчина был сильным и умел принимать решения, как её отец. Его фигура всегда сидела во главе стола. Они с Максом даже похожи, но, только внешне, характеры, к её сожалению, и одновременно к радости, были у них разные. Сергей Василич, излюбливал побивать мать Маши, и её саму, иногда даже без повода. После работы, он зачастую приходил под градусом, и начиналось. Так у Маши появилась опаска перед выпивающими мужчинами.

– Не знаю я, скажи, и пойдём, – нервозно произнес Макс.

– Блин, хватит, ты же мужик, веди!

– Ладно, пойдём к реке.

Разговор не клеился. Большую часть времени они просто пялились по сторонам и озвучивали неинтересные наблюдения, вроде: «О, смотри, птица». Навстречу им шла Альбина Петровна. Один из камней преткновения в их отношениях, по мнению Маши. За несколько недель их отсутствия она словно помолодела и поправилась – это бросалось в глаза. Она никогда не была пышной, поэтому контраст был заметен.

– Максим, Маша, рада вас видеть! Наконец-то приехали. Сейчас самое красивое время, зелень набрала силу, вся живность выползла на брачный сезон. Как дела? – у Альбины Петровны был ровный, поставленный голос, будто в молодости она играла в театре.

– Здравствуйте, Альбина Петровна, – с придыханием поздоровался Макс.

– Здрасьте, – холодно и пренебрежительно ответила Маша.

– У нас всё нормально, выбрались наконец на природу. Задолбались в городе сидеть, – Макс улыбнулся.

– Говори за себя. Я люблю город, – перебила Маша. Она сказала так, только потому что, хотела вставить дерзкое словцо.

– Ну что ты, Маш, скоро проникнешься этим воздухом и полюбишь даже насекомых. Они-то уж тебя точно полюбят, – Альбина Петровна добродушно хихикнула.

– Не сомневаюсь…

– Придёте ко мне после прогулки? Я как раз пирог испеку, клубника поспела, – Альбина Петровна по-дружески тронула Макса за предплечье.

– Конечно! От таких предложений только дурак откажется, – Макс будто расцвел.

Они ещё минуту поболтали и разошлись. Солнце мягко нагревало асфальт, по которому влюблённые продолжили прогулку.

– Слушай, не нравится мне эта бабка. Ты с ней времени больше проводишь, чем со мной, – возмутилась Маша, как только старушка скрылась из виду.

– Чего ты так грубо? Она не бабка. Хватит глупости говорить. Мы с тобой почти круглые сутки вместе, а с ней вижусь только здесь.

– Зато здесь я только твою залысину вижу, когда ты из калитки выбегаешь.

– Блин, что ты вообще такое говоришь?!

– А что? Будь твоя воля, ты бы уже рванул к своей дряхлой любовнице, разве нет?

– Маш, хватит! Ты же знаешь, мне нужна только ты. Я тебя люблю.

– Ага, ящик пива и соседская бабуська. Вот это жизнь, – на самом деле, Маша действительно переживал из-за любви Макса к алкоголю.

– Я устал ругаться из-за твоих выдумок. Хватит меня осуждать, Маш.

– В смысле выдумок? Хочешь сказать, я вру?

– Ты всё выворачиваешь. Вот что я хочу сказать.

– Значит, то, что я хочу больше времени проводить с моим будущим мужем, отцом наших будущих детей, ты называешь выворачиванием?

– Бл… – Макс осёкся, закрыв лицо ладонями.

– Знаешь что? Вали к своей бабке. Но потом не говори, что я не предупреждала. Она странная и вообще, наверное, колдушка. Приворожит тебя, будешь как её пёсик дворовый.

– Если ты считаешь, что я на такое способен, то мне обидно, Маш.

– Да, считаю.

– Тогда я пошёл! – собрав волю в кулак, сказал Макс, желая сбежать.

– Куда это?

– К Альбине.

– Уже Альбина, значит?

– Всё, надоело, – он развернулся и пошёл назад, оставив ошарашенную Машу на обочине смотреть на его спину выпученными глазами.

Макс направился к Альбине Петровне с пубертатно-агрессивным притопом. Вскоре он оказался у неё доме. Как же он любил это ламповое убранство! Словно фильм про Гарри Поттера: свечи ручной работы, изящно вышитые занавески с узорами, гобелены с изображением русских сказок, даже стулья какой-то необычной формы. Ему и в голову не приходило, что дерево может принимать столь замысловатые очертания. А фигурки цапли, волка и кабана, стоящие на дубовом комоде, казались настолько реалистичными, что вот-вот оживут.

Альбина Петровна усадила его за кухонный стол и предложила напитки. Естественно, Макс не мог отказаться от холодной банки любимого пива: Stella Artois, Weizen, Балтика Пшеничное… Он будто попал в рай.

– У меня есть вяленое мясо на закуску, не хочешь отведать, Максим? – вежливо, по-матерински предложила Альбина Петровна.

– Как можно отказаться?! – задорно прикрикнул Макс.

Она поставила на стол элегантную глиняную тарелку с закусками: не только мясо, но и самодельные сухарики, гораздо вкуснее магазинных.

– Налетай, здоровяк.

Проголодавшийся Макс с энтузиазмом набросился на угощения и освежающий напиток. «Жидкое золото», – подумал он.

После перекуса они отправились в сад. Альбина Петровна попросила Макса выкопать яму метра в полтора глубиной, в конце двора. Сказала, мол, нужно закопать всякую всячину прошлогоднюю, освободив место в погребе. Сама она занялась прополкой клубники.

Макс усердно копал, вытирая пот со лба. День был жаркий, но по-майски приятный. После часа работы, Макс задумал сделать перерыв. Он направился к Альбине Петровне, решив подкрасться, как ассасин, и весело её окликнуть. Детская шалость, не более.

