Штык ярости. Южный поход. Том 1

Глава 1. Весьма удачный эксперимент

Я стоял перед юными шалопаями старшего класса гимназии и битых сорок минут рассказывал о Наполеоне, но не заметил и проблеска интереса в глазах молодежи. Вот если бы я подрыгался в пятисекундном танце под музыку из популярной соцсети, они бы наверняка оживились. Еще бы, это вам не какой-то там несвежий корсиканец двухвековой давности.

Впрочем, я несколько поторопился с выводами. Один из учеников, не совсем безнадежный в смысле наличия мозгов, поднял руку.

– Виктор Андреевич, а можно вопрос? – и не дожидаясь разрешения, продолжил: – На прошлых занятиях вы рассказывали про Суворова. А как вы считаете, смог бы он победить Наполеона?

Вопрос вызвал некоторое оживление в рядах слушателей. Они подняли головы и уставились на меня в ожидании ответа.

Кроме того, задние парты зашептались между собой. Их активность объяснялась предстоящим звонком на перемену. Урок истории последний в сегодняшнем расписании, школьники только и ждали сигнала, чтобы шумным стадом вырваться из осточертевшего класса.

Учитель более преклонного возраста на моем месте мог бы нахмуриться и выдать раздраженную цитату о нерадивых учениках, плохо усваивающих учебные материалы. Все, что я толковал им, пролетело мимо цели. По ушам текло, да в мозги не попало. Я мог бы разразиться сварливым панегириком, вроде:

– Белоусов, сколько раз я говорил, что история не ведает сослагательного наклонения?! Как можно задавать такие глупые вопросы?

Но, во-первых, мне до преклонного возраста еще тридцать с лишним лет, а во-вторых, педагог должен быть в десятки раз хладнокровнее робота и питона. Кроме того, интерес к предмету, даже и в такой популистской форме, следовало поощрять. Поэтому я лишь вздохнул, поглядел на лукавое лицо ученика и сказал:

– Белоусов, а вот этим вопросом ты как раз и займешься после уроков. К следующему занятию я жду тебя с подробным докладом.

Против ожидания, лицо любознательного школяра не скривилось в отчаянной гримасе, а наоборот, расплылось в улыбке.

– Я же не просто так спрашиваю, Виктор Андреевич. Дело в том, что мы поспорили с Масяней. Он говорит, что победит Наполеон, а я за Суворова.

– Вот-вот, как раз и предоставишь свои аргументы к следующему уроку, – ответил я и как раз забренчал звонок.

Ученики повскакивали и с радостными криками рванули к выходу, к глотку свежего воздуха, к долгожданной свободе после занятий.

У меня оставались кое-какие рутинные дела, с которыми я, тем не менее, разбирался до самого вечера. Хотя накануне рассчитывал раскидать все по-быстрому и смотать удочки пораньше.

У нас с Иришкой сегодня отмечался красный день календаря: год со дня знакомства. Я загодя отправил девушке сообщение в мессенджере: «Милая, ты как, предвкушаешь вечер? Заеду вечером в 7». Чуть погодя проверил, что она ответила. Странно, девушка проигнорировала мое сообщение, хотя недавно заходила в приложение. Ладно, наверное, вовсю готовится к празднику.

Позже я отправил еще одно сообщение, но тоже так и не получил на него ответа. В голову начали закрадываться неясные подозрения. Уже тогда у меня мелькнула мысль, что вечернее рандеву может не состояться.

Освободившись от дел и выйдя из школы, я сел в машину и позвонил Ирише. В Санкт-Петербурге царила ранняя осень. Весь день небо хмурилось, а теперь выглянуло солнце и позолотило лучами улицу, многоэтажки и прохожих. Перед машиной, крича и смеясь, прошли школьники. Только уже не мои подопечные, а младшеклассники. Я бездумно смотрел на них и слушал долгие гудки смартфона. План торжественного вечера рушился на глазах.

Наконец, когда я уже хотел дать отбой, Ириша ответила на вызов.

– Привет, милая, – сказал я с облегчением. – Ты куда пропала? Телефон забыла в салоне красоты?

– Слышь ты, сенсей херов, – ответил незнакомый мужской голос. – Ирка не может ответить. Она сейчас в душе моется.

Поначалу я подумал, что это розыгрыш. Есть у Ириши братишка, заядлый любитель приколов и первоапрельских шуток. У него даже свой канал в соцсетях есть, он пранки снимает и там выкладывает. Там уже собралась немаленькая аудитория, кстати. Он на рекламе неплохие деньги поднимает. Словом, и веселится, и зарабатывает одновременно. Хотя до этого в наши отношения не лез.

– Ну ты даешь, Дима, – ответил я. – Только сегодня не время и не место. Мы сегодня празднуем…

– Ты не понял, придурок, – повторил голос. – Ирка со мной тусуется. Ты ей на хер не сдался. Больше не звони сюда.

И бросил, скотина, трубку.

Если это розыгрыш, то он зашел слишком далеко. Я снова набрал Иришу, но безразличный женский голос сообщил, что аппарат находится вне зоны действия сети.

Я завел машину и сорвался с паркинга, чуть не задавив проходившую мимо старушку. Не обращая внимания на ее ругательства и гудки других автомобилей, я врубился в транспортный поток и помчался к дому девушки.

Ехать до пункта назначения надо было приличное расстояние, но я почти не обращал внимания на дорогу. Надо признаться, что в тот момент я чуточку обезумел. Светофоры, мигая красными глазами, летели навстречу. Мне казалось, что другие колымаги, как улитки, тащатся по улицам. Я лавировал между них, оставаясь на волосок от аварии и наплевав на протестующие клаксоны. Меньше всего в эти мгновения меня колебали правила дорожного движения. Я думал об Иришке и не верил, что сказанное незнакомым мужчиной – это правда.

– Неужели сегодня, в день нашей встречи? – спросил я себя.

Терзаемый этими ужасными подозрениями, я едва успел притормозить на «зебре», где дорогу чинно переходила женщина с коляской.

– Ошалел что ли, имбецил переделанный? – закричала пешеходка. – Не видишь, куда прешь?

Я изобразил на лице виноватую улыбку и помахал ей. Испепелив меня пламенным взглядом, женщина перешла дорогу и тут у меня снова зазвонил телефон. Схватив трясущимися руками аппарат, я увидел, что звонит Ириша.

– Ало, Витя? – спросила она встревоженно и услышав ее мягкий голос, я сразу понял, что это был розыгрыш. Я улыбнулся и заходящее вечернее солнце радостно украсило для меня кусочки неба над крышами домов. – Ты меня слышишь?

– Слышу, милая, – ответил я и потихоньку тронул машину с места. – Я тут немного задержался на работе, скоро приеду. Представляешь, я тебе звонил и надо мной так офигенно пошутили, что я…

– Не надо, Витя, – все также мягко сказала Ириша. – Не приезжай.

Как говорилось в старинных былинах, солнце для меня померкло и раскололось на тысячи крупинок, а небо будто бы рухнуло на землю.

– Как ты сказала? – осипшим голосом спросил я. – Почему это?

