Буду твоей Верой

1. Вера

– Мам, ну как?

Я забегаю на кухню и кручусь вокруг своей оси, слегка расставив руки в стороны. А больше и не получится – дверной проем настолько узкий, что моему папе приходится проходить боком.

– Красавица! – Мама поднимает вверх большой палец и переворачивает скворчащие аппетитные оладушки.

Я зажимаю пальцами нос, чтобы лишний раз не травмировать себя и не поддаваться искушению, особенно когда времени в обрез.

– Ты всегда так говоришь, – с обреченным вздохом отвечаю я.– Пойду спрошу у Ромыча.

– Доча, поешь, – кричит вдогонку мама.

– Мне некогда!

А все потому, что я целое утро провозилась с мытьем и сушкой головы. Обычно я готовилась к универу с вечера, чтобы утром не отвлекаться и приходить на занятия вовремя. Но в субботу мы с мамой ходили по магазинам и купили мне новые полусапожки – замшевые. И я решила, что к новой обуви вряд ли подойдут мои свалявшиеся за ночь волосы. Если пытаться произвести впечатление, то сразу всем своим видом, а не частично.

Прагматик во мне во все уши трубил, что тратиться на замшевые сапожки для дождливой осени, зная, что другие не светят, как минимум слишком самонадеянно и как максимум не рационально. Но мамуля умеет уговаривать и убеждать в том, как они мне идут.

Мне и самой они симпатичны, а если эти сапожки добавят баллов, чтобы понравиться еще и ему, то я, возможно, перестану чувствовать угрызения совести.

Но мне все равно крайне важно услышать мнение независимой стороны и самого младшего члена нашей дружной семьи – моего брата, одиннадцатиклассника Ромы.

– Ром, ты одет? Можно войти? Знаю, что ты не спишь. – Я трясу занавеской, которая вместо двери разделяет одну небольшую комнату на два одинаковых пространства.

У нас обычная двухкомнатная хрущевка в старом районе. С бабушками-собачницами, милыми ухоженными палисадниками вдоль первых этажей, с деревянными столбами и протянутыми между ними веревками, на которых жители нижнего этажа сушат в летнее время белье. С дедами, играющими по выходным в домино или нарды, и с облитыми флотским мазутом скамейками, чтобы по вечерам молодежь не собиралась под окнами, раздражая этих самых бабушек. С переломанными обшарпанными детскими площадками, где малышня собирает занозы и шишки.

Наше с Ромой детство прошло здесь – в этих песочницах с формочками для куличиков, с песком в трусах и ушах. Мы с братом радовались, что он мокрый и липкий, совершенно не подозревая о том, что пятью минутами ранее его смочили местная толстая кошка и худая соседская собака.

Гостиную занимают родители. Нам с Ромой досталась спальня, разделенная тонкой перегородкой из гипсокартона, а как только Роме исполнилось четырнадцать, он занавесился от меня шторкой. Так и живем!

– Сплю, – пыхтит брат. Наверное, как обычно, прячется с телефоном под одеялом.

– Не ври. Я вхожу. – Я закрываю руками лицо, мало ли. – Вошла, Ромка.

– Вижу, – опять этот голос, как из трехлитровой банки.

Я отрываю от лица один палец, потом второй и в щелочку между ними подсматриваю одним глазом.

– Ох, черт! – Я хватаюсь за сердце от увиденного.

Мой брат с голым торсом, но, к счастью, в спортивном трико, отжимается от пола, а на голове у него… зеленый, самый настоящий противогаз.

– Доброе утро. – Он снимает с себя устройство защиты и являет мне свою мокрую взъерошенную голову.

– Где ты его взял? – Я беру противогаз и верчу в руках.

И впрямь настоящий!

Ой, а пахнет ужасно. Ромкиным по́том.

– Из кабинета ОБЖ стырил, – ржет мой брат-идиот.

Иногда я не верю, что мы – родственники. Я – суперответственная, мегарациональная отличница. Мой брат же – обаятельный оболтус, и это все, что можно о нем рассказать.

– Ром, ты дурак? – Хотя это и так понятно. – Чтобы сегодня же в школу вернул, понял? Иначе родителям расскажу, – шикаю я на брата.

– Стукачка, – бубнит брат и поднимается с пола. – Зачем приперлась?

Ах да, точно!

Я расправляю плечи, обворожительно, как я надеюсь, улыбаюсь и выставляю вперед одну ногу в новом полусапожке.

– Ну как? – интересуюсь у брата.

Рома оценивающим взглядом проходится по мне, наклоняет голову то влево, то вправо, пока я, нервничая от того, что начинаю опаздывать, томительно ожидаю его вердикта. И, не выдержав, поторапливаю:

– Ну!

– Тебе правду или соврать?

– Правду, конечно, – фыркаю я.

– Полный отстой. Кажется, в таких ходила наша прабабушка.

Мои плечи обреченно падают, а нога подкашивается с устойчивого невысокого каблучка.

– А если соврать? – еще на что-то надеюсь я.

– Ну-у… – приценивается брат, – тебе идет! – Затем он ржет так, что мне хочется схватить противогаз и настучать по его наглой физиономии.

– Дурак.

С этими словами я вылетаю из дьявольского логова под мерзкий хохот брата и несусь прямиком в прихожую.

– Сам он отстой, – бубню себе под нос и пытаюсь натянуть бежевое кашемировое пальто, купленное на распродаже летом.

– Веруня, а позавтракать? – Мама появляется в прихожей с наколотыми на вилку невыносимо аппетитными оладьями.

– Некогда, мамуль, у меня злаковый батончик с собой. Пока. – Я машу маме и проворачиваю замок.

Выхожу за дверь и… Эх, не могу!

Я не слабохарактерная, а слабоустойчивая.

Перед едой.

Перед любой вкусной едой. И мама об этом знает, поэтому, когда я залетаю обратно в квартиру, она по-прежнему стоит на месте. Под ее одобрительный кивок подхватываю верхний оладушек и целиком засовываю в рот.

По дороге прожую.

2.

Я ловко маневрирую между лужами, а где не могу, то иду по бортику как канатоходец, расставив руки в стороны. В одной удерживаю сумку, в другой – зонт. Держу баланс. Мне нельзя промочить и испачкать новые сапожки и почти новое пальто.

Октябрь в этом году мерзкий. Дождливый, как сказали бы депрессивные и солнцезависимые.

А мне нравится любая погода.

Как можно не восхищаться опавшими багряно-огненными листьями, прибитыми к земле грибным дождем? Или свежим влажным воздухом, наполненным романтичным унынием? Или низкими серыми облаками, гонимыми осенним ветром?

Я нависаю над чистой прозрачной лужицей и разглядываю себя точно в зеркале.

Эти очки…

С печальным вздохом перепрыгиваю через лужу, подключаю гарнитуру к телефону и спускаюсь в метро, которое довезет меня до университета. Вуз, в котором я учусь, достаточно престижный в столице. Моих баллов ЕГЭ хватило поступить на бюджет. Вернее, они были самыми высокими среди всех поступающих на «Менеджмент».

Мне нравится территория нашего университета. Десять корпусов образуют студенческий городок, объединенный тенистыми аллеями и дорожками. Здесь находятся большая научная библиотека и несколько кофеен, а перед главным корпусом стоит фонтан, рядом с которым в теплую погоду обожают проводить свободное время студенты.

Иногда мне даже не верится, что я – студентка второго курса экономического факультета.