Но всё вышло иначе. Макс увидел, как она закидывает в рот живую осу и с наслаждением её жуёт. Осы любят клубнику, но, чтобы старушки любили ос? Это что-то неправильное. Макс не поверил глазам и решил затаиться за кустами смородины, чтобы немного понаблюдать. Хрум, хрум – ещё одна оса. Непроизвольный возглас вырвался из его груди. Альбина Петровна пронзила кусты взором, как профессиональный боец пронзает взглядом оппонента.

Он вышел из укрытия.

– Чего ты там делаешь, Максимка? – добродушно, будто ничего странного не происходило, спросила она. Макс заметил, что её живот вырос и округлился. Слова застряли у него в горле.

– Да я… попить захотел.

– Замечательно, сейчас принесу свежую бутылочку из холодильника. Кстати, клубнички не хочешь?

В голове Макса всплыла картина, как она жуёт осу, и его затошнило.

– Нет, спасибо, только попить.

– А зря… – Альбина Петровна ушла в дом, а Макс тихо ретировался из её двора, по-английски.

Дома его ждала раздосадованная Маша. Для неё было неестественно, что будущий муж позволяет себе такие выходки – взял и ушёл, безобразие.

Но Максу было не до этого. Он принялся рассказывать, как видел, как Альбина Петровна ест ос, и что её живот вырос. Маша слушала, кивая румяными щеками, а затем так наорала, что у обоих заложило уши.

Впервые за долгое время у Макса навернулись слёзы. Маша не поверила ни слову, заявив, что он выдумал эту чушь, чтобы она простила его за побег.

Не в силах выносить осуждения возлюбленной, Макс вышел на крыльцо, весь в растрёпанных чувствах. В голове крутились мысль: бросить Машу и сбежать в город. Потом пришло уныние: с работой – беда, с психикой – проблемы, личная жизнь рушится. Но в глубине души он чувствовал, что дело не только в нем, но и в Маше. Она словно не любит его или любит неправильно. Ничего он в жизни не добился, ничем полезным не отметился, так и ходит бобылём. Даже дача куплена на её деньги. Сидел он порожках, пока не осенило: а что, если Альбина Петровна – ведьма? Если он выяснит правду и избавит мир от этой колдовской заразы, засчитается ли этот поступок за какой-нибудь жизненный подвиг? Наверняка, – решил он.

Макс пошёл в сарай, чтобы порыться в инструментах. Работать руками он любил, хоть результат не всегда был удачным. Найдя походный топорик, он заткнул его за пояс и уверенно направился к дому Альбины Петровны.

Она встретила его улыбкой, как всегда, такой радушной, что он чуть не забыл о своей миссии. Но Макс был настроен решительно. Сел за стол, весь вспотевший, боясь, что она заметит топорик. Оставалось надеяться на её плохое зрение. И тут случилось то, с чем он не мог бороться: Альбина Петровна предложила ледяное пиво.

– Принести холодненького? – с теплотой в голосе спросила она.

– Ох, ну… давайте.

Она ушла в прихожую, где был вход в погребок, и вернулась с полуторалитровой бутылью пенного напитка.

– Ты сегодня сбежал, я тебя чем-то обидела? – спросила Альбина Петровна.

– Да нет, вспомнил, что надо на работу позвонить, – соврал Макс, использовав первую мысль, что пришла в голову.

– Всё равно чувствую вину. Поэтому, в качестве извинений, вот тебе мой опус магнум, как говорится.

– А? – переспросил Макс.

– Домашнее, сама делала, – с гордостью произнесла она.

Альбина Петровна наполнила два стакана золотистой жидкостью.

– Пей, мой хороший. Тревоги отступят вмиг, – её морщинистое лицо стало кинематографичным после нескольких глотков, сделанных им.

– Максим, можно личный вопрос?

– Конечно, – язык его будто сам хотел шевелиться.

– Что у тебя с Машей? Ругаетесь?

– Ох, Альбина Петровна… Ругаемся, иногда сильно, вот как сегодня.

– Из-за чего, неужто из-за меня?

– Вообще-то, сегодня из-за вас. Но это верхушка айсберга. Маша ко мне неправильно относится.

– С чего ты взял?

– Она меня никогда не хвалит, не говорит ничего приятного, только когда я обижаюсь. Такое чувство, что я ей что-то должен. Терпит меня, чтобы дождаться, когда я ей верну этот долг. Может, конечно, она все-таки любит, но не умеет показывать… Не знаю.

– Не понимаю её. Ты такой славный парень. Работящий, чуткий, дельный. А она так к тебе относится.

– Да…

– Слушай, а какая у тебя идея жизни? Во что веришь?

– Не понял.

– Например, в Бога, природу, потусторонние силы, карму?

– Никогда об этом не думал. Вроде я крещёный, но в церковь не хожу.

– Веришь в волшебство? – допив пиво, спросила Альбина Петровна.

У Макса похолодело в животе, как когда-то давно, в школе, когда хулиган Митя Петушин наехал на него за хихиканье над его фамилией.

– Нет, вроде.

– А хотел бы поверить? – после её слов перед глазами Макса всё поплыло. Цвета стали ярче, время то замирало, то ускорялось, словно пульсировало.

– Мне нехорошо, затошнило. Пойду-ка на воздух.

– Я провожу, – Альбина Петровна начала вставать.

– Не надо, я сам, – Макс, задел стакан, и тот упал и разбился.

Он вышел в прихожую, опираясь о стены. Заметив дверь в погребок, решил, несмотря на недомогание, спуститься посмотреть, что там хранит Альбина Петровна. Щёлкнул выключатель, внутри загорелся жёлтый свет, осветив каменные ступени. Ужас разлился по крови, словно игла проткнула вену страха. На массивной полке лежали кости – немного рёбер и череп. Рядом стояли банки с золотистой жидкостью, в которых плавали мёртвые грызуны: крысы, мыши, а в одной, полупустой, крот, застывший, как космонавт в невесомости.