– Витя, нам надо расстаться, – сообщила девушка. – Я долго думала, перед тем, как звонить и не могла решиться, но Олег сказал, что…

– Это тот урод, с которым я разговаривал? – спросил я. – Вы сейчас у тебя дома? Я сейчас приеду.

– Нет, мы не дома, – виновато сказала Ириша и поправилась: – Не у меня дома. Мы в другом месте. Я не могу долго говорить. Извини, что так получилось, Витя. Пожалуйста, не надо мне звонить.

– Подожди, как так? – спросил я. – Ведь мы же договаривались встретиться сегодня. У нас ведь…

– Прости, но я и вправду не могу долго разговаривать, Витя. Прощай.

– Где ты сейчас? – заорал я в трубку, но Ириша уже отключилась.

Ай-яй-яй, оказывается здесь розыгрышем и не пахло. Здесь воняло огромным куском дерьма, в который я нырнул с головой благодаря моей девушке. Пробормотав: «Ах ты сучка!», я снова набрал номер Ириши. Сначала пошли гудки, но затем ее телефон отключился.

– Нет! – завопил я, отчаянно бросив свой ни в чем неповинный аппарат на соседнее сиденье. – Нет! Тварь ты эдакая!

Что же, с кем не случается. Не я первый парень, кого ради другого бросила возлюбленная девушка. Самка выбрала другого самца для спаривания и обзаведения потомством. Но тогда мне казалось, что во вселенной произошел новый Большой взрыв и наша планета мгновенно разлетелась в клочья. Хорошо, что я догадался припарковать автомобиль у обочины. В таком состоянии я мог устроить жутчайшее ДТП.

Что же, вспомнив, что я уже оплатил за столик в дорогом ресторане, я повел себя не самым достойным образом. Опустив голову на рулевое колесо, я вцепился в волосы и чуть не скальпировал себя голыми руками. Кажется, я орал, как сумасшедший, а водители проезжающих машин и пешеходы, глядя на меня, справедливо рассудили, что сегодня в психушке день открытых дверей.

От сердечных переживаний меня отвлекла новая трель мобильника. Схватив телефон, я закричал:

– Я тебя убью, тварь! Тебя и твоего гребаного хахаля.

После непродолжительного молчания едва знакомый мужской голос ответил:

– Хм, я вроде всегда был натуралом. Это точно ты, Витя?

Недоуменно поглядев на экран смартфона, я увидел, что мне звонит вовсе не вероломная подруга, а Кеша, приятель по университету, где мне в свое время довелось преподавать историю. Университет был многопрофильный, поэтому даже такой отчаянный гуманитарий, как я, вполне мог подружиться там с техническим гением вроде молодого профессора Иннокентия Тернова.

Он обладал поразительной памятью, сверхчеловеческой эрудицией и вдобавок, невероятно желчным характером. С Кешей могли уживаться только коты, коих он держал дома сразу по несколько штук и я, с моим безграничным терпением к его неистовым выпадам по поводу быстро погружающегося во мрак невежества населения земного шара. Эта его заносчивость вечно мешала карьерному продвижению молодого светила науки. Кешу терпели только из-за вполне четкой надежды, что однажды в обозримом будущем он превзойдет в квантовой физике Эйнштейна и Хокинга, вместе взятых.

Кроме того, для подтверждения своих гипотез Кеша вечно сооружал самые разнообразные хитроумные приборы и то и дело демонстрировал их научному сообществу. При этом многие коллеги считали его шарлатаном от науки. В качестве подопытного кролика для экспериментов он постоянно привлекал мою скромную персону. Я же еще с института питал слабость к такого рода мероприятиям, втайне надеясь, что однажды стану свидетелем грандиозного открытия.

– А, это ты, – сказал я, остывая, как чайник, снятый с плиты. – Это я не тебе.

– У тебя опять проблемы с подругой? – осведомился Кеша. – Когда ты избавишься от нее, наконец? Она делает из тебя оленя, понимаешь? Забыл, как в прошлый раз ты напился и весь вечер жаловался на нее? Если она тебя кинула, ты должен целовать ей руки.

Я же говорю, черствее этого человека не существует на свете. У него блистательно отсутствовала любая жалость к ближнему. Он всегда давил на самую болезненную мозоль и еще требовал, чтобы за это благодарили.

– Это не твое дело, Кеша, – пробормотал я обессиленно.

– Верно говоришь. Давай, заходи ко мне. Есть дело.

Ему опять понадобилась покорная овечка Долли для проверки нового прибора. У меня не было настроения выслушивать его многословные тирады и я ляпнул, не подумав:

– Я сейчас далеко от тебя, в другом конце Питера. Как-нибудь в другой раз.

Кеша зловеще рассмеялся.

– Ты забыл, что у меня рабочее мобильное приложение для определения местоположения абонента? Я вижу, что ты в Спасском переулке, всего в двух кварталах от меня. Давай, дуй ко мне быстрее. На этот раз я придумал настоящую бомбу, без преувеличения. Как раз отвлечешься от своих срачей с ненаглядной.

Ну что же, в чем-то он был прав. Мне и в самом деле не помешало бы разгрузить воспаленный мозг от переполнявших меня дурных мыслей. Я обреченно вздохнул и сказал:

– Ладно, я скоро буду, – и завел машину.

Как и заметил проницательный приятель, я и в самом деле находился в двух шагах от его обиталища. Поэтому через пару минут я въехал во двор приятеля, тихий и уютный, полный увядающей осенней грусти. Кеша жил в старой крепкой пятиэтажке, в трехкомнатной квартире, доставшейся в наследство от родителей.

Выглядел приятель, как и всегда, несколько помято: большая голова, круглые и широко расставленные красные глаза, всклокоченные волосы, толстый хлюпающий нос и губы, растянутые в легкой улыбке. В преддверии моего визита он не стал менять старые потертые спортивные штаны и кофту на нечто более официальное.

Поздоровавшись, Кеша заявил:

– Если и в самом деле надумаешь замочить подругу, я могу дать прибор с усиленным гамма-излучением. Стопроцентная гарантия. Через месяц она загнется в реанимации онкологии.

Я покачал головой и прошел в гостиную, давно уже превращенную в научный кабинет.

– С подругой я уж как-нибудь сам разберусь. У тебя есть кофе?

За роль бесплатной лабораторной крысы мне полагались различные льготы и преференции. В том числе кофе, чай, чипсы, кексы и слабоалкогольные напитки.

Кеша с готовностью протянул мне кружку свежесваренного черного кофе, отвечающего всем моим стандартам качества.

Прихлебывая горячий напиток, я уселся в большое скрипучее кресло.

– Ну, рассказывай, что у тебя за бомба такая?

Кеша облокотился о лабораторный стол и показал на прибор, стоявший на другом столе. К слову сказать, он заставил всю комнату столами с различными приборами, компами, лампами, колбами, ретортами и прочими научными реквизитами. Тяжелые старомодные портьеры свисали с потолка, затеняя помещение. Со шкафа с документами и приборами на меня смотрел рыжий кот. Еще двое, черный и белый с серыми пятнами, лежали на полу и молотили друг друга лапками.