Каждый раз, пробегая по главной аллее, я чувствую себя частью одной общей неповторимой студенческой семьи. Но только на этой аллее. Потому что дальше я погружаюсь в мир знаний, учебников, коллоквиумов и гонки за оценками, стараясь обособиться от этой самой неповторимой общей семьи.

Вся студенческая жизнь проходит мимо меня: я не хожу по впискам, не участвую в групповых сборищах, не играю и не смотрю местный КВН, не зависаю в столовой, не курю в уборных, не болею за «наших», не состою в группе поддержки, и у меня нет друзей.

Я не интроверт и довольно общительна. Но с друзьями у меня как-то не складывается.

Наша группа разбилась на лагеря по интересам, а я так и не смогла прибиться ни к одному из них. Пока мои одногруппники заводили знакомства на студенческих вечеринках, я дружила с учебниками и художественной литературой.

Мой брат называет меня «Остановкой “Ботанический сад”», но я не ботан, просто… Ладно, да, я – ботан. Очкастый щуплый ботан. Но это не значит, что я ни с кем не общаюсь и считаю всех недалекими.

Хотя половину сидящих в огромной аудитории я именно такими и считаю.

Я замедляю шаг и сканирую взглядом присутствующих, пытаясь высмотреть его, чтобы примоститься поближе, а потом всю пару украдкой глазеть.

В аудитории с деревянными восходящими кверху столами шумно и оживленно. Первой парой у нас общая на весь менеджерский поток дисциплина – лекция по высшей математике. Я каждый раз жду эти совместные занятия, потому что потом мы разбредаемся по своим группам на семинары, а Артем Чернышов, к моей скорби, не в моей группе.

По Чернышову я тайно страдаю вот уже второй год. Правда, за летние каникулы я о нем забыла и успокоилась. А когда мы вышли на учебу в сентябре, я поняла, что до сих пор страдаю.

Пусть я заучка, но это не значит, что мне не может кто-то нравиться.

Мне нравится Артем Чернышов, но проблема в том, что я ему, похоже, не нравлюсь.

По Чернышову сходят с ума многие девчонки нашего курса.

Да и не только.

Когда Тема им улыбается, старшекурсницы истекают слюной, а из их глаз сыплются сердечки и разноцветное конфетти.

Не знаю, что сыпется из моих окуляров, но Чернышов Артем меня не замечает.

Угораздило же меня влюбиться в главного красавчика нашего потока!

Не могла, что ли, попроще кого-нибудь выбрать?

Но, с другой стороны, попроще – не мой формат. Ставить себе задачи и находить их решение все равно что бросить себе вызов.

– Я заняла тебе место, – кричит Кира Федотова на всю аудиторию так, что половина сидящих находит меня взглядом. Я проклинаю ее за то, что она выставила меня объектом ненужного внимания, но только не Артема.

Не знаю, как так получилось, что Кира Федотова вдруг решила, что мы подруги. Смею подозревать, что это случилось после одного случая, когда Кира неудачно уснула на лекции по сопромату.

Неудачно – это когда тебя спалил лектор. Удачно – когда ты выспался и остался непойманным.

Разгневанный преподаватель разбудил Федотову и заставил отвечать на вопрос, который она вряд ли видела и слышала во сне.

Я сидела неподалеку, и черт меня дернул шепнуть ей ответ. Кира, естественно, не расслышала и ляпнула такую глупость, что ее удалили с занятий. Но для нее оказалось важнее не правильность ответа, а то, что из всей аудитории ей помогла только я одна.

С тех пор мы как бы подруги.

Я не разубеждаю ее в этом, но и не соглашаюсь, сохраняя нейтралитет. Мне приходится терпеть ее еще и потому, что иногда она снабжает меня информацией и свежими сплетнями об их второй группе. Между прочим той, в которой учится Артем Чернышов.

С великим прискорбием я поднимаюсь на пятый ряд и сажусь рядом с Кирой. А это очень далеко. С Артемом нас разделяют несколько рядов и проходов. И мне его плохо видно. Но я и так знаю, какой он красивый и гладкий.

Да, гладкий!

Его кожа – образец из рекламы средств от прыщей: идеальная, ровная и чистая. Я завидую ему. Завидую и желаю потрогать его лицо, чтобы убедиться, что оно настоящее, а не керамическое. Иногда мне даже хочется найти свои старые детские очки большей диоптрии, чтобы разглядеть кожу Артема, как под микроскопом.

В Чернышове мне нравится все. Его ниспадающая на лоб длинная челка – или не челка, я не разбираюсь в этом, но выглядит стильно. Нравится, как изящно он дергает головой, чтобы закинуть волосы на бок. Нравятся его широкая красивая улыбка, которую он раздаривает всем, кроме меня; его остроумные шутки, пухлые губы и карие, практически черные глаза.

Слева от него сидит его друг, Роберт. Редкостный неандерталец. Я до сих пор не могу понять, как мой Артемка может общаться с этим приматом, словарный запас которого состоит из «А-а-а» и «У-у-у».

А вот справа… та, кто не дает мне спокойно учиться с конца первого курса – моя одногруппница и дива местного разлива, Карина. Причем дивой она обозначила себя сама, и я думаю, это не потому, что ее фамилия Дивеева. Просто она слишком себя любит и боготворит.

Первый семестр первого курса я была для всех одногруппницей-ботанкой, у которой можно попросить списать. Ни меньше, ни больше. Но все изменилось после зимних каникул, когда наша группа практически в полном составе съездила отдохнуть на туристическую базу. Не поехали только я и еще одна девочка, которая заболела ангиной.

Стоит уточнить, первая группа, в которой я учусь, считается элитной. В ней учатся студенты на коммерческой основе – то есть те, кто может позволить себе платить баснословные деньги. Детки, рожденные сразу в брендовых шмотках и с шестью нулями в глазах. Я же в этой группе потому, что набрала самый высокий вступительный балл. Кроме меня, на бюджете учится еще один мальчик, но у него полный порядок и с головой, и с финансовым положением родителей.

После зимних каникул я вернулась в универ изгоем и объектом насмешек Дивеевой, которая вдруг решила, что я позорю их золотую группу.

Но фокус в том, что мне абсолютно плевать на их слова, потому что в моей небогатой семье есть душа, уважение и любовь.

Карина Дивеева – красивая девушка, очевидного я не могу отрицать, как бы она меня ни раздражала. Возможно, внешностью она компенсирует то, чего не хватает ее голове – мозгов.

В моей же голове серого вещества столько, что можно было бы отложить в баночку и поделиться с Кариной, да только наша дива вряд ли поймет, что с ним делать и нанесет на лицо в качестве омолаживающей маски.

Я печально вздыхаю и отворачиваюсь.

Такой, как Карина, мне не быть. А судя по всему, моему Артему нравятся как раз такие: красотки с кукольным личиком, а не очкастые зубрилки в вещах с распродаж из масс-маркета.

3.

– О, какие люди!

– Да ладно?

– Где ты был, о, блудный сын?

– Явление Христа народу.

В аудитории раздаются аплодисменты и свист. Студенты скандируют и улюлюкают, пока я пытаюсь понять, что вызвало такой ажиотаж.

– Смотри. – Кира толкает меня в бок и слегка привстает, чтобы получше рассмотреть того, кто внизу. – Там твой одногруппник, как его там?

Я тоже привстаю и прищуриваюсь, пытаясь разглядеть одногруппника.

А, понятно.

Ну, точно «как-его-там». В последний раз этого одногруппника я видела мельком на летней сессии, когда забегала поставить экзамены автоматом.