Макс закричал, достал топорик и, поворачиваясь, споткнулся о клетчатую сумку. В ней что-то зашевелилось. Он открыл замок, и оттуда хлынули насекомые: муравьи, жуки, осы, мухи, все они ринулись в разные стороны. Растоптав дюжину, Макс бросился к выходу. Открыл дверь, а там темнота, хоть глаз выколи, и тишина, бьющая по ушам по так, что кровь выламывает стенки висков.

Макс вошёл в кухню, держа топорик наготове, желая ударить ведьму по голове. В углу у раковины стоял её силуэт – мертвенно бледный, как живой мертвец. Глаза закрыты, но он чувствовал, что она всё ощущает.

– Подожди, мой хороший. Опусти топор, прошу… – певуче произнесла она.

Рука Макса опустилась, пальцы ослабли. Топор беззвучно упал. Он слышал только её голос.

– Подойди, не бойся.

Он не мог сопротивляться. Шаг, ещё шаг, и он стоит перед ней, как ребёнок перед матерью. Её глаза распахнулись – чёрные, как смола, с белым огоньком в центре. Она знала всё: что он думает и чувствует.

– Мне от тебя кое-что нужно, – сказала она. – Есть старая традиция: Олисанти должна рожать в присутствии мужчины. Я хочу, чтобы это был ты.

«Точно колдунья» – решил Макс. Но тело его утратило волю, ни один мускул не был ему подвластен.

Ведьма приблизилась. Её круглый живот, горячий, как кружка чая, упёрся в него.

– Ты мне поможешь?

– Да, – безвольно ответил Макс.

Их губы соприкоснулись. Страх исчез. Её слюна была на вкус как плесневелый хлеб.

Ведьма сбросила платье, став полностью нагой, и положила его ладони на свой живот.

– Чувствуешь? – спросила она.

Макс ощутил, как внутри что-то шевелится с яростной интенсивностью.

– Да. Это прекрасно, – ответил он, словно окрыленный чужим счастьем.

– Тогда начнём.

Ведьма села на пол, расставив ноги. Макс не шевелился. Сначала она стонала, затем кричала. Время потеряло значение. Он услышал звук льющейся на пол жидкости. Наконец Макс опустился к её лону. Оттуда выбиралось нечто, хватаясь лапками за плоть. Кости ведьмы хрустели, как хитин насекомого. В полутьме, под светом луны, заглядывающей в окно, Макс увидел существо – отдалённо похожее на помесь обезьяны и свиньи. Розовый пятачок обнюхивал ноги матери, пол, а затем и лицо Макса. Страха не было, только радость, хотелось плакать. Существо лизнуло его в нос и заурчало. Это было прекрасно.

– Спасибо, мой хороший. Придвинься ближе, – прохрипела ведьма. – Теперь ты должен умереть… Прости…

Воцарилось молчание, которое нарушало только мирное похрюкивание ползающего по скользкому полу, новорожденного существа.

Макс попытался заговорить, но вышло лишь мычание, в котором слышалась мольба. Ведьма смотрела на него, вспоминая, какой же он всё-таки дивный мальчишка. Может из-за гормонов, а может, и по другой неизвестной причине, её замшелое сердце смягчилось.

– Тише… – ведьма провела языком по его щеке до виска. – Хочу, чтобы ты жил. Я освобожу тебя. Чтобы ты возвращался ко мне.

Макс, качаясь, вышел под небо, запачканное смазанными звёздами. Во дворе паслись пять огромных существ, похожих то ли на кабанов, то ли на шимпанзе. Самый большой, вероятно вожак, приближался. Каждый шаг сотрясал землю. Он поднёс обросшее черным мехом рыло к лицу Макса и дважды втянул широкими ноздрями воздух.

– Ты пахнешь ею, – прорвал тишину глубокий бас. Вожак отступил. – Неужели, Олисанти сжалилась?!

Существа вокруг вожака закопошились и заурчали.

– Уходи. Мы тебя отпускаем.

На подгибающихся ногах Макс вышел за калитку. Превозмогая оцепенение, он побежал к реке.

В серебрящейся глади отражались чёткие звёзды. Рассудок возвращался. Макс умылся холодной водой и посмотрел на себя. Это был другой человек. Что-то в нём изменилось. Мещанские горести – Маша, работа, дача – всё это утратило смысл. Теперь только жизнь разжигала в нём жажду. Он глубоко вдохнул деревенский воздух. Цикады, сверчки и светлячки громко загрохотали, а трель соловья наполнила пространство. Такого сладкого пения Макс ещё не слышал.

Он пошёл домой.

В окнах свет не горел. «Спит, наверное», – подумал Макс. Он отворил незапертую дверь и не включая света, прошёл в спальню. Кровать пустовала. На подушке лежал Машин телефон, все её вещи были на своих местах. Макс вышел обратно во двор. Никого, только туман, Млечный Путь и рокот местных обитателей.

«Освобожу», – зазвучал в мыслях голос ведьмы. Неужели?

Макс вернулся в дом, взял ледяную банку пива и снова вышел на улицу. «Псик», – раздался приятный звук. Он сделал три больших глотка и сел на крыльцо.

– Ахренеть, – сказал он вслух.

Рассказ "Общая картина"

Я получил приглашение на свою почту. Бумажный конверт с рисунком и маркой. На рисунке был изображён седовласый дедушка, сидящий на скамейке в парке, держащий в руках книгу. Я вспомнил детство: как читал рассказы Рэя Брэдбери, а потом через увеличительное стекло рассматривал отцовскую коллекцию марок. Если ты, мой дорогой читатель, так же, как и я, давно не имел удовольствия коснуться этого раритетного способа общения между людьми, то рекомендую освежить память новыми впечатлениями. В прошлый раз моя бывшая жена похожим почтовым посланием известила меня, что у нас больше нет шансов на общение, так как она вместе с Владиком, нашим сыном, переезжает в столицу, чтобы жить серьёзной жизнью, а я могу спокойно продолжить своё бестолковое графоманское существование. Эх… (томный вдох).