– С помощью этого приспособления я могу читать мысли человека, – сказал Кеша. – Видишь, вот эту кнопку? Если я нажму ее, аппарат формирует сильное электромагнитное поле. Действует строго в ограниченном пространстве. Я назвал его Э-купол. Работает в нескольких спектрах. Вот здесь можно направлять поток фотонов. Они проходят сквозь поле и преображаются в так называемых квантовых норах. При этом возникает так называемый эффект…

Ну началось, он забрался в любимые дебри высокой науки. Если не остановить, может разглагольствовать часами.

– Заткнись, пожалуйста, – попросил я и допил кофе. – С чего ты взял, что эта штуковина читает мысли?

– Прибор не читает мысли, – уточнил Кеша, нахмурившись. – Ты меня слушаешь? Это я буду читать мысли. Преобразуя электромагнитное поле мозга объекта и расшифровывая получаемые сигналы. Причем на квантовом уровне.

Я зевнул и отставил кружку.

– Ты хочешь попробовать прочитать мои мысли? Ну давай, попробуй. Начнем шоу «Разоблачение шарлатана».

Кеша оживился.

– Нет, я твои мысли прочитать не смогу. Это ты сможешь прочитать мысли любого другого человека. Главное, представь его как можно ярче и детальнее.

– Хм, можно попробовать, – сказал я, сразу собираясь узнать, что в голове у Ириши. – А как это работает? Мне пересесть к столу?

– Легче легкого, – засуетился мой ученый товарищ. – Нет, сиди на месте. Тебе не надо ничего делать. Просто расслабься и представь человека, у кого хотел бы прочитать мысли. Для чистоты эксперимента мне бы желательно узнать, о чем думает объект на самом деле в конкретную минуту. Может, я позвоню ему?

– Нет, пожалуй, – сказал я, думая о том, что Ириша, наверное, сейчас забавляется с моим соперником. – Давай, потом я сам позвоню ему и спрошу, о чем он думал, хорошо?

Видимо, Кеша опасался, что я могу отказаться, поэтому он согласился с удивительной для него кротостью. Он схватил прибор, прямоугольный и толстый, с экранчиком в верхней части и уселся в кресло напротив.

– Хорошо, хорошо, как скажешь. Сейчас я помещу тебя в Э-купол. Там есть еще небольшая проблемка, если это произойдет, не пугайся.

– Чего еще? – насторожился я и поднявшись, забрал прибор для осмотра. Размером аппарат достигал где-то полметра. Экран светился желтым цветом и пестрил от цифр и английских букв. Я взвесил в руке, на ощупь прибор оказался довольно тяжелым. – А что это за цифры в верхнем углу экрана? 2000, 1900, 1800, 1700 и так далее, до 0? Уровни погружения?

Я нажал на экран, оказавшийся сенсорным и случайно надавил на цифру 1800. Надпись загорелась синим цветом.

– Это как раз то, о чем я и хотел сказать, – Кеша забрал прибор. – Дело в том, что в квантовом мире действуют совсем иные законы, чем в привычном нам измерении. Время и пространство искажается там самым необычным способом. Возможны квантовые скачки и аномалии. Я обнаружил, что на стыке столетий эти неровности сглаживаются и одновременно высвобождается огромное количество фотонной энергии. В то же время…

– Короче! – я поднял руку. – Квантовые скачки меня не пугают, можешь не беспокоиться. Давай, запускай эту свою бандурину. Вечер на дворе, надо домой уже ехать.

– Ну, тогда приступим, – обрадовано сказал Кеша. Он напоминал ребенка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой. – Для начала небольшой пробный заплыв. Потом расскажешь о своих ощущениях.

Он направил прибор в мою сторону и нажал на экран. Вокруг меня мгновенно образовалось полупрозрачная голубая сфера. По стенкам, треща, пробегали электрические разряды.

Я слегка встревожился и поднял руку, намереваясь коснуться стенки сферы. Кеша торопливо нажал на экране другую кнопку и все вокруг провалилось в темноту.

Глава 2. Витя не в стране чудес

Как бы то ни было, но верное кресло отправилось в путешествие вместе со мной. Я вдруг обнаружил, что парю в черном ничто, продолжая разваливаться на своем скрипучем сиденье. При этом, несмотря на то, что вокруг ничего не было, я ощущал, что быстро лечу в пространстве, будто еду в скоростном поезде.

Оглядевшись по сторонам и так ничего и не обнаружив, я уселся на кресле поудобнее. Что же, видимо, я угодил в очень качественно сработанную галлюцинацию. Мое бренное тело на самом деле, надо полагать, так и продолжает без сознания лежать в квартире Кеши, окруженное Э-куполом. А вот мысленно я лечу в черном, как смола, вакууме. Это, видимо, один из тех скачков, о которых толковал мой приятель.

Поэтому я не особо беспокоился об окружающей среде. Больше меня тревожила мысль о том, что я вот-вот могу вынырнуть в сознании Ириши. Я молил квантовую вселенную о том, чтобы так и произошло. Уж тогда я постараюсь разобраться в ее истинных чувствах ко мне!

Хотя, если призадуматься, разве можно точно распознать настоящие мысли и эмоции женщины? В большинстве случаев они сами не могут разобраться в своих чувствах.

Кресло затряслось, словно я на всех парах мчался на машине по проселочной дороге. Это отвлекло меня от переживаний. Я вцепился в ручки, боясь вывалиться из транспортного средства.

Мой мысленный перевозчик рванулся вверх, потом также резко нырнул вниз, сохраняя, однако, сидячее положение в пространстве. Сердце ухнуло в пятки, под ложечкой засосало. Мысли об Ирише улетучились из головы.

Последующие минуты или часы, уж не знаю сколько, кресло то взлетало, то падало вниз, как на заправских американских горках. Ощущения, прямо скажем, не из приятных. Я опасался, что мой желудок не выдержит и меня вывернет наизнанку. Хорошо только, что это происходило в темноте. Если бы дело было на настоящих горках, я бы уже давно отключился.

А потом вокруг меня снова появилась та самая голубоватая сфера с электрическими разрядами. Наверное, утомительная поездка наконец-то должна закончиться.

Не успел я порадоваться этой мысли, как снова очутился в квартире Кеши. Сфера никуда не пропала, а все вокруг оставалось зыбким и дрожащим, как мираж в пустыне.

Кешу я не видел, а сама комната стала совсем другой, заполненной большим столом, стульями, сервантом и шкафами. Пару раз я видел людей, в которых с удивлением узнал умерших родителей Кеши. Кресло продолжало немилосердно трястись, а родители виднелись нечетко, будто я глядел на них через мутную линзу фотокамеры.

Свет вокруг моргнул и пропал, а потом я обнаружил, что дом исчез, а я сижу посреди призрачной улицы. По дорогам бесшумно ехали старые машины советского производства, настоящий раритет. Впереди я видел набережную Крюкова канала. Так-с, понятно, что квантовые скачки занесли меня в двадцатый век, в самую его середину.