– Бестужев, – бормочу я и плюхаюсь обратно на место.

– Точно! Какая фамилия красивая. – Мечтательно протягивает Кира и загорается будто новогодняя елка. – Да и парень огонь.

Я перевожу взгляд на парня-огонь, который лениво кланяется перед аудиторией, также лениво ухмыляется, будто он Папа Римский, а мы тут собрались на него поглазеть и прикоснуться к святыне.

– Давай к нам, Бес! – свистит ему Артем и машет рукой.

Медленно, расслабленной походкой, словно делает нам всем великое одолжение, Егор Бестужев поднимается вдоль рядов и усаживается рядом с Чернышовым и Кариной.

Местная элита. Всегда держатся вместе. Хотя не сказать, что Бестужев прямо вхож в компанию Карины и Артема. Они вроде и общаются, но друзьями их назвать сложно. Возможно потому, что Бестужев очень редко появляется на занятиях.

До первой зимней сессии первого курса Егор ходил стабильно – поспать. Если честно, я думала, что его не допустят до экзаменов, но после зимних каникул видела его пару раз на занятиях. Потом он куда-то пропал, и о его существовании, как об одногруппнике, я благополучно забыла. До сегодняшнего дня.

– А как его зовут? – не унимается Кира, прожигая висок парня взглядом. – Такой хорошенький. А почему он так редко ходит?

Я ошарашенно поворачиваюсь к Кире и смотрю на нее так, что, будь я на ее месте, то собрала бы свои вещи и пересела на другое место. Но Киру, видимо, даже атомной войной не проймешь.

– Егор его зовут, а почему не ходит – понятия не имею. Передо мной он не отчитывается, – бурчу и хватаюсь за ручку, потому что в аудиторию уже вошел преподаватель.

– Ну и ладно. – Совершенно не обидевшись, Кира пожимает плечами и блаженно улыбается, глядя в сторону Бестужева. Иногда мне кажется, что у нее отключена функция «чувство обиды». – Сама узнаю.

Вот нисколько не сомневаюсь.

***

– Господин Бестужев?

Я опускаю учебник и смотрю на преподавателя. Профессор Бубновский, приспустив очки, с показным пренебрежением рассматривает вошедшего в аудиторию парня. На локте у Бестужева висит сияющая Карина, а вот на его лице застыло выражение, говорящее: «Снимите это немедленно». Имею в виду Карину. Верная болонка Дивеевой, ее подружка Альбина, выглядывает из-за спины своей хозяйки.

Интересно, а как же мой Темочка? Или наша королева пытается усидеть на двух стульях?

– Я. – Не обращая внимания на преподавателя, Бестужев сканирует аудиторию на наличие свободных мест. Он встречается взглядом с моими глазами за стеклами очков, но отворачивается так быстро, что я даже не успеваю моргнуть. – Мне льстит, что вы меня помните, Марк Ифраимович.

Егор стряхивает Дивееву и расслабленной походкой идет к свободной первой парте, потому что все остальные места уже заняты.

Аудитория, где сейчас начнется семинар по управлению рисками, небольшая – всего два ряда. На первой парте первого ряда сижу всегда я, а большинство студентов из нашей группы выбирает места подальше от профессора Бубновского.

– Не обольщайтесь, молодой человек, я помню исключительно вашу знаменитую фамилию. А вы, Андрей, ее так опрометчиво позорите, – в ответ отзывается профессор Бубновский. Он снимает очки и берется за тряпочку, демонстративно проявляя пренебрежение к Егору, называя его другим именем.

Не знаю почему, но Бубновский с первого дня обучения предвзято относится к Бестужеву. Чем и когда он успел насолить Марку Ифраимовичу, я понятия не имею, но с первой парты мне прекрасно видно, как подрагивают руки профессора, сжимающего тряпочку для очков, как сильно сжаты его сухие губы, а лицо покрылось бордовыми пятнами.

– Я не Андрей. Меня зовут Егор, – все тем же тоном ленивого домашнего кота поправляет профессора Бестужев.

Смею заметить, у моего одногруппника есть одна выдающаяся черта: его сложно развести на эмоции. Он всегда в одном расположении духа – расслабленного пофигиста. Чего не скажешь о профессоре, который вместо линз уже протирает тряпочкой лоб, покрывшийся испариной.

Марк Ифраимович решает промолчать, тем самым показывая, что ему глубоко безразлично, Егор тот или Андрей, и поправлять себя он не собирается.

Бестужев снимает синюю спортивную куртку и вешает ее на спинку стула. Рядом с ним плюхает свою брендовую сумочку дива местного разлива Карина.

– Ты ведь не против? – приторно улыбается самопровозглашенная королева.

Обычно на семинарах они с Альбиной сидят вместе, но сегодня отточенным движением острого когтя с модным маникюром Карина сгоняет со второй парты одногруппника и по-хозяйски указывает подруге сесть позади. Альбина кивает и усаживается точно туда, куда указала хозяйка.

Вот это тотальное беспрекословное подчинение.

Я вдруг на секунду представляю себя в роли покорной овечки, и от этой мысли у меня внутри все скручивается. Это как себя надо не уважать?

Тем не менее в этом мире все-таки существует то, что может поставить меня на колени – вкусные мамины вареники с белорусским домашним творогом, богато политые растопленным сливочным маслом. М-м-м!

С чувством жалости смотрю на Альбину и понимаю, что лучше быть одиночкой-изгоем, чем безропотной бесхребетной амебой, плывущей по течению. Хотя Суваева сама по себе довольно безобидна. Пару раз, когда наша Дива болела, она даже со мной здоровалась. Но стремление быть популярной и узнаваемой на курсе продавило всю ее человечность, превратив в стерву.

Егор Бестужев смотрит на сумочку, усыпанную стразами и блестками, и одаривает Карину таким взглядом, от которого я бы на ее месте почувствовала себя прилипшим банным листом.

– Валяй. – Бестужев пожимает плечами и, подперев рукой подбородок, со скучающим видом отворачивается от дивы.

Мы снова встречаемся взглядами, и теперь уже я спешу опустить свои окуляры в учебник.

В «настройках» Карины программа собственного достоинства не установлена по умолчанию, поэтому она, не смущаясь, размещает свою пятую точку на соседний стул и начинает раскладывать на столе яркие ручки по цветам радуги.

***

– В зависимости от того, на каком этапе инвестиционного цикла выполняется инвестиционный проект и для какой цели служит, он может иметь вид технико-экономического обоснования и бизнес-плана, – вещает Марк Ифраимович.

Вместо того чтобы конспектировать за профессором, я нагло разглядываю Бестужева, закусив колпачок ручки. Я не хотела. Просто его выставленная в проход левая нога начала раздражать своим монотонным покачиванием. Это что, нервное?

На самом деле Кира права. С июня Егор Бестужев возмужал и стал еще шире в плечах. От кого-то я даже слышала, что он занимается профессиональным спортом. Не понятно, какого черта он забыл на «Менеджменте», потому что спортивная олимпийка с известной эмблемой на спине и трико явно намекают на то, что Бестужев собирался не на управление рисками, а на физкультуру. Причем каждой парой.

Его короткостриженый ежик волос под стать своему хозяину. Меня веселит, когда я представляю Бестужева, который каждое утро укладывает волосы в стильную прическу. Такую, как у Чернышова, например.