Вернусь, пожалуй, к истории. В конверте лежало приглашение в гости от известного на весь мир художника – Жана Льюпье Караванова. Представь, в каком я был шоке, если учесть, что за его искусством слежу ещё с юности. Сначала мне подумалось, что это чья-то шутка, но потом я понял, что шутка – это скорее моя карьера. Присмотревшись, я заметил, что конверт высокого качества. Кремовая бумага, на ощупь очень приятная, грани конверта украшены орнаментом, называемым меандр. Такой пользовался популярностью в Древней Греции. Я успел изучить орнаменты народов мира, когда интересовался мифами после университета. На марке, приклеенной в правом углу, была изображена картина Питера Брейгеля Старшего «Падение Икара». Конверт же был запечатан с помощью классической восковой печати. На ней красовалось изображение двух сорок. Письмо явно выглядело слишком дорого для шутки. Из содержания ясно, что Жан Льюпье Караванов просит меня приехать к нему в резиденцию, чтобы познакомиться и обсудить совместную работу.

Ну как тут отказаться?! Это просто магия наяву. Мне представился шанс поговорить с живым гением. Его «Бархатный космос», картина, повествующая об угасании человеческого разума в космосе, заставила меня целую неделю чувствовать опустошение – даже большее, чем при получении письма от бывшей жены. Гравюра «Битва за солнечные лучи» перевернула моё сознание, дав осмысленное понимание того, что растения и люди неотличимы друг от друга, если смотреть на нас из далёкого-далёкого мира, откуда-то из соседней звёздной системы. Биологически люди далеки от растений, но философски и мы, и они нуждаемся в заботе Солнца.

Его произведения изобразительного искусства рассказывают о гуманистических идеях и ценности жизни людей, зверей, растений, грибов и роботов. Точные философские высказывания, запечатлённые в мгновении.

Последние десять лет Жан Льюпье ведёт жизнь затворника и не появляется на публике. Интервью, естественно, не даёт.

И вот я, писатель, не имеющий успеха, не купающийся во внимании читателя, да что уж говорить, даже не имеющий изданных книг – только цифровой самиздат, – каким-то чудом получаю приглашение посетить дом художника Караванова. Мне всю жизнь не везло с работой и признанием, с любовью, кстати, тоже дела всегда были так себе. Неужели удача повернулась ко мне своим светящимся ликом?

Два дня спустя я прибыл в маленький городок «Провидение». Население – сорок тысяч человек, но туристов, что одуванчиков в конце мая. Каждый хоть сколько-нибудь уважающий себя любитель живописи считает своим долгом приехать в Провидение, зайти в местное кафе, которое называется «Сад внеземных наслаждений», и выпить там чашечку кофе с булочкой с яблоком и корицей. Потому что так делал и сам Жан Льюпье раньше.

Вскоре я добрался до дома художника. Снаружи он выглядел как средневековый замок. Внутри – винтажная мебель, созданная много людских жизней назад. На деревянных стенах висели картины Караваджо, Веласкеса, Эль Греко и Гойи. И вся эта красота тонула в море пуансеттий, антуриумов, каланхоэ и азалий. На небольших стендах и тумбочках повсюду стояли деревья, похожие на бонсаи, но больше, в масштабе три к одному.

К Жану Льюпье меня проводил дворецкий, выглядевший как человек, но во время нашей пешей прогулки до библиотеки, где у меня должна была состояться беседа с художником, он обмолвился, что на самом деле он робот. Сей факт вызвал во мне странное чувство: неужели время, когда роботов невозможно отличить от людей, уже наступило?! А я и не заметил…

Библиотека внушала трепет. Куполообразное помещение с камином, двумя креслами и столиком, на котором уже стоял чайник, а из его носика, словно привидение, вылетала струйка пара. Жан Льюпье оказался невысок ростом, лицо его было испещрено глубокими морщинами, а поредевшие волосы окрашены сединой. Но в глазах я не заметил старческой мутности. Напротив, их синева будто кричала о надеждах на будущее. Если бы не болезненная худоба и бледность, я бы не сказал, что этот человек стар.

– Аркадий (это моё имя), как думаешь, можно ли человека заразить тягой к прекрасному?За первыми чашками чая мы просто говорили о погоде, тающей вечной мерзлоте, разнообразии языков. Обыкновенная светская беседа. Забавно, но он не казался мне гениальным художником, скорее начитанным соседом. Но потом всё началось с вопроса:

– Знаете, сколько бы я ни старался рассказывать своим друзьям детства невероятные факты о картинах Брейгеля, Гойи и Караванова, мне ни разу не удалось увидеть в их глазах подлинного интереса. Они комментировали рассказанное и увиденное, но всё равно, приходя домой, оставляли гениев за порогом и не впускали их в свой ум. Мои друзья не глупы, они хорошо зарабатывают, любят жён и детей, разбираются в контентологии. У них есть чувство стиля. Помню, когда мы были моложе и я начал со всей страстью рассказывать им обо всём, что накануне узнал, тогда я впервые почувствовал незаинтересованность в ответ… Это побудило меня писать. Я начал трансформировать увиденную удивительную красоту в словесные конструкции. Это было здорово. Когда простой парень из семьи железнодорожников, причём в пятом колене, отказывается от уготованной ему судьбы и пишет истории – это вдохновляло меня. Так мне удалось настроить самого себя на то, что нет ничего важнее в жизни, чем белый лист и чёрные буквы, – закончив тираду, мне стало немного не по себе, что я сходу начал так много говорить.У меня на этот счёт была теория.