Затем снова резкая смена кадра и я очутился среди зимнего Ленинграда. Всюду лежал снег. Вдали на путях застыл обледенелый трамвай. Прохожие, согнувшись, медленно тащили санки. У дома справа неподвижно лежали люди. Я насчитал пять человек.

Картина тоже задрожала, поблекла и сменилась еще более старинным городом, Петроградом. Стоял вечер, в фонарях трепетали тусклые огни. Мимо меня, не замечая, прошла толпа. Как историка, меня заворожили эти зарисовки. Многомудрый Э-купол, несомненно, извлекал их из глубин моего сознания.

Путешествие в глубь веков продолжалось и вскоре я увидел зыбкий сановный Санкт-Петербург времен империи. Машин не было и в помине, люди передвигались верхом на конях и пешком. По улицам катились кареты.

А потом вдруг с легким хлопком наваждение рассеялось и кресло вместе с моей скромной персоной свалилось на мостовую. Дрожание прекратилось, потрескивающая сфера исчезла, окружающая обстановка виднелась четко и ясно, как и полагается в обыденной жизни. Вот только это совсем не входило в мои планы!

Потому что очутился я в самом что ни на есть феодальном прошлом. Мужчины на улицах ходили в нарядных камзолах и париках, а дамы шествовали в пышных платьях с корсетами. Я сразу распознал слуги, они ходили с узлами и корзинами, в одеждах попроще.

Дома в большинстве своем стояли небольшие, двух и трехэтажные. На углу улицы – окрашенная в черно-белые полосы будка. Всюду скакали на лошадях и катались на каретах, отчего с улицы сразу пахнуло навозом, как в деревне. На меня как раз со страшным грохотом мчалась четверка лошадей, запряженных в черную карету.

Я ничего не успел сделать и лишь рефлекторно вжался в кресло, стараясь избежать опасности. Это меня вряд ли спасло, вот только бородатый кучер вовремя заметил странное препятствие на дороге и направил лошадей в сторону по обочине дороги. Подпрыгивая на камнях, карета объехала меня, в окошке мелькнуло любопытное женское личико.

– Чего расселся на путях, проваливай! – забранился кучер, махая кнутом и возвращая лошадей на середину улицы. Тогда я этого не заметил, но говорил он странно, на незнакомом диалекте, выворачивая буквы на конце.

Чтобы избежать нового дорожно-транспортного инцидента я вскочил и оттащил кресло к краю улицы. Прохожие с улыбкой смотрели на меня и шептались между собой. Они наверняка приняли меня за безумца.

Вот уж действительно оригинальная получилась галлюцинация! Видимо, прибор Кеши и в самом деле вытащил из моего мозга все знания об истории отечества и сунул меня в созданную таким образом виртуальную реальность. Я, конечно же, тем временем сижу сейчас в кресле в квартире Тернова с безвольно опущенной на грудь головой. Может, еще и струйка слюны свисает изо рта, как у идиота. Таким образом, как подумал я тогда, получается, что прибор моего друга не читает мысли других людей, а вытаскивает из твоего подсознания собственные и окунает в них с головой. О том, что это и в самом деле другое время, я тогда и помыслить не мог. Слишком уж фантастическими казались мне всегда байки о хроно путешествиях.

Так что я тогда не особо беспокоился и быстро пришел в себя. Раз уж я нахожусь в проекции моего подсознания, то почему бы не исследовать ее самым тщательным образом? Когда еще представится такая возможность?

Я по-прежнему находился в Санкт-Петербурге, поскольку видел впереди Крюков канал. Погода вот только стояла другая, не осенняя и хмурая, а теплая и весенняя. Солнце выглянуло из-за туч и осветило улицу, хотя пронизывающий ветер заставил поежиться. На мостовой, высунув язык, лежала коричневая дворняжка и доброжелательно посматривала на меня.

Что делать дальше, у меня не было ни малейшего понятия. Я совершенно не подготовился к такому повороту событий. Впрочем, поразмыслив, я чуток приободрился. В конце концов, я попал в высококачественную проекцию моего сознания. Все вокруг оказалось реальным, как в настоящей жизни. Мне, как историку и учителю, грех упускать такую замечательную возможность изучить прошлую эпоху, хоть и искаженную моим восприятием. Для начала надо выяснить, в какое время меня занесло.

Я поклонился важному господину, с любопытством глядевшему на меня и спросил:

– Не скажете, какой сегодня за день и год, уважаемый?

Господин презрительно скривился, пробормотал не совсем понятно: «Простой люд злонравен и скудоумен» и пошел дальше. Наверное, надо было величать его «милостью» или «сиятельством».

Я обратился к другим прохожим, но господа отворачивались, а дамы улыбались. Рабоче-крестьянского люда в этих местах почти не наблюдалось, все больше феодалы и торговцы. Один парень, кажется, купец, кинул мне монетку, сказав:

– Держи, малахольный, купи чего-нибудь радостного для живота своего.

Разговаривали все прохожие странно и неразборчиво, приходилось напрягать слух и мозги, чтобы понять их речи. Я так и не выяснил, в каком году находился.

А потом я почувствовал, как кто-то легонько постучал мне по спине. Я оглянулся и увидел перед собой городового. Видимо, он вышел из той полосатой будки на углу улицы.

Росту блюститель правопорядка был немалого, на целую голову выше меня. Лицо широкое, круглое, глазки маленькие, подозрительные.

– Давно за тобой наблюдаю, – сказал он. – Чего здесь околачиваешься? Что за наряд странный на тебе?

Меня, конечно же, переполняла уверенность в том, что городовой и все окружающее пространство – это просто мысленный эксперимент. Поэтому я не стал церемониться и весело ответил:

– Я спрыгнул с луны и разыскиваю здесь собратьев по разуму. Вы не видели их, они такие маленькие и зеленые?

Городовой удовлетворенно кивнул, словно подтвердились самые смелые его предположения.

– Так и есть, слабоумный сбежал из лечебницы. Ну-ка, пойдем со мной.

Он цепко схватил меня за рукав и прикрикнул:

– Пошли, быстро! Да не шали давай!

Ну что же, почему бы не начать знакомство с этой эпохой из полицейского участка или что у них там сейчас за учреждения? Надеюсь, не Тайных дел канцелярия, где подвесят на дыбу и будут хлестать смоченным в соли хлыстом? Вроде бы это не петровское время, а гораздо позже, когда официальные пытки при допросах уже отменили. Причем сделали это совсем недавно, в царствование просвещенной Екатерины Великой.

Таким образом, раздумывая о дальнейшем развитии событий, я шел, влекомый городовым и по ходу дела осматривал старинный Петербург. Полосатые будки стояли на каждом перекрестке. В них было круглое смотровое отверстие, откуда выглядывали бдительные лики городовых. Они одобрительно кивали коллеге, ведущему меня. Исходя из этого наблюдения, я наконец догадался, что очутился в эпохе Павла I.