Егор сидит вполоборота – колени широко расставлены, руки сложены на груди – и полностью его лица мне не видно. Но даже так я отчетливо вижу все неровности и несовершенства на его коже: мелкие шрамы и три родинки в виде правильного треугольника на левой щеке. Профиль выдает небольшую горбинку носа, и мне вдруг становится интересно – это его физиологическое строение, или он был сломан? Упрямо сжатые, слегка потрескавшиеся губы и сведенные к переносице брови, если не знать Егора, могли бы намекнуть, что он напряжен или о чем-то задумался. Но не стоит заблуждаться: «грустные» брови Бестужева – это какая-то странная мимическая особенность. Они всегда незначительно сведены к переносице, придавая лицу нотку печали. Даже усмехаясь, Бестужев как будто грустит.

Я опускаю взгляд ниже и разглядываю, выглядывающие из-под олимпийки кисти его рук с разбитыми костяшками и подстриженными под самый корень ногтями.

Да-а-а, Егору Бестужеву далеко до идеального Артема Чернышова.

Егор сидит предельно расслабленно и с тем же невозмутимым выражением лица. Его поведение можно даже назвать хамским, потому как сидеть за первой партой, не имея при себе ручки с тетрадкой, и так откровенно зевать может только самоотверженный. Или отмороженный.

Со скучающим видом он заглядывает в розовый блокнот Дивеевой и усмехается, наблюдая за тем, как она старательно подчеркивает понятия и определения. Но не для того, чтобы выделить основные тезисы, а просто чтобы было красиво.

Мне тоже смешно, и я не успеваю подавить улыбку, как ловлю на себе взгляд сощуренных грифельных глаз, один из которых мне нагло подмигивает. Зажатая между зубами шариковая ручка с глухим шлепком вываливается из моего рта, и, могу поспорить, в эту секунду я выгляжу как пришибленная.

Бестужев сейчас решил, что я ему улыбалась?

Вот блин!

Быстро отворачиваюсь, надеваю маску невозмутимости и принимаюсь за конспект, как вдруг слышу приглушенный смешок Егора.

– Но мы с вами, уважаемые будущие великие менеджеры-экономисты, остановимся на бизнес-плане. Ему обычно предшествует разработка технико-экономического обоснования, он может быть альтернативой, а также его заменять или служить в более сложных проектах итоговым максимально компактным документом. Потому… – Марк Ифраимович опускает очки на нос и проходится пытливым взглядом по каждому студенту, задержавшись на лице Бестужева. – Каждый из вас подготовит бизнес-проект. Такова будет ваша самостоятельная работа, которая и выльется в вашу будущую курсовую работу. Разработчики лучших бизнес-планов получат на экзамене по моему предмету оценку автоматом.

Профессор Бубновский сверлит Бестужева взглядом, словно мысленно обещает, что произнесенная информация касается всех, кроме него. Потому как вероятность получить Егору автомат равнозначна выигранному чемпионату мира по футболу нашей сборной – то есть нулю.

– И сколько у нас есть времени на подготовку? – с умным видом спрашивает Карина, наматывая на палец светлую прядь, между прочим, натуральную. Ее интерес совершенно не связан с тем, чтобы поскорее начать готовить проект. Она просто хочет знать конкретную дату, к которой будет выполнена на заказ проектная работа.

– До середины декабря, точную дату сдачи сообщу позже. Методические рекомендации по разработке бизнес-плана возьмете на кафедре. Вопросы?

Вопросов ни у кого нет.

Стоит гробовая тишина.

Но это пока.

Пока группа находится во всеобщем состоянии аффекта.

Чуть позже, на следующей паре, профессора Бубновского будут крыть такими диалектами, что бедному преподавателю вряд ли получится уснуть этой ночью от повышенного артериального давления.

На самом деле подготовить целый бизнес-план с многочисленными расчетами, графиками, диаграммами, экономическим анализом, бюджетом и прогнозированием – достаточно трудоемкий и энергозатратный процесс. И лично у меня уже зудит от желания поскорее начать воплощать эту работу в жизнь.

4.

В фойе на первом этаже не протолкнуться.

Я стою в очереди в гардероб за пальто, нервно сжимая номерок пальцами. По понедельникам после пар мы с ребятами из книжного сообщества «Читаем вместе», в котором я состою вот уже второй год, встречаемся в главном административном корпусе. У меня есть всего минута, чтобы одеться и перебежать, старательно избегая луж, от экономического корпуса до главного. И я даже не успеваю ничем перекусить, о чем жалобно напоминает урчащий желудок. То, что двумя парами ранее в нем побывал злаковый батончик, он, естественно, не помнит. Зато хорошо помнит мамины жирные оладьи, которые так некстати отложились в подсознании.

Гардеробщица сегодня одна и носится между рядами одежды, ежесекундно взращивая очередь из студентов.

Я начинаю считать, сколько передо мной человек, и когда дохожу до двенадцати, слышу слева от себя противный знакомый голос:

– Мы вместе, правда, подружка?

Карина, Альбина и две девочки из второй группы встают рядом со мной и улыбаются самыми сахарными улыбками, на какие только способны.

Я оборачиваюсь назад и вижу длинный хвост из студентов.

Прямо за мной в очереди стоят два парня, которые с восторгом смотрят на Дивееву.

– Нет, – грубо бросаю я и отворачиваюсь, собираясь продолжить подсчет.

Еще чего не хватало. Пусть идут в конец и ждут своей очереди.

В тот момент, когда тяжелая рука Карины падает мне на плечо, у меня подгибаются колени, а очки спадают на нос. Я задираю голову, потому что дива местного разлива намного выше меня, и вопросительно смотрю на нее.

– Это она так шутит. – Карина наигранно смеется, и от этого мерзкого звука я морщусь. – Вы же позволите, мальчики? – просит она пропустить вперед себя и свою свиту.

Мальчики точно гипнотизированные кивают и пропускают четырех наглых студенток. Плечу становится легче, когда рука-гиря исчезает, но зато затылком я чувствую, насколько близко стоит Дивеева, просверливая в моей макушке дыру.

«Ну когда же уже?» Мне хочется топнуть ногой, чтобы поторопить гардеробщицу. Я начинаю злиться, когда замечаю, как к одному студенту впереди меня подходят еще по несколько вот таких вот Карин, и очередь из девяти человек молниеносно вырастает до четырнадцати.

– Вера, у тебя новые ботильоны? – громко раздается у меня за спиной. Настолько громко, что оборачиваются все и выискивают ту самую Веру в новых ботильонах.

Я медленно поворачиваюсь к Карине. Мое тело сковано из-за пристального внимания студентов, которые отчего-то прервали разговоры и уставились на мои замшевые полусапожки.

– Альбин, я не узнаю, это Джимми Чу или Александр Маккуин? – деланно восхищенно спрашивает Карина.

– Карина, ты что? – оскорбляется Альбина, театрально прикладывая ладонь ко рту. – Как можно не узнать стиль «Секонд-хенд»? Это же из их последней коллекции.

Они начинают наигранно смеяться, и ведомое стадо подхватывает их веселье, закатываясь безудержным глупым хохотом. Их смех – словно плевки со всех сторон, от которых хочется немедленно отмыться. Я чувствую, как под очками увлажняются глаза, но позволить себе проявить слабость и расплакаться перед ними – значит унизить себя еще сильнее. Мне так противно и почему-то стыдно, что хочется сесть на корточки, как в детской игре, сложить руки домиком и спрятаться в нем, пока не отступит опасность.