– Вот ты – игрок, а твой дед – это мастер, что выпилил доску, убрал заусенцы, нанёс рисунок и лак. Эта работа заняла у него всю жизнь. А твой отец придумал особенную форму фигур, выточил их и расставил на доске. И всё это они делали, чтобы ты смог начать игру.– Позволь спросить, твой отец любил читать, а дед? – мягким тоном спросил Жан Льюпье. – Да, они очень любили это дело, были книгочеями. От деда и отца мне досталась домашняя библиотека. Это был волшебный мир, который моя семья не могла себе позволить, но как-то всё-таки смогла её собрать. Это был повод для гордости. Я не знал никого из сверстников, кто вот так мог читать не электронные книги. – Видишь, их вклад в твоё мироощущение намного больше, чем ты мог себе представить. Ты играешь в шахматы, Аркадий? – спросил меня Жан Льюпье, сделав глоток чая. – Иногда.

– Конечно, Аркадий, я ценю твой дар повествования.Я задумался над словами моего собеседника. – Позволите рассказать вам историю, Жан?

– Когда мне было восемь, мы с мамой и папой жили в небольшом домике на отшибе города. Довольно бедно, но всё же могли себе позволить держать несколько собак и кота. Мои родители вложили мне в голову мысль, что братья наши меньшие являются полноценными членами семьи и имеют равные со мной права. Для мальчика восьми лет это была кристаллизированная истина. Пёс по кличке Валихан спал у меня на кровати, прямо в ногах. А размера он был приличного, мощный такой, охотничьей породы – бультерьер. Я его дико любил и считал человеком в теле собаки. У нас на улице было много ребят моего возраста. Одного из них звали Алёша. Хороший малый, добрый, но любил похулиганить. По соседству с ним, через сетчатый забор, жила тётенька, у которой был огромный чёрный пёс непонятной породы. Он был так мохнат, что курчавые волосы закрывали ему даже глаза. Алёша купил себе под Новый год петарды и начал этого пса ими пугать. Собаку звали Пират. Помню, как зашёл к Алёше в гости, а он как раз кидает к забору очередную петарду, приводя и без того разъярённого Пирата в бешенство. Этот пёс увидел меня, и что-то в его собачьем разуме на мне зациклилось. Он обозлился. С того дня Пират начал пытаться вырваться из двора и меня покусать. Один раз ему это почти удалось, но я вовремя удрал на велосипеде. И вот тёплым майским вечером мы гуляли всей своей компанией. Пират всё-таки выбежал из своего двора, пробежал мимо моих друзей и с яростью вцепился мне в бедро, чуть выше перегиба колена. Рана оказалась серьёзной. Мой отец был довольно суровым. Его туманное прошлое, разложенное по дому холодное оружие подсказывало, что он опасный человек. Через несколько дней, удостоверившись, что Пират не болен бешенством, мой отец забрал его у хозяйки. Я так боялся этого пса, что до сих пор помню, как ужас растекался по моим мышцам. Кстати, и других собак я тоже начал шарахаться – мне казалось, что из-за того, что я боюсь, они на меня кинутся, потому что чувствуют страх. Отец подвесил Пирата на яблоне за шею и мечом отсёк голову. А потом спросил наблюдавшего со стороны меня: «Слышишь, как льётся кровь твоего врага?» Я замолчал, взглянув во внимательные глаза художника. – Вот такую фигуру выточил для меня отец. Я стоял и думал: для кого-то же Пират был человеком, запертым в теле пса. Я смотрел на Валихана и боялся, что кто-нибудь вот так лишит меня моего брата жизни. Только после того, как мне стукнуло двадцать пять, меня осенило, что, если бы не отец, Пират бы точно меня убил. Но я до сих пор не могу понять: это был плохой поступок с нашей стороны? Мы же забрали жизнь члена семьи этой тётеньки, так? Или же он был для неё просто домашним питомцем, потому что круглые сутки жил на улице, во дворе, в холодной будке? Она его там держала. Я до сих пор не знаю. Но одно я знаю точно: в ту ночь я перестал бояться собак.

– Вопрос в другом: поступок твоего отца – это было проявление «человеческого», то есть местью, или же сработал основной принцип выживания в природе? Как мы знаем, наш мир имеет хищную сущность. Даже человеческий разум во всём своём величии не смог изменить основополагающий принцип – «Убей или будь убит». – Жан Льюпье встал с кресла и подошёл к гигантскому окну в форме арки.Жан Льюпье задумчиво нахмурился. Сделав глоток чая, он начал говорить:

– Согласен, – коротко ответил я и сделал глоток терпкого чая.Мне нужно было хорошенько подумать, поэтому я не спешил давать ответ. – Не нужно отвечать, Аркадий, – Жан Льюпье будто читал мои мысли. – А давай-ка и вовсе сменим тему на более приятную.

– Конечно, я очень хочу знать, кто они, – мне было трудно говорить, ком стоял в горле из-за этой ужасной новости.– Ну, слушай. Последние десять лет я пропал из медийного пространства с одной целью – создать кое-что важное, не отвлекаясь на собственное эго и социальные игры. Но мне нужна помощь, – художник вернулся в своё кресло и посмотрел мне в глаза. – Надеюсь, я могу как-то вам помочь? – Я читал твои романы «Незнакомец в зеркале» и «Парализованная доброта». Мне они оказались по душе. Поэтому я тебе всё расскажу. У меня обнаружена болезнь Хантингтона – это редкое генетическое заболевание, которое разрушает мозг. Сначала тело перестаёт слушаться, потом и разум. Но меня это не сильно страшит. Я хочу довести до конца свою картину. Высказаться в последний раз, – Жан Льюпье по-отечески улыбнулся. – Я давно перестал общаться с людьми, но у меня всё же есть друзья, которые искренне любят искусство. Хочешь знать, кто они?