Насколько я помнил, сей государь был приверженцем прусского образа жизни и восторгался Фридрихом Великим. Он ввел строжайшую дисциплину во всем. Если приглядеться внимательно, нынешний Петербург чем-то напоминал казарму. Помимо дам и господ, повсюду шагали военные патрули в мундирах и при оружии. Люди двигались скованно и поминутно оглядывались по сторонам. Если и смеялись, то приглушенно.

Мы повернули на перекрестке и пошли все дальше от канала. Прошли совсем немного. Я с удивлением поглядел на патруль, остановивший карету, запряженную шестью лошадьми.

– Ваше благородие, однакож нельзя вам шестерик запрягать, – внушительно говорил старший караула вельможе, сидевшему в карете. – Сами знаете, указ государя.

– Не может быть, – глухо отвечал господин. – Где это слыхано? Почему именно упряжка из шести лошадей? Почему не восемь?

– Сие мне неизвестно, вашлагородие, – говорил старший. – Извольте распрячь лишних лошадок.

– Ты погоди, – торопливо ответил барин. – Ты это, иди-ка сюда. Хочешь, покажу кой-чего?

И в его руках забренчали монеты. Чем закончилась эта история, я так и не узнал, потому как городовой слегка подтолкнул меня к двери в трехэтажном особняке. По обеим сторонам стояли часовые.

Внутри помещения не особо отличались от казенных учреждений нашего времени. Уж кому, как не мне, служителю сферы образования, знать, как выглядит бюджетная контора. Я сразу почуял запах бумаг, чернил, голых стен, бюрократии и уныния.

Городовой провел меня по узкому коридорчику и ввел в маленькую комнатку. За столом, сопя, развалился громадный и широкий квартальный комиссар и читал донесения. Казалось, он заполнил собой все помещение.

Рядом, уткнувшись носом в стол и сгорбившись, писарь корпел над бумагой. Он походил на гигантский наклоненный вниз вопросительный знак.

– Ты кого приволок, Паша? – спросил комиссар, оторвавшись от донесения и глянув на меня. – Что за птица нарядная такая?

На лбу у комиссара остался шрам от сабельного удара. Коротко стриженные волосы намокли от пота. Парик и шляпу он держал на столе.

– Сие есть не птица, а потерявший разум забулдыга, – ответил городовой, снова чуть подтолкнув меня перед светлые очи начальства. – С луны, говорит, свалился.

Под пристальным взглядом комиссара я почувствовал себя, словно набедокуривший ученик перед строгим взором директора.

– Да, нарядец у него презабавный, – заметил комиссар, бесцеремонно оглядывая меня. Даже писарь поднял голову и соизволил посмотреть на меня сонными глазами. – Эй, кликуша, откуда ты явился?

Я решил, что хватит изображать из себя полоумного и ответил:

– Я приехал из очень далеких мест.

– Из Сибири, что ли? – недоверчиво спросил комиссар. – Что-то говор у тебя не тамошний. У меня дядька оттуда. Давай, говори, откуда взялся и чего здесь вынюхиваешь?

– Я не из Сибири, а с Урала, – ответил я, надеясь, что у офицера нет родичей и оттуда. – Там есть большое озеро, так вот я вырос на его берегах.

– Вот почему у тебя говор такой нескладный, – заметил писарь и потерял ко мне интерес, обмакнув перо в чернильницу.

Комиссар, напротив, заинтересовался еще больше. Он встал, поправил мундир и подошел ближе. Ростом он оказался на голову выше меня. Что-то сегодня среди органов правопорядка мне попадались одни великаны, хотя, надо признаться, я и сам не маленький.

Я чуть отодвинулся, опасаясь, что меня начнут бить, может быть, даже ногами, и городовой положил сзади руку на плечо, пробормотав:

– Тихо, кобылка, не брыкайся.

Комиссар пощупал мою одежду, а одет я был в зауженные джинсы, клетчатую рубашку и куртку.

– Диковинные одежи, однако, на Урале, – сказал он. – Или ты сам пошил, малахольный?

Он глянул на осенние туфли и покачал головой.

– А обувка-то совсем тонкая, замерз, поди, без валенок?

Я благоразумно молчал, понимая, что любой ответ вызовет кучу других вопросов. Внутреннее чутье почему-то подавало слабые сигналы о том, что в этой виртуальной реальности творятся странные вещи. Все было слишком реалистично, чтобы оставаться простой симуляцией сознания. Впервые я начал задумываться о том, что попал вовсе не в собственные мысли, а в прошлое время. Впрочем, тряхнув головой, я постарался отогнать навязчивый бред.

– Успокойся, говорю тебе, – городовой сжал мои плечи крепкими ручищами, а комиссар тем временем заглянул в карманы.

Содержимое крайне заинтересовало его. Еще бы, не каждый день в заурядной квартальной кутузке из карманов обывателя доставали кожаный бумажник с монетами и бумажными деньгами незнакомого государства, пластиковыми карточками, фотографиями, смартфон, переносную зарядку к нему, расческу, перочинный ножик, носовой платок, удивительные ключи от дома и машины, обручальное кольцо и еще пачку презервативов.

– Ты смотри-ка! – просвистел комиссар, рассматривая рублевые купюры на свет. – Ты, Паша, совсем не кликушу привел. Ты привел заграничного осведомителя. Он наши секреты вынюхивать пришел. Смотри, как подготовился. Даже деньги какие-то у него незнакомые, поддельные. Вроде русские, а на самом деле и нет.

– Да уж, верно говоришь, – задумчиво ответил городовой, осматривая смартфон. – Оружие, вишь, изуверское некое таскает с собой. Неужели австрийский шпиён? Прибыл, видать, по душу отца нашего родимого, князя Италийского?

Негодуя, он случайно нажал кнопку разблокировки экрана и дисплей вспыхнул синим огнем. Испугавшись, городовой уронил смартфон на пол, а я мысленно выругался.

К счастью, пол был дощатый, а не каменный и телефон не разбился. Экран потух и городовой, перекрестившись, поднял его.

– Бесовские штучки, – проворчал он и погрозил мне пудовым кулаком. – Ишь, я тебя ушатаю за твои шалости.

Комиссар пощупал острое лезвие перочинного ножика, усмехнулся и отложил. Взял ключи, тоже улыбнулся.

– Все у него диковинное, заокеанское. Думал, что мы не разберемся, что к чему. Вот ключи от дома, а вот от тайника, сразу видно. Вот туда-то ты нас и отведешь, лазутчик, понял?

Городовой взял презервативы.

– А это что такое? Сдается мне, тоже для шпиёнства это.

Он понюхал, уловил аромат клубники и добавил:

– Хотя, может и семена какие. Видать, урожаи наши погубить решил, окаянный.

– Как же, семена, – не удержался я. – Для хранения семян, вот так вернее будет.

– Цыц, крыса! – шикнул комиссар. – Мы с тобой еще разберемся. Отведи его, Паша, под замок. Мы пока придумаем, как дальше быть.

Городовой отвел меня в зарешеченную комнату и запер дверь. В итоге, первые мои попытки разобраться в окружающем мире привели меня, можно сказать, в тюрьму.

Глава 3. Заморский соглядатай

Каморка, куда меня заперли, оказалась тесной, с небольшим оконцем, куда не пролез бы и ребенок. Я сел на старую скамейку у стены и призадумался о своей горькой участи.