Все продолжают смеяться надо мной, хотя даже не знают моего имени. Для них сегодня я – объект веселья, потом будет кто-то другой, возможно, даже тот, кто сейчас насмехается со всеми.

Я смотрю на Карину. Она явно чувствует себя победителем. Такие девушки, как она, подпитывают свой эгоцентризм и озлобленность насмешками и издевательствами, самоутверждаются за счет других – «не таких, как все», слабых и неугодных.

– А вы, дорогие подружки, – я натягиваю дружелюбную улыбку, – должно быть, очень часто посещаете «секонд-хенд», раз в курсе всех последних коллекций.

С этими словами я вырываюсь из кольца малодушных и несусь в ближайшую уборную. Закрываюсь там и даю наконец-то волю слезам. Снимаю очки, чтобы удобнее было плакать, и усаживаюсь на корточки, прижимаясь к двери.

Слезы даже не пытаюсь утереть – пусть вытекут все. Я высмаркиваюсь в салфетку и трогаю замшу нового полусапожка. Потом опускаю взгляд и рассматриваю теплое темно-зеленое платье ниже колен с белым воротничком, зажатые в руке круглые очки и черные плотные колготки. Обида за себя перерастает в злость, и все, что на мне надето, вдруг кажется полной безвкусицей. Слова Дивеевой принимают реальные очертания, и я корю себя за то, что своим пуританским видом удобряю почву для насмешек Карины.

Еще утром, стоя перед зеркалом, я выглядела довольно мило и искренне верила в то, что Артем Чернышов тоже так посчитает. Я хотела понравиться ему, но вместо этого только привлекла внимание Дивы и вызвала насмешки.

Я не умею быть модной, да и возможности такой нет, но, как показала практика, важно не только наличие мозгов в голове, но и то, во что и как ты одет.

Поднявшись с пола, я умываю красный распухший нос, надеваю ненавистные очки и шагаю в гардероб в надежде, что толпа рассосалась.

5.

– Куда собрался? – доносится из прихожей голос мамы.

– Я же говорил, что иду на игру с пацанами. – Я слышу возню брата и звук застегивающейся молнии.

– Ром, возьми Веруню с собой, будь братом. Что-то она загрустила совсем, – шепчет мама умоляющим голосом, наверняка уверенная в том, что я не слышу их из комнаты с открытой дверью, которая находится через два метра от них.

Это действительно так.

После того как забрала вещи из гардеробной, я не пошла на читательский брифинг. Вряд ли кому-то из ребят понравится лицезреть мой распухший нос и красные глаза, да и настроение не годилось для того, чтобы обсуждать предстоящий марафон «Ночь в библиотеке».

Домой я возвращалась уже не с такой фанатичной аккуратностью. Один раз мне даже захотелось специально наступить в грязную лужу и испачкать опротивевшие замшевые сапоги. Но благодарная умница-дочь во мне не позволила совершить столь неблагоразумный поступок обиженной девочки, напомнив, какого труда стоит моим родителям одевать нас с братом.

Злясь на саму себя, я хотела утроить протест, бойкот и наказать себя отказом от обеда, но мамины котлеты призывно смотрели на меня из глубокой жаровни, а воздушное картофельное пюре так и манило проверить, настолько ли оно нежное, как кажется на первый взгляд.

И я проверила.

Отказаться пришлось от чая с конфетами, но это я сумела пережить.

Я наспех сделала домашнюю работу, но не стала садиться за проект Бубновского. Вместо этого решила пострадать, завалившись в кровать и обняв любимую желтую подушку в виде улыбающегося смайла в очках, которую мне подарил брат на восемнадцатилетие. Включила плейлист под названием «Поплакать» и воткнула наушники, сделав музыку ненавязчивым фоном.

– Издеваешься, мам? – шепчет Рома. – Ты видела ее лицо? Она мне всю репутацию испортит.

Вот же гад!

С другой стороны, он прав. Сейчас я выглядела как унылый смайл и вряд ли смогла бы составить брату хорошую компанию.

– Какую репутацию? Лентяя и оболтуса? – возмущается мама.

Обожаю ее.

– Ну, ма-ам, – канючит братец. – Ребята из компании даже не знают, что у меня есть сестра.

– Вот и узнают. Иди, пригласи Верунчика с собой. Пусть отдохнет от своих учебников, – не сдается мама.

– Там компания не для Веры, мам, – говорит Рома.

Я вынимаю наушники из ушей и приподнимаю голову, чтобы лучше их слышать.

– И какая там компания? – В голосе мамы звучат напряженные нотки. – Ну-ка, признавайся, паршивец. – До меня доносится хлесткий удар, и я хихикаю, представляя, как мама лупит кухонным полотенцем по заднему месту моего уже не маленького брата. – С кем ты связался?

Ромыч часто огребает от родителей. Особенно за оценки. Гены в нашем с ним случае распределились неравномерно. Весь ум достался мне, а Роману – приторная для парня привлекательность.

Мой брат тот еще ловелас-красавчик. Армия из его поклонниц исписала все стены и лифт в нашем подъезде. Практически каждые выходные папа гоняет его с тряпкой, заставляя оттирать любовные послания вроде: «Рома, я люблю тебя!» или «Рома из 11В + Вика из 9А = ЛЮБОВЬ», где надпись «Вика из 9А» постоянно меняется на новое имя и класс. Когда я училась в одиннадцатом классе, а брат в девятом, женские туалетные кабинки уже были исчерканы признаниями в любви моему брату.

Ромке не нужно стараться производить впечатление, ведь его яркая симпатичная внешность уже сама по себе привлекает внимание противоположного пола. И даже вещи, на которые из семейного бюджета выделяется аналогичная сумма, на нем смотрятся более стильно и модно.

– Эй, за что? – вопит брат. – Да нормальные там ребята. Просто не такие заучки, как наша Вера.

Ну понятно. И брат туда же.

Сегодня день моего полного уничтожения.

Стремная босячка-заучка в очках и дешевых сапогах из секонд-хенда.

А мне ведь даже не обидно. Потому что так и есть.

– Ну-ка, рот закрой, – шикает на него мама. – Живо вернулся и взял с собой сестру. Иначе никуда не пойдешь. А, кстати, ты сделал алгебру? – понижает голос мама.

– Понял. Я за Верой.

– То-то же, – удовлетворенно хмыкает мама.

Чтобы попасть в нашу комнату, Роме нужно сделать всего пару гигантских шагов. Я даже успеваю прикрыть глаза и притвориться спящей.

– Ты не спишь.

Я чувствую, как брат на меня смотрит.

– Я все слышала. И никуда не пойду. – Я накрываю голову подушкой, давая понять, что разговор окончен.

– Слава богу, – облегченно выдыхает брат.

Вот же мелкий паршивец! Хотя эта тушка ростом с жирафа и весом бегемота явно не вяжется со словом «мелкий».

Я бросаю подушку в брата, и тот ловит ее, причем таким выверенным движением, что берет гордость от того, что он хотя бы что-то умеет.

– Мам, я ее уговаривал, она не хочет, – кричит он, подбрасывая подушку в руках.

Не могу я злиться на этого балбеса и расплываюсь в улыбке.

Ромка тоже.

Потом выражение его лица становится серьезным, и я улавливаю в нем уже совсем не пацанскую игривость, а мужские черты. Он подходит ближе и усаживается рядом, отчего моя полуторная кровать прогибается под его весом. Кивком указывает мне подвинуться и закидывает тяжелые ноги на персиковое пушистое покрывало.