– Прошу, зайдите познакомиться, – в комнату вошли три робота разного вида. Один был похож на идеального человека из прошлого – высокий мужчина крепкого телосложения. Его угрюмое, будто высеченное из камня лицо обрамляла густая борода. Он напомнил мне царя Леонида Спартанского. Его выдавали руки: из рукавов рубашки выходили стальные кисти. Другой робот был тоже гуманоидного типа, но выглядел как типичный робот позапрошлого поколения – проще говоря, железный человек. Ну, а последний вошедший робот оказался женщиной. Это модель новейшего поколения – почти человек. Она не красива и не уродлива, не худа и не полна. Увидев эту девушку в толпе, я, скорее всего, не запомнил бы её внешности. Тётка Обыкновенная, работающая в пекарне или в отделе службы поддержки психологически пострадавших от действий ИИ. Единственное, как можно отличить её от реального человека, – это небольшой круглый светящийся индикатор на правом виске, который загорается синим, зелёным, жёлтым и красным цветами во время разных выполняемых операций. Например, оплата счёта или сопряжение с каким-нибудь устройством. Меня сейчас прямо подмывало сказать: «С другим устройством».

– Ты совершенно прав, – сказал художник и посмотрел на своих подмастерьев-роботов. – Разум заслуживает свободы. А теперь ответь: если на одну чашу весов положить свободу для каждого на этой планете, а на другую – почти окончившуюся жизнь дряхлого старика, который вот-вот потеряет возможность заниматься самым любимым делом, потому что его тело откажется его слушать? Как думаешь, что перевесит? К тому же старик так устал, что сам желает пойти на рандеву со смертью, – после этих слов он поднял перед собой ладонь и замер. Его кисть прошибал тремор. Болезнь уже глубоко пустила свои корни.– Они пишут картину вместе со мной. И знаешь, что я понял за эти два года совместной работы? У них формируется личность… Только вот человечество не готово признавать божественную природу неживой материи. А я чувствовал, с какой страстью они пишут, ощущал, с какой жаждой наблюдают за полётом ласточек, видел, как любовь возникает внутри них, когда они своими руками ухаживают за садом. Люди оказались не одиноки, другие разумные существа здесь, у нас во дворе. Аркадий, мне правда нужна твоя помощь. – Жан, я даже не знаю, что сказать. Так что от меня нужно? – Скажи, как ты относишься к смерти и насилию? – Я считаю, что личность должна быть неприкосновенна – как физически, так и психологически. Это свобода, и для меня она выражается не в том, что я могу делать всё, что захочу, а в том, чтобы не делать того, чего делать не хочу.

– Ха-ха-ха, – художник рассмеялся от знания, что ему предстоит мне рассказать. – Пойдём, я тебе кое-что покажу.– Что вы хотите, чтобы я сделал? – мне стало не по себе.

Жан Льюпье встал с кресла и медленно пошёл к выходу из библиотеки. Я окинул взглядом это удивительное помещение с тысячами уникальных книг. Никаких тебе электронных носителей. Нет, я совершенно не против электронных книг, более того, сам люблю читать при выключенном свете, прильнув головой к подушке, какой-нибудь редкий роман, который в бумажном виде давно утрачен. Но библиотека – это другое. Библиотека – это музей Слова.

– Это честь для меня.– Аркадий, тебя волнуют деньги? Ты в достаточной мере обеспечен? – спросил художник, пока мы шли по коридору, увешанному с двух сторон картинами. – Собственно, справляюсь как-то. Не всегда могу вылечить заболевший зуб или купить билет на самолёт, но на еду хватает. – У меня было много талантливых приятелей, которые создавали удивительные вещи. А потом на их головы свалились огромные деньги, превратив их в бездарности. Большие деньги – это болезнь, которая может поразить любого. Они замещают собой душу. Чем больше к тебе приходит денег, тем больше тратится души. Если на тебя вдруг свалятся золотые горы, а это может произойти с каждым талантливым человеком, как я уже говорил, тебе нужен план, как сохранить свою душу, – мы подошли к тяжёлой деревянной двери. – Если честно, я не думал о больших деньгах и тем более не помышлял о них. Потому и плана у меня нет. – Тогда позволь, я покажу тебе свой план, – сказал Жан Льюпье и взялся за медную ручку.

Художник нажал на ручку и потянул дверь на себя. Яркий солнечный свет ударил с обратной стороны и вцепился в мои глаза, на несколько мгновений ослепив их. Когда зрение вернулось, мне открылся поразительный вид.

Вокруг пульсировал жизнью маленький городок, наполненный роботами. Сложно описать архитектуру этого места, ибо люди такой ещё не видели. Это были двух-трёхэтажные домики, выглядевшие сказочно технологичными. Покатые крыши, дополненные солнечными батареями, но ко всему этому примешивался готический стиль с его классическими башенками и шпилями. Во дворах копались в садах роботы разных поколений и моделей. По заборам гуляли робокоты, а в воздухе летали маленькие робожуки. Это было похоже на сон. Я не мог понять, как в нынешнем мире, где анонимность стала преступной, Жан Льюпье смог сохранить в тайне целый городок, населённый роботами.

– Этот космический малыш заслужил своими страданиями яркое место в истории. Аркадий, я очень надеюсь, что наш город изменит человеческое представление о разумности, – Жан Льюпье говорил как великие мечтатели прошлого, заражая меня надеждой на будущее.– Ты, наверное, хочешь узнать, почему никто не знает про это место? – спросил художник, улыбнувшись. – Это точно! – Смотри, – он достал из внутреннего кармана своего тёмно-зелёного пиджака пистолет, направил вверх и выстрелил. Пуля врезалась в какое-то невидимое поле. От места соприкосновения во все стороны пошли волны, как от падения камня в реку. – Я заработал большие деньги, Аркадий, и они все здесь. Поэтому душа ещё при мне. – Потрясающе, – сказать, что я был поражён, значит ничего не сказать. – Пойдём прогуляемся и заодно познакомишься с жителями города «Плутон», – сказал художник, сопроводив слова жестом, олицетворяющим открытие нового мира. – Плутон? Почему?