Как я уже говорил, в душу мою закрались смутные подозрения, что все это не совсем видения моего воспаленного мозга. Ведь если бы это было так, я бы мог воздействовать на реальность силой мысли. Или получил бы хоть какие-нибудь подтверждения иллюзорности происходящего. Пока что фактом оставалось только то, что меня заперли в кутузку павловских времен и принимают то ли за психа, то ли за агента иностранной разведки.

Так и не придумав ничего в утешение, я решил ободриться мыслью, что изучение обустройства имперских тюрем и расследования преступлений само по себе дает богатый материал для открытий. Но сидеть на жесткой скамейке было неудобно, мое голодное брюхо недовольно урчало, а еще я обнаружил на стенах клопов. Все это служило слабым утешением для невольного исследователя российской истории.

Впрочем, когда за окном стемнело, солдат принес мне овощную похлебку с хлебом. Я поужинал, воспрял духом и позволил спросить у солдата:

– Что теперь со мной будет? Меня выпустят?

– Молчи уж, крыса иноземная, – пробурчал солдат и ушел, звеня ключами.

Из дальнего помещения я услышал знакомый ор комиссара. Делать было нечего, я вытянулся на узкой скамейке и постарался уснуть, несмотря на то, что твердые доски давили мне в спину.

Поначалу заснуть не удавалось. А потом я все-таки забылся и увидел странный сон.

Над равниной мерцало тусклое пятнышко багрового солнца. Внизу, в предрассветном тумане, две армии выстраивались в боевые порядки. Слабые лучи отражались от тысяч штыков и сабель.

Я глядел на армии сверху, будто летел над ними быстрым коршуном. Кроме того, думал я, если сейчас внизу завертится кровавая мясорубка, лучше места, чем небо, не найти.

Загрохотал гром, и только погодя, заметив облачка пороха внизу у пушек, я понял, что это заговорила артиллерия. Небо оказалось не таким уж и безопасным. Ядра со свистом пролетели мимо. Потоком воздуха меня сбило и завертело.

Внезапно я возник в том месте, где желал очутиться меньше всего – на земле, как раз когда началась грандиозная баталия. Вокруг визжали пули, как и на небе, летали ядра, грохотали барабаны и ревели трубы. Солдаты с разинутыми от криков ртами шли друг на друга в строю. Далеко в тумане один за другим мелькнули конники. В общем, мирная равнина в считанные мгновения превратилась в огненный ад.

Я обнаружил, что люди и летящие предметы с легкостью проходят сквозь меня, как через привидение. Впрочем, оно и верно, ведь я нахожусь в своем сне. Хотя при этом я подозревал, что это опять проделки Э-прибора и больше всего опасался очутиться в хаосе войны.

Но нет, я продолжал беспрепятственно скользить в полуметре над землей и смотрел, как разворачивается сражение. Солдаты одной из сторон, словно экоактивисты, носили неведомые мне светло-зеленые мундиры. Их враги облачились в ярко-желтые формы, тоже, впрочем, мне незнакомые. Я напрягал во сне память, но не мог вспомнить, кому принадлежало такое обмундирование.

Впрочем, это не имело большого значения. Мундиры солдат с обеих сторон вскоре окрасились кровью. Раненые лежали на земле, вопили и сжимали остатки оторванных конечностей. Мертвые неподвижно плавали в лужах крови. Обезумевшие кони скакали по полю.

А потом все неожиданно стихло. Звуки исчезли, сон покатился, как в немом кино. Сражение продолжалось, люди стреляли друг в друга, кололи и резали, но я ничего не слышал.

Затем я вдруг очутился верхом на гнедом жеребце. Я почти никогда не катался на лошадях и сейчас строить из себя жокея оказалось крайне проблематично. Вдобавок, конь как бешеный, мчался на шеренгу солдат с ружьями наизготовку. Они внезапно вынырнули из тумана, сосредоточенные и спокойные, как на параде. Офицер где-то сбоку беззвучно прокричал команду и они разом выстрелили в меня. Из стволов вырвался огонь, навстречу мне полетели пули и в тот же миг я проснулся.

Неподатливые доски скамьи все также давили мне в бока. Все тело онемело, я замерз, как суслик в Антарктике. Вдобавок, у меня зверски чесались шея и руки.

Сон я помнил урывками, больше всего в память врезались суровые лица солдат, палящих в меня из ружей.

В камере стоял полумрак, из окошка падал слабый свет фонаря. Я рассеянно почесал плечо и в этот миг в коридоре послышались шаркающие шаги. Дверь открылась, на пороге стоял давешний солдат.

– Пошли, залетный, – сказал он, зевнув. – Ждут тебя.

Я вскочил с лежбища, заинтригованный до невозможности. Кто бы мог меня ждать в этих неизведанных местах? На ум даже пришла сцена из фильмов, когда уплатив залог, героя вызволяют из тюрьмы неизвестные доброжелатели.

– А кто ждет? – спросил я у сонного солдата. – Не сказали?

В ответ он подтолкнул меня в спину и непонятно пробурчал:

– Вестимо кто, гость из экспедиции.

Из какой экспедиции, из геологической, что ли? У меня вроде нет таких знакомцев. Так и продолжая ломать голову, я прошел по темному коридорчику и вошел в комнатку, где меня вчера допрашивал офицер. Сейчас здесь, при колеблющемся огоньке светильника, сидели двое, оба в гражданской одежде, камзолах и париках. Один явный писарь, склонился над бумагами с пером в руке. Второй, со шпагой на боку, посмотрел на меня с тонкой усмешкой. Перед ним на столе лежали бумаги, очевидно, с моим допросом и горка моих вещей.

Глядя на них, я наконец догадался, что за экспедиторы прибыли по мою душу. По спине пробежал холодок. Ну конечно же, Тайная экспедиция при Сенате, разведывательное и контрразведывательное имперское учреждение. Неужели мои пустозвонные разговоры про Луну и далекие страны восприняли за чистую правду?

Попасть в лапы Тайной экспедиции – это участь, которую не пожелаешь самому лютому врагу. Несмотря на то, что Екатерина Великая запретила пытки, я все же помнил, что император Павел был очень мнительным человеком и подозревал заговор всюду и всегда за пять лет своего царствования. Шпионаж и доносы в эту эпоху расцвели пышной ядовитой растительностью. Из подозреваемых по старинке продолжали выбивать признания и окончательный запрет наложил только Александр I.

– Ну что, заморский соглядатай? – спросил тот, что был за офицера. – Рассказывай, откуда к нам прибыл.

Я не особо удивился, что допрос начался в такое время. Несмотря на раннее утро или позднюю ночь, кому как нравится, государевы ведомства уже приступили к работе. Сам я помнил из истории, что Павел начинал трудиться в поте лица уже с четырех-пяти утра. Волей-неволей все госслужащие вынуждены были последовать примеру царя. Ну, а уж Тайная экспедиция вкалывала без устали круглосуточно, все семь дней в неделю.