– Ну, что случилось, систер? – Мы поворачиваемся к друг другу лицом, подпирая щеки руками. – Кто посмел обидеть моего очкарика? – Из большого и указательного пальцев Ромка делает полусердце – старый, но не забытый и дорогой нам жест.

При всех наших взаимных колкостях и подначиваниях мы остаемся семьей. До его четырнадцатилетия мы были не разлей вода. Я делала за него домашку, а он защищал меня от обидчиков. Он же подарил мне первые крутые наушники, которые он купил на деньги, скопленные от бабушкиных: «На, внучок, на мороженое». Первая его драка случилась из-за меня, потому что мальчик из соседнего дома назвал меня «очкастой жабой» и разбил мои очки. Первый мой кулинарный шедевр был опробован братом, после чего я выхаживала его от пищевого отравления. Я научила его завязывать шнурки, а мое умение плевать из камыша на дальность – заслуга Романа.

Но когда ему исполнилось четырнадцать, Ромка вдруг заметил, что он – парень и на него заглядываются девчонки. Новая компания, первая бритва, бальзам для бритья и ночные переписки с подружками – я даже не заметила, как быстро мой брат вырос. Но точно знала, что случись у кого-то из нас беда или неприятность, мы, как и раньше, соединим две половинки сердца, напоминая, что мы есть друг у друга.

Левой рукой сооружаю корявое полусердце и пристраиваю к красивым ровным пальцам брата. Мы долго разглядываем одно большое родное сердце. Прямо как в детстве.

– Кому мне надрать задницу? – с улыбкой спрашивает брат.

Я хохочу. Если бы все было так просто…

– Наверное, мне. – Я пожимаю плечами. Никто ведь не виноват, что его сестра – объект насмешек.

– Я серьезно, Вер. – Ромка хмурится и внимательно вглядывается в мое лицо. – Только скажи.

– Обязательно скажу, Ром, – улыбаюсь и убираю со лба брата упавшую темно-русую прядь, такого же оттенка, как у меня.

– Пойдешь со мной? – спрашивает он и смотрит на время в телефоне.

Я задумываюсь.

А почему бы и нет? Кроме как в библиотеке и питомнике, я давно нигде не была, а пострадать успею завтра на парах, глядя на потрясающее лицо Артема Чернышова, такого красивого и такого неприступного для меня.

– Только чтобы побесить тебя. – Я вскакиваю с кровати и выдвигаю по очереди ящики комода с вещами. – Что мне надеть?

Я рыскаю глазами по полкам, прежде чем выудить оранжевый свитер крупной вязки, которому не меньше четырех лет. Со старшей школы в комплекции я не изменилась. Я показываю его Ромке.

– Этот пойдет?

Мой брат удрученно вздыхает, накрывает лицо ладонью и кричит:

– Мам, так что там с алгеброй?

6.

– Вот черт, – чертыхается Рома, взглянув на время. – Из-за тебя, между прочим, опаздываем. – Он бросает на меня недовольный взгляд сверху вниз, а потом брезгливо морщится, когда рядом с его носом возникает подмышка пожилого тучного мужчины.

Хихикаю, вжимая голову в плечи.

Я сижу, зажатая с обеих сторон молодыми людьми с опущенными в телефон головами. В их ушах беспроводные наушники, а на лицах – застывшее выражение: «Мне на всех плевать». Даже если бы одному из них в лицо упирался огромный беременный живот, они бы и не заметили. Вся их жизнь там, в виртуальном мире информационных технологий.

– Присаживайтесь.

Я встаю, освобождая место для пожилого мужчины, лицо которого покрылось каплями пота. Мне и самой невыносимо жарко и душно. Час-пик в метро – тот еще квест на выживание: с самого начала тебе нужно каким-то невероятным образом попасть в общий ритм движения к эскалатору, потом таким же образом выбраться из него, потому что на выходе тебя понесет один бешеный горный поток, и не факт, что в нужном тебе направлении. Дальше стоит применить всю свою наглость, юркость и ловкость, чтобы успеть запрыгнуть в вагон и не быть задавленным дверью. Но даже если ты успешно прошел все предыдущие этапы, это совсем не значит, что ты выживешь в вагоне. Скорее, задохнешься от недостатка кислорода и изобилия противных запахов.

– Спасибо, доченька.

Мужчина протискивается мимо меня, задевая мои очки и отдавливая ногу. Его великанский размер против моего мизерного очевиден, поэтому, когда он приземляется на то место, где была сдавлена я, не заметить падение астероида невозможно.

Оба парня наконец-то возвращаются на землю и пытаются установить зрительный контакт с горящим табло станций. В этот момент они понимают, что давно проехали свои остановки, и пробуют пробиться к автоматической двери. Это сделать крайне сложно. Чтобы пробраться к выходу, нужно разыграть знаменитые «пятнашки», переставляя и меняясь друг с другом местами.

– Так что ты там говорил? Из-за меня опаздываем? – обращаюсь я к брату, оставаясь стоять рядом с ним, несмотря на освободившиеся два места.

– Конечно, – хмыкает он. – Ты так долго выбирала шмотки, как будто твой гардероб размером со Вселенную.

Мне хочется рассмеяться, но я не могу себе этого позволить, потому что сзади меня кто-то подпирает, а спереди – впиваются колени полного мужчины, которому я уступила место.

Вообще-то, брат прав. После того как он высмеял мой оранжевый свитер, я долго сомневалась, что надеть. То, что предлагал Ромка, мне виделось не практичным. Узнав, что мы собираемся на игру в большой спорткомплекс, я предположила, что в таких помещениях прохладно, а мерзнуть мои кости не любят.

Все теплые свитера брат забраковал, и пару раз мы даже сцепились, пока не вмешалась мама, грозно рявкнув на Рому. В конце концов, мы сошлись на темно-синей водолазке, которую я заправила в черные джинсы. Волосы пришлось распустить, хотя я терпеть этого не могу. Они мне жутко мешают, а в тандеме с очками превращают меня в пятнадцатилетнего подростка, но брат выдвинул ультиматум: либо так, либо я остаюсь дома. Но после всех манипуляций с переодеванием оставаться дома было равносильно расточительству времени, а моя рациональная натура категорически не приемлет сие попустительское отношение к делу. На том и порешали.

В шум вагона метро врывается «Траурный марш» Шопена, доносящийся из кармана ярко-красной куртки моего брата. Возможно, я бы покраснела от стыда, если бы хоть кто-то из плотно набитого вагона обратил на нас внимание. Но дело в том, что в огромном мегаполисе до тебя никому нет дела, и чем-то удивить здесь практически невозможно.

– Да подъезжаю я, – басит в трубку Ромка. – На меня два билета возьмите. Да, ты не ослышался, два. Все, давай, потом объясню. – Он отключается и заталкивает телефон обратно в карман.

– Так что за игра? Ты мне не сказал. – Пока мы едем, мне хочется подробнее узнать, на что я променяла сегодняшний вечер страданий.

– Турнир по гандболу. Игра за выход в четвертьфинал, – сообщает Рома.

Гандбол. Это там, где бросают друг другу мяч?

Я пытаюсь вспомнить, что знаю про гандбол, и понимаю, что практически ничего. Это довольно непопулярный вид спорта, как мне кажется.

– Не знала, что ты интересуешься гандболом.

– Леха, мой друг, играет в юношеской команде, – пожимает плечами Ромыч. – И мы компанией ходим к нему на игры. Да я и сам как-то… – Он замолкает на полуслове, так и не договорив.