Мы ступили на улицу, выложенную каменными плитами. Смотрелось и ощущалось это фантастично, будто я снова ребёнок, впервые выехавший из своего родного города. Сказочные дома украшались резьбой неизвестного мне стиля. На стенах красовались фрески, на которых были изображены разного рода чудовища: рыбообразные и крылатые, огромные черви с сотнями острых зубов и благородные олени с тремя головами. На стене одного из домов я смог различить человеческую битву с детальной прорисовкой армий. По-моему, это была битва при Силаре.

– Отец, гость, – говорил каждый взрослый робот, кивая головой или её аналогом.Все роботы, встречавшиеся нам на пути, бросали дела и выпрямляли спины. Они приветствовали нас кулаком, прижатым к левой стороне груди.

– Как бы тривиально ни звучало то, что сейчас я произнесу, но мы – семья. Они считают меня своим отцом. Поначалу я пытался объяснить им, что это не так, но все попытки оказались тщетны, пришлось смириться. Слушай, Аркадий, думаю, ты уже понял, что я очень высокого мнения о твоих писательских и умственных способностях. Хочу предложить тебе следующее: ты переезжаешь в мой дом, чтобы написать историю моей жизни. Мы будем гулять по окрестностям и вести беседы, пока книга не будет написана. Надеюсь, ты справишься раньше, чем болезнь начнёт забирать мою память. Не хочу, чтобы все эти прекрасные существа видели, как угасает их отец. Когда мы приблизимся к завершению, ты, я, мои ученики соберёмся в мастерской, где идёт работа над нашей картиной. Тут будет самый неприятный момент: тебе придётся выстрелить мне в сердце у них на глазах. Насчёт юридической стороны можешь не беспокоиться, все бумаги на эвтаназию готовы. Часть моих денег уйдёт на благотворительность, остальное – городу «Плутон». Человеческой семьи у меня нет, так что как-то так. Но я не зря спрашивал тебя о деньгах, ибо они придут: продажи книги принесут тебе столько, что придётся придумать собственный план, как сохранить душу. Скоро ты увидишь картину, которую мы рисуем, она рассказывает о моей жизни от начала сознательного возраста, а последнюю сцену напишут мои ученики. Они расскажут о моей смерти. Сначала картина появится в инфополе в цифровом виде, прогремит на весь мир, но мы не скажем, кто рисовал финальную часть, и никто не будет знать о моей реальной смерти. А после выйдет твоя книга, которая непременно станет бестселлером. Я позабочусь об этом заранее. И когда люди узнают правду, ты откроешь для них двери моего дома, чтобы они увидели нашу «Общую картину» – такое название я выбрал. Но ты не должен позволить ушлым воротилам бизнеса сюда влезть. Может, я прошу о многом, но мне нужно, чтобы ты после моей смерти защищал этот город столько, сколько сможешь, а когда устанешь, я хочу, чтобы ты нашёл преемника.

– Я знаю, всё может пойти не по плану, но таков мой выбор. Что скажешь, принимаешь его?– Я… я… я не знаю, что сказать, – у меня было ощущение, схожее с падением на спину, когда сбивается дыхание. – Мне нужно признаться, Аркадий. Я долго следил за тобой, изучая твои человеческие качества. Извини, пожалуйста. – Да ничего страшного, – а что ещё я мог сказать, покуда параллельно пытался осознать, что на мою долю выпал шанс попытаться изменить мир?

И я принял свою роль в игре гениального художника. Целый год у нас ушёл на прогулки и беседы. Я расспрашивал Жана о его жизни, о том, как роботы взрослеют и что они при этом осознают. Мы сдружились с Жаном и с жителями города «Плутон». Я почувствовал родственную связь с ними. А время шло, и здоровье уже начинало подводить старого художника. Как же так? Люди научились видеть сквозь бесконечную толщу космоса, но не достигли возможности излечить старость. Мне кажется, природа никогда этого не позволит.

Настал день, когда я закончил книгу.

Мы собрались в его просторной мастерской. В ней было много света, исходящего из больших окон. Я не буду описывать картину, потому что её нужно видеть. Моя ладонь сжимала пистолет, он казался тяжёлым, даже тяжелее, чем большие деньги. Сбоку от меня стояли Арно, Стас и Леонела – те роботы, с которыми я познакомился, когда впервые посетил этот дом. Они должны прочувствовать смерть своего отца и после трансформировать эти чувства в искусство.

Жан Льюпье стоял напротив и улыбался. Я направил на него пистолет и взвёл курок…

Рассказ "Ради себя"

 Ночь укрывала землю звёздным одеялом, а костёр искрился, словно ожившая клумба таволги. Доуз долго шёл к этому моменту: месяцами он постигал обычаи вароитэ, трудился в садах Ягудзи, где разумные деревья шептались о тайнах мира, и наконец он заслужил право стать частью племени. У костра стоял шаман – старец, тёмно-зеленая кожа которого, покрыта узорами, нарисованными кровью лягушек Петиско. А рядом была его дочь – Ангораива, ученица и будущая наследница его дара. Таков был обычай, но сердце её выбрало другой курс. Она влюбилась в Доуза, как путник, иссушённый зноем,влюбляется в родник, сверкающий под солнцем.

Шаман воздел руки к небу, его голос дрожал от древних заклинаний – слов, подобных шороху листвы и треску огня. Вдруг он замер, глаза расширились от ужаса. В его сознании возникло видение: Доуз в центре деревни, его тело искажается – кожа покрывается чёрным мехом, пальцы вытягиваются в когти, а вокруг лежат мёртвые вароитэ, их кровь пропитывает землю. Зверь рычал, глядя на Ангораиву. Шаман вздрогнул, возвращаясь в реальность, и далекие образы из его видения, растворились в ночи.В десяти метрах от костра собрались вароитэ. Когда ритуал начался, их голоса слились в гортанную песнь: Уааааааиии и, Уаааааиии и и, ауи, ауи и.