Гораздо больше раннего допроса меня поразил сам факт прибытия органов безопасности по мою душу. Я почувствовал, что игра с Э-прибором потихоньку заходит слишком далеко. Я все больше погружался в зыбкую трясину имперского розыскного делопроизводства и рисковал утонуть там с головой.

– Молчишь, значит, собака! – сказал мой грозный собеседник, подходя ближе. – Ну ничего, скоро ты у меня заговоришь, как миленький.

Он встал передо мной и я сумел разглядеть его получше. У него был большой красный нос и маленькие хитрые глаза. И вообще, весь он был большой и широкий, как бочка.

– Почему молчу? – спросил я удивленно. – Я все готов рассказать. Только с кем честь имею беседовать, поясните, пожалуйста.

Вежливая речь, надо признать, его чуточку обескуражила. Глаза прищурились, оценивая меня по-новому. Видимо, не зная, кто перед ним, он на всякий случай решил перестраховаться.

– Говор у тебя странный, ненашенский, – сказал он. – Но если настаиваешь, изволь, голубчик. Величают меня Яков Вестинин, я есть экспедитор Тайной экспедиции. Теперь ты представься да расскажи все о себе, коли обещал.

Микс из лжи и правды всегда убедительнее сплошного вранья. Поэтому я решил прекратить любые заигрывания с представителем власти и состряпать удобоваримую байку.

– Зовут меня Виктор Стоиков, – представился я, чуть поклонившись. – По профессии учитель, проживаю в Московской обл…, вернее, губернии. В столицу приехал по…

Я хотел сказать: «полюбоваться красотами», но вовремя сообразил, что в те времена туристические поездки еще не были в моде. Вряд ли простой учитель мог приехать в Санкт-Петербург из праздного любопытства. Поэтому я закончил объяснение настоящей неприкрытой ложью:

– В столицу приехал по личным делам.

– Как-то ты диковинно выражаешься, Виктор, – поморщился Вестинин, поняв, что перед ним птица невысокого полета и со мной можно не церемониться. – Не по-нашему, говорю же. Я же говорю, соглядатай заморский. А что за личные дела такие?

При этом он доверительно подмигнул, мол, давай, не стесняйся, выкладывай всё начистоту.

Я стыдливо замялся.

– Не могу сказать, ваше благородие. Тайные дела, амурные, так сказать. Честь дамы не смею замарать.

Вестинин понятливо кивнул.

– Это другое дело, Виктор. Это совсем другое дело. Только вот знаешь что?

Он положил мне руку на плечо и остро поглядел в глаза. Я понял, что вскоре получу самые исчерпывающие сведения о методах проведения допросов в павловские времена. И мне лично эти методы могут совсем не понравиться.

– Ты знаешь, что я единственный человек, которому ты можешь все рассказать о твоих кобелиных похождениях?! – заорал вдруг экспедитор, так что я вздрогнул от неожиданности. – И если ты этого сейчас не сделаешь, то вскоре вообще пожалеешь, что приперся в столицу!

Писарь ухмыльнулся и наклонил голову еще ниже к столу. Отсюда я заключил, что передо мной разыгрывается нешуточный розыскной моноспектакль.

Покачав головой, Вестинин скорбно опустил лицо вниз, так что его закрыли длинные пряди парика и продолжил уже тихим голосом:

– Ты можешь положиться на меня, Виктор. Я буду нем, как могила. Давай, поведай мне все без утайки, словно старинному другу.

– Эм-м, – смущенно ответил я. – Даже и не знаю, как быть…

Царев следователь резко поднял голову и ожег меня огненным взглядом. Его глаза вдруг стали большими и яростными и он снова завопил:

– А может, ты еще объяснишь мне, тупому ослу, каким образом в твоей липовой паспортной бумаге указан адрес проживания: «Санкт-Петербург, улица Ленина, 13»? Что это за улица такая неведомая?

От криков изо рта у него брызгала слюна.

– А это так, рисуночки всяческие, – беспомощно ответил я, не зная, что сказать. – Не обращайте внимания, это мой племянник баловался.

Вестинин снова доверительно кивнул и похлопал меня по плечу.

– Верю, Виктор, я тебе верю. Как самому себе. Ты человек добрый и открытый, не соврешь. Не то что эти сволочи, казнокрады и лихоимцы. А почему на паспорте герб империи, не пояснишь? Славные рисуночки твой племянник малюет. Может и мне как-нибудь наваяет?

– Он сейчас не может, – ответил я, покраснев. – Рука приболела.

– Вот эта? – участливо спросил Вестинин и указал на мою правую руку. – А что такое? Али хворь какая приключилась?

– Отморозил немного, – ответил я, опасаясь, что он сейчас сломает мою собственную конечность. – Но как только он выздоровеет, обязательно вам нарисует.

– Обещаешь? – с надеждой спросил Вестинин и я кивнул, загипнотизированный блеском его глаз. – Не обманешь ведь?

– Зуб даю, – ответил я и впрямь хотел показать свою челюсть, но Вестинин безнадежно отошел и уселся за стол. Да еще и лицо руками прикрыл, будто горе какое случилось. Писарь остановился строчить на бумаге и отложил перо в сторону.

– Ох, что же вы за люди такие? – спросил экспедитор сквозь пальцы. – Что же вы за сволочи, а? Что вы изворачиваетесь и пресмыкаетесь, как гадюки подколодные? Ведь знаешь же ты, собака, пес шелудивый, скотина, что это преступление тяжкое, измываться над государевыми знаками и изображать их без разрешения! Ан нет, полез туда же! Ты знаешь, что уже за одно это тебя можно уже сейчас в колодки обуть и отправить в Сибирь? Признайся уже в своих преступных умыслах, в том, что сделал по незнанию и, может быть, получишь снисхождение.

Поначалу он говорил тихо, но с каждой секундой приходил во все большее негодование и под конец снова сорвался на крик. Писарь снова принялся со скрипом водить пером по бумаге.

Вестинин взял смартфон и нажал кнопку. Экран ярко загорелся в полумраке комнаты.

– Это что за бесовский прибор? – спросил он, перекрестясь. – Ты, ко всему прочему, еще и колдун, оказывается? Что за буквы и цифры здесь такие? Заклинания богопротивные?

Ну вот, вроде бы конец восемнадцатого века, по Европе победно шагает просвещение, а чиновник толкует со мной о чародействе. Эх, много времени еще должно пройти, прежде чем служилые люди перестанут верить в магию и волшебство.

– Ты знаешь, что с тобой сделают, если узнают, что ты наводил порчу против царской особы? – снова тихо спросил он. – Сдерут шкуру и сварят в котле с кипящим маслом. Понимаешь ли ты это, дурень? Ведь по-хорошему тебя прошу, расскажи про себя все по порядку. Кстати, зачем на бумагах будущие годы написал? Пророка и мага из себя вылепил?

– Да я, собственно… – начал было я, но Вестинин махнул рукой.

– Эх, по глазам вижу, врешь, собака. Давай, Гриша, вызывай конвой. Пусть везут его в Секретный дом к Макарычу.

– Думаешь, он захочет на него глянуть? – с сомнением спросил писарь.