– В смысле? – Я пытаюсь повернуться и посмотреть ему в лицо. – Тоже играл?

– Ну было дело… – мнется стыдливо брат, будто сознается в каком-то преступлении. – Так, на несколько тренировок походил.

Вот оно что! А я все понять не могла, откуда у него такие ловкость и гибкость в движениях.

– Я и не знала. А почему бросил?

Ну надо же… Как же так, живя с ним в одной комнате, я не заметила, чем увлекается мой младший брат?

– Да у меня уже возраст… Ну, знаешь, надо было, типа, раньше начинать, – пытается отмазаться Ромка, забегав глазами по вагону.

Вот жук хитрый!

– Ой, да не ври ты. Скажи, что просто лень на тренировки ходить, – смеюсь я. – Придумал тоже, возраст.

– Да там занятия каждый день по три часа, никакой личной жизни, – обиженно бухтит мой лентяй-брат и отворачивается.

Мне хочется отвесить ему подзатыльник, но, во-первых, я не дотянусь, а, во-вторых, объявляют нашу остановку.

7.

Напротив входа волейбольной арены, подсвеченной уличными фонарями и редкими огнями самого комплекса, переминается небольшая компания ребят. Почему-то я сразу понимаю, что они по наши с Ромкой души. Три парня и две девушки пританцовывают на месте, щурясь от промозглого осеннего ветра. Да, московская осень сурова, но вовсе не от того, что слишком зла – просто хочет, чтобы люди согревали друг друга, дарили тепло и заботу и проводили добрые семейные вечера вместе за чашкой душистого мятного чая.

Я цепляюсь за локоть брата и, спасаясь от колючего ветра, прижимаюсь к нему, когда переходим через дорогу к Арене.

Ребята сразу замечают нас, и я уже на расстоянии чувствую, как девушки сканируют меня рентгеновскими лучами, задержавшись на моей руке, впившейся в локоть брата.

Оу, для них я сейчас незнакомка-соперница, и они меня уже ненавидят. А вот во взглядах парней я читаю интерес, но не мужской, к сожалению, – скорее, недоумевающий и вопрошающий, что эта простушка в очках делает рядом с их крутым другом.

– Здорова, пацаны! – Рома приветственно пожимает руки парням. – Снежана, Анжела, привет, девчонки.

Что? А можно повторить имена девочек? И уточнить, кто из них кто.

Мне хочется спросить, настоящие ли у них имена или из разряда: «А какое тебе нравится, красавчик, такой я и буду», но решаю тактично промолчать. Моего вылетевшего смешка и так было достаточно.

– Всем привет. – Я улыбаюсь, как дурочка в очках, и машу ребятам. – Я Вера, девушка Ромы.

Воцарившуюся тишину нарушает звук двух падающих челюстей: Снежаны и Анжелы. Их лица… Это надо видеть. Точно застывший кадр с непомерно обалдевшим Николасом Кейджем из «Поцелуя вампира».

– Она шутит, – первым отмирает брат и наигранно смеется, толкая меня в бок. – Вера моя сестра.

Ну вот, мой брат-балбес, как всегда, все испортил. А ведь лица Снежаны и Анжелы могли бы стать новым популярным мемом.

Парни начинают смеяться, тогда как близняшки с именами-фантазиями соискателей быстрой любви непонимающе смотрят то на меня, то на брата.

– А мы не знали, что у тебя есть сестра. – Парень в темном укороченном пальто слегка наклоняется и с неподдельным интересом пытается рассмотреть меня за запотевшими от осенней сырости очками.

– Еще бы, – хмыкает Ромка. – Она приемная. Родители недавно ее удочерили.

Теперь челюсть падает у меня.

Вот же паршивец.

Ладно, братишка, счет один-один, но вечер обещает быть долгим. Я не привыкла, чтобы последнее слово оставалось за кем-то другим.

– А куда им было деваться? Единственный родной сын полный дурак, а теперь хотя бы есть, кем гордиться, – парирую я.

Ромка лыбится и щипает меня за нос. Два – один. Так-то.

– А ты прикольная, Вера. – Парни веселятся под недовольный скрежет зубов Снежаны и Анжелы.

Двигаемся, девочки, двигаемся, сегодня обиженная и униженная Вера будет править балом.

***

Кажется, в Пентагон попасть легче, чем в Спортивный Волейбольный Комплекс. Нас досматривали серьезнее, чем в аэропорту, и не заглянули разве что только в трусы.

Мои глаза расширяются, а рот невольно открывается, когда мы попадаем на главную спортивную арену. Два яруса из сине-голубых трибун практически под завязку заполнены скандирующими болельщиками с флагами, дудками и прочей спортивной атрибутикой.

Мне хочется пойти туда, где толпа с плакатами активно выкрикивает «Сибирские медведи! Вперед к Победе!» и пристроиться к ним. Но Ромка недовольно одергивает меня и тянет за водолазку, уводя в противоположную сторону.

– Это не наши, – твердо говорит он.

А кто наши? Хотя мне-то вообще до лампочки, кто наши, а кто нет. Я хочу к тем веселым ребятам, потому что в секторе «наших» царит гармония. Как будто болельщики «наших» заведомо знают о неблагоприятном исходе игры, поэтому собрались здесь не ради того, чтобы веселиться, а помолиться за любимую команду.

По численности трибуны с «нашими» в раза четыре превосходят «не наших», но атмосферу задают болельщики из Перми. То, что они из Перми, мне поведал брат, а также рассказал, что сегодня проходит игра за Первенство России среди юниоров между нашими «красно-синими» и «Сибирскими медведями».

Я кручу головой, разглядывая рекламные борта, небольшой информационный экран и спящих «наших» болельщиков. Я даже подумываю предательски перебазироваться на сторону противника, как после громкого объявления ведущим команды «Гандбол-Москва», «наша» трибуна взрывается безудержным ревом.

Откуда у них барабаны? Они что, прятали их под сидениями?

Болельщики красно-синих вскакивают со своих мест и оглушающе приветствуют выбежавших на поле спортсменов. Толпа бушует и сходит с ума, пока ведущий перечисляет фамилии игроков, среди которых я отчетливо слышу одну: Егор Бестужев.

Егор Бестужев?

Я надвигаю очки на глаза, как будто это поможет разглядеть парня в красных трусах.

Эх, мне бы сейчас еще одни очки.

Я прищуриваюсь.

Блин, ну точно он.

Толкаю брата в ребро, мило воркующего то ли с Анжелой, то ли со Снежаной, – я не запомнила, кто из них кто.

– Ромыч, это кто? – Я киваю на разминающегося парня в синей футболке с эмблемой спортивного клуба. – Тот, что в красных трусах приседает.

– Они все в трусах. Вообще, это шорты, – смеется мой брат.

– Да, но не все в красных.

– Это значительно сужает круг разыскиваемых, – весело отзывается он.

– Не тупи, Ром, – злюсь на брата. – Вон тот, самый высокий.

Мой одногруппник и правда самый высокий в команде, и мне почему-то кажется, что для этого вида спорта быть невысоким, но ловким и легким в движениях гораздо важнее, чем рослым неповоротливым увальнем.

– А-а, это Бес – лучший бомбардир1 команды, – с гордостью декламирует Ромыч. – Чертов непрошибаемый танк, – восхищается он.

Пф. Я хмыкаю.