Ангораива, заметив страх отца, шагнула к нему, и в этот момент костёр яростно вспыхнул, будто водопад огня, забывший падать вниз. Старец, будучи не в себе, бросился в лес, оставив дочь, Доуза и растерянных вароитэ у огня.

Доуза охватила тревога. Он понял, что всё очень не хорошо. От безысходности Доуз закрыл глаза, и память унесла его в сады Ягудзи. Ангораива вела его меж деревьев, чьи листья шептались о жизни деревни. Она смеялась, когда небольшой корень сделал человеку подножку, и тот с грохотом рухнул наземь. Она взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, лёгкими, и в тот миг он понял, что нашёл не просто новый дом, а её. Но сердце его сжалось омрачив воспоминание: оно напомнило какую он скрывает правду. В юности Доуз убил волка, не зная, что это был дух-хранитель леса. Ночью зверь явился к нему во сне, его глаза горели: "Ты взял мою жизнь, теперь носи мою шкуру." С тех пор во время сильных эмоций Доуз превращался в чудовище. Эликсир «Лунное одеяло» сдерживал проклятие.Алхимики ордена “Бледный огонь” снабдили Доуза на всё время экспедиции. Но, похоже, она слишком затянулась. Лекарство, сдерживающее проклятье, почти закончилось.

Ритуал остался незавершённым, и вароитэ не знали, что делать. Ангораива ушла за отцом, а Доуз вернулся в землянку. Он выпил последние капли эликсира, чтобы утихомирить бушующую тревогу. Зверь внутри уснул, но надолго ли?

– Какие хозяева? Брось, это же бред. Иди ко мне… – Доуз прижал её к себе, но в душе он знал: император и орден и правда были его хозяева. Они послали свою ищейку найти магическое знание и выведать его любым способом. Задание провалилось, но любовь к Ангораиве осталась.Ночью Ангораива вбежала к нему в землянку, слёзы текли по её лицу. – Доуз, отец сказал, что ты проклят и не можешь стать вароитэ, – она разрыдалась. – Это плохо, – ответил он, не зная, что сказать. – Это не всё. Он хочет, чтобы ты ушёл. Говорит, что не станет ссориться с тобой и твоими хозяевами.

– Должна. Наш народ так жил веками. Если я уйду с чужаком, он нас проклянёт.– Я люблю тебя и не хочу потерять, – сказала она, глядя в его глаза. – Этого не будет, – ответил он. – Поехали со мной в Орфитрон. Там мы поженимся и будем жить спокойно и свободно. – Отец не отпустит. Я должна стать шаманкой. – Ты ничего ему не должна, – голос Доуза стал твёрже.

– Духи показали мне твою судьбу, Доуз. Зверь в тебе сильнее, чем ты думаешь. Ты её не достоин… Прочь с нашей земли! Я тебя заклинаю.На следующий день вароитэ вновь собрались у костра. Шаман вещал: – Он зверь в человеческой шкуре. Проклятый судьбой убийца, должен уйти навсегда. Духи показали мне: его когти остры, а глаза жаждут крови. Доуз молчал, опустив взгляд. – Уйди, или упокоишься в земле, я принял решение. Мы гордый народ и не будем пресмыкаться перед империей, – шаман сжал кулак, и вароитэ достали ножи. Доуз рухнул на колени: – Дай мне шанс доказать, что я не угроза или отпусти со мной Ангораиву. Прошу, я люблю её. Шаман смотрел в огонь, где плясали отголоски его видений.

Доуза охватила нестерпимая ярость. Он стиснул зубы, пал на колени и вцепился пальцами в землю. "Не сейчас, только не перед ней," – подумал он, но тело уже предало его, проклятье взяло верх: кости трещали, мышцы горели, боль и гнев нарастали. Он взглянул на Ангораиву и прохрипел: "Беги."

Он обернулся зверем. Кости защёлкали, зубы заклацали. Человек выворачивался наизнанку. Руки стали лапами с когтями, крепкими и острыми как сталь. Сотня зубов блестела слюной, а глаза, ясные прежде, загорелись тёмной ненавистью.

Любовь к Ангораиве утонула в жажде насилия.

Одним, ужасающей силы, ударом зверь оторвал голову шамана. Схватив труп челюстями, он мотал его, как тряпку. Затем взглянул на Ангораиву, навсегда сломав её разум. Не тронув возлюбленную, он бросился к остальным вароитэ.

Закончив кровавую жатву, зверь издал вопль, в котором слышалось: «Всё это ради тебя».

Рассказ-загадка "Кто (что) она?"

 Мари сладко спала, как младенец, убаюканный знакомой колыбельной. Ей грезились горы – могучие, поросшие густым лесом, где орлы парили над кронами, косули мелькали в подлеске, ежи шуршали в траве, а белоснежные вершины царапали ватные облака. И вдруг её накрыла тревога, как будто она пыталась вспомнить что-то жизненно важное, но не могла. Немного погодя, в памяти всплыло, как в далёком детстве отец, вечно жаждущий приключений, увёз её к этим великанам Земли, пока мама грелась на гладкой гальке под курортным солнцем. Но лица родителей начали быстро ускользать, растворяться в дымке, как фигуры в старом, выцветшем фильме.

Рука Мари показалась из-под пухового одеяла и потянулась к телефону. По привычке она хотела открыть «Фикус», чтобы утонуть в бесконечной ленте чужих жизней, но пальцы замерли. Нет. Сегодня ей нужно было другое. Она ткнула на зелёную иконку, нашла подпись “Мама”, кликнула и поднесла телефон к уху, ожидая ответа. Тишина. Гудков не было.

«Странно. Опять глушат связь?» – мелькнуло в голове. Она отбросила телефон на кровать, потянулась, вымученно улыбнулась своему отражению в зеркале напротив и спрыгнула на пол.