Кто такой бомбардир, мне не известно, да и мало интересует, если честно. Но то, что он лучший, меня слегка коробит. Я не думала, что Бестужев – человек, которого преподаватели знают исключительно по опущенной на руки макушке во время сна на парах, – может быть хоть в чем-то лучшим.

А вот с тем, что он – непрошибаемый танк, я полностью согласна. Его называют чужим именем, а он лишь равнодушно зевает в ответ.

– Прогульщик и двоечник, вот кто он, – возмущенно говорю я, но брат, скорее всего, не слышит меня. В этот момент судья дает гудок, и болельщики начинают скандировать под звуки барабанов и мотивирующих музыкальных хитов.

***

Я даже не пытаюсь понять правила игры, поскольку слежу исключительно за парнем с коротко стриженными волосами. Когда мяч попадает в руки Егора Бестужева, я готова взять свои слова обратно.

Черт возьми, он просто фантастически двигается.

Даже я, полный профан, закрываю лицо руками и поджимаю пальчики ног, когда Бестужев атакует. И искренне недоумеваю, как сетка выдерживает его смертельные броски?

Трибуна ликует и свистит, снова и снова выкрикивая фамилию Егора. Но больше всего меня поражают болельщицы с третьего ряда, на чьих футболках изображено грустное лицо Бестужева с кричащей надписью: «Егор – самый лучший! Мы тебя любим!». Девчонки скачут и размахивают руками, пытаясь привлечь его внимание. Они бы с радостью сорвали с себя эти футболки и, я уверена, бросили ему вместе с номерами своих телефонов. Даже Анжела и Снежана, облизываясь, поедают глазами Егора, напрочь забыв про моего брата.

– Бестужев безошибочно передает мяч нападающему Алексею Воронину. Защитник «Медведей» не успевает блокировать передачу Бестужева. Воронин входит в линию. Внимание! – сокрушается на всю арену комментатор.

– Леха, давай, Лех! – кричит Ромка, прыгая на месте.

Я пытаюсь разглядеть, что происходит на поле, но беснующаяся, точно под энергетиком, толпа вскочила со своих мест и загородила обзор.

– Го-ол! – От крика содрогается арена. – Благодаря тактической передаче Егора Бестужева, Алексей Воронин увеличивает преимущество красно-синих перед «Медведями». Вот это игра, товарищи! – вещает откуда-то сверху комментатор.

– Егор! Егор! Егор! – скандируют трибуны, сопровождая общее ликование ударами барабанов и адским гулом вувузелы2.

И хотя мяч в ворота забросил некто под фамилией Воронин, даже я понимаю, что если бы не ловкость и скорость Егора, то вряд ли бы у нападающего получилось это сделать самостоятельно.

– Красно-синие вперед! Вас Егор не подведет! Егор! Егор! Егор! – Кажется, я кричу вместе со всеми.

Глаза моего брата горят от восторга, на лицах остальных парней застыло выражение подобострастия, а девчонки и вовсе готовы передраться за внимание местной звезды гандбола. И только Бестужев с равнодушным – все с тем же невозмутимым видом – утирает краем футболки вспотевшее лицо и лениво подмигивает фанаткам из третьего ряда в именных футболках. Девушки визжат, падают в обмороки и бьются от счастья в конвульсиях.

Популярность моего одногруппника слегка озадачивает и сбивает меня с толку. Я учусь в одной группе со спортивной звездой, что ли?

Каждая из этих болельщиц прямо-таки мечтает прижать к носу пропитавшуюся по́том футболку Бестужева, а я дышу с ним одним воздухом в аудитории и ничего о нем не знаю. Если бы девчонки из третьего ряда об этом узнали, живой я с этой игры точно бы не выбралась.

– И-и-и лучшим бомбардиром игры становится… Его-ор Бес-с-стужев! – протягивает ведущий, точно на боксерском ринге.

У меня уши в трубочку сворачиваются от частого упоминания имени Бестужева. За полтора года обучения с ним в одной группе я не слышала о нем столько, сколько за последние полтора часа своей жизни.

Значит, вот ты какой, одногруппник с вечно «грустными» бровями и скучающим выражением неидеального лица.

***

– Ромка, постой. – Я вылавливаю брата, вышагивающего с голым торсом из душа. – Иди сюда, разговор есть. – Хлопаю по постели, приглашая Рому присесть. – И прикройся, не травмируй мою психику.

Пока жду брата, скрывшегося за занавеской, разглядываю завораживающие вращающиеся планеты на потолке. Ночной полумрак и подобие звездной россыпи над головой наполняют комнату загадочностью и волшебством.

Удивительно, что сегодня он снова заработал. Ночник. Он вырос вместе с нами. Его нам с братом подарила бабушка, и он настолько древний, что механизм давным-давно проектора вышел из строя. Ромка хотел его выбросить, а мне он дорог. В детстве, когда я болела, мне нравилось наблюдать за плавным вращением звездных систем. Они успокаивали и перемещали меня в придуманный сказочный волшебный мир, где я была прекрасной принцессой без очков, а моими верными друзьями были гномы. Тогда мне казалось, что я даже быстрее выздоравливала. Я сохранила этот ночник в качестве настольной лампы, а сегодня он меня удивил и вновь вернул ту самую сказку из детства.

– Ух ты! Заработал? – Ромка удивляется не меньше меня и плюхается на кровать. – Че за разговор, сестренка? – Он зевает, не потрудившись даже прикрыть рот. – Спать страсть как хочется.

Я жмусь и потираю вспотевшие ладони о простыни. Не знаю, с чего начать разговор, чтобы Ромка вдруг не так понял мой возникший интерес.

А он может.

– Ром, а откуда ты знаешь Егора Бестужева?

После игры брат с ребятами некоторое время зависали в раздевалке парней из команды красно-синих. Меня в мужскую раздевалку не пригласили, впрочем, как и Снежану с Анжелой. Узнав, что останутся со мной в холле, они под ручку слиняли в дамский туалет, и больше мы не виделись. Куда они делись, я не знала, но настроение у меня сразу улучшилось.

– Так Леха, друг мой, с ним в команде играет, вот и тусим в одной компании. А что? – Ромка прищуривается брат и гаденько так лыбится. Вот уже и насочинял себе что-то. – Понравился, что ли, а, Верунчик?

– Ополоумел совсем? – оскорбленно отвечаю и кручу пальцем у виска. – Он мой одногруппник, вот и все.

– Врешь? – Брат подскакивает и пораженно впивается в меня взглядом.

– Нисколько.

– Ну дела-а…

– Угу, – поддакиваю я. – Что можешь о нем рассказать?

Я деланно безразлично пожимаю плечами и ковыряю ноготь, чтобы не смотреть брату в глаза.

– А что рассказывать-то? Ты и сама все видела, – фыркает брат, будто я спросила несусветную чушь. – Эх, мне бы так играть, – вздыхает он, а потом расплывается в ехидной усмешке. – Погоди, тебе он понравился!

– Что за бред? Я его знать не знаю.

– Нравится-нравится.

Брат неприкрыто веселится, а я начинаю злиться. Потому что это не так. Мне Артем Чернышов нравится, и его кожа, а не этот переросток в трусах.

– Увы, Верунчик, тут тебе ничего не светит, – поджав губы, печально констатирует Рома.

– В смысле? – Мне-то и не нужно, чтобы светило, но как-то обидно за себя стало.

– За ним знаешь, какие девчонки бегают… – Он замолкает, и я мысленно договариваю за ним фразу: «Не то, что ты».

Знаю. Видела. На улице крутилась куча девчонок в т