– Если времени хватит, обязательно глянет. Что ты, Макарыча не знаешь, что ли? – ответил Вестинин и зевнул. – Давай, отдай его, после поговорим, в казематах он быстро все расскажет. А нам в Сенат надо, поехали.

Сзади появился сонный солдат и вывел меня на улицу. Там уже стояла карета с кучером и двумя конвоирами на подмостках. Небо быстро светлело, предвещая скорый рассвет.

Солдат передал мои вещи одному из конвоиров. Меня усадили в карету, обращаясь, как с бессловесным бараном. Солдат снаружи спросил у конвоира:

– Ну как, трудяги, давно спали?

Сначала конвоиры молчали и я решил, что они не ответят, потом кто-то сказал:

– В прошлом году.

– О, так это совсем недавно, – заметил солдат. – Я уж совсем забыл, что это такое.

Снова помолчали, затем другой конвоир ответил:

– У тебя же на щеке полоса от подушки.

Солдат громко почесал щетину и сказал:

– Это меня блоха укусила.

Я почесал руку и понял, что ночью клопы тоже попили мою кровушку. А еще я заметил, что дверцы кареты открыты с обеих сторон.

– Долго он еще будет медлить? – спросил первый конвоир. – Притомился я ждать.

– Сейчас выйдет. Документы оформить – это тебе не в кабак сходить, – ответил второй.

Я понял, что они имеют ввиду писаря, который должен принести мои вещи и бумаги на арест. Мне совсем не хотелось посещать заведение под неприветливым названием «Секретный дом» и поэтому я потихоньку открыл дверцу и вылез наружу с противоположной стороны кареты.

Из дома как раз вышел Гришка и отдал конвоирам бумаги. Они отвлеклись, вдобавок мимо проехала еще одна карета и шум копыт лошадей заглушил мои шаги.

Я торопливо отошел к другой стороне улицы. Воровато оглянулся назад и увидел, что писарь все еще беседует с конвоирами, а солдат зевает. Кучер и вовсе дремал, свесив голову на грудь.

Я нырнул в ближайший переулок, но не успел пройти и десятка шагов, как позади послышались крики. Обнаружили, стало быть, мою пропажу. Я бросился бежать, стуча каблуками туфель по земле.

Свернул пару раз на махонькие улочки и неожиданно вынырнул к Крюкову каналу. Несмотря на ранний час, здесь уже мельтешили прохожие, а дворники убирали мусор. Вдали на перекрестке стояла полосатая будка. Где-то на другой улице слышались крики и свистки. Погоня, как говорится, следовала по пятам.

Я остановился, озираясь и чувствуя себя загнанной крысой. Куда теперь прятаться?

Стукнул ставень окна и шустрый старческий говорок вполголоса выкрикнул:

– Эй, страннолюдень! Слышишь, тебе говорю!

Я поднял голову и увидел выглядывающего из окна старичка. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

– Ведаешь ли ты искусством стихосложения, мил человек? – странно спросил старичок. – Знаешь ли поэтику?

В отчаянной надежде спастись от погони я кивнул и сказал:

– Я знаю самые замечательные стихи на свете, – и тут же начал декламировать первое, что пришло в голову: – Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле, меня презреньем наказать.

Лицо старичка удивленно исказилось, а затем он широко заулыбался. Он махнул мне рукой и повелел:

– Ну-ка, стремглав лети к нам. Я сейчас покажу Мите, что такое настоящая поэзия.

И скрылся в окне, будто и не было его.

Мои преследователи уже выбежали к каналу. Я открыл дверь и вошел в дом, благополучно уйдя от погони. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я ломал голову, гадая, где мог видеть этого удивительного старичка.

Глава 4. Явление героя

Дом, куда я попал, оказался большим и богатым. Не сравнить, конечно, с Таврическим дворцом Потемкина, где по приказу Павла, кстати, разместили казарму, но и не лачуга мелкого чиновника.

Лестница, по которой я поднялся, была широкой и покрытой роскошными коврами. На первом этаже я никого не встретил, зато на площадке второго в большом кресле храпел краснощекий и красноносый слуга. Я ощутил запах винных паров.

Окна прикрыли шторами. На площадке были две двери и некоторое время я постоял, пытаясь сориентироваться, в какую из них идти. Из-за двери слева послышался нетерпеливый крик:

– Ну где ж ты там, господин стихосложитель? Иди сюда, изнемогаю от нетерпения!

Я поспешил на зов, не смея и надеяться, что попал по адресу. Если это тот, о ком я думал, счастью моему не будет предела. Кроме того, я уже примерно разобрался, в какую эпоху попал. Это наверняка 1800 год, когда старичок, что позвал меня сюда, только вернулся из Швейцарии и сразу попал под опалу императора.

Краснолицый служитель продолжал безмятежно спать, клюя носом. Я открыл большую дверь и вошел в светлую просторную комнату. Окна распахнуты настежь, с улицы дул свежий ветер с примесью моря и до сих пор доносились свистки городовых.

У одного из окон стоял стул, а на нем сидел тот самый маленький старичок с морщинистым лицом и умными живыми глазами. Тонкие черты лица его чем-то напоминали большого проказливого ребенка. На нем был надет камзол на голое тело, на одной ноге – туфля, на другой – сапог.

– Помилуй бог, голубчик, да ты гений виршей и рифмы, – быстро сказал он и махнул, подзывая к себе. – Ну-ка, помоги встать, будем с тобой чай пить, а ты мне таинство стихосложения поведаешь.

Только теперь, подойдя ближе, я заметил, что ноги его сильно опухли. Старичок едва мог ходить. Я помог ему встать и он оперся о мое плечо. Любитель поэзии был настолько легок и невесом, что я невольно вздрогнул от его прикосновения, потому что помнил, что вскоре он должен умереть от болезни.

– Как тебя величать? – спросил старичок. – Позволь обращаться к тебе «Ваше величество», ибо поэты в моих глазах равны царям и античным богам.

– Александр Васильевич, меня зовут Виктор, – ответил я, так как встретился, конечно же, с великим полководцем Суворовым или русским Марсом, как его иногда называли. – Можно просто Витя.

Опираясь на меня, военачальник доковылял до огромной постели, стоявшей в углу комнаты. Я уложил его и Суворов, прикрыв глаза, попросил:

– Прочитай стихи свои, Витя.

Я смущенно кашлянул в кулак.

– Это не мои стихи. Это другой поэт написал, – я хотел добавить, что он родился только в прошлом году и сейчас еще лежал в колыбели, слушая песни Арины Родионовны, но вовремя опомнился. – Я помню только часть стихов.

– Ну так давай, не медли! – закричал Суворов, открыв глаза и неистово глянув на меня. – Эдак мы до зимы проваландаемся. Я от мадригалов и элегий Мити еще больше хвораю, чем от ран!

Вот уж не думал, что когда-нибудь я буду стоять перед ложем Суворова и читать ему стихи Пушкина. За окном поднималось солнце девятнадцатого века, по набережной канала на каретах катались важные господа и дамы, а я стоял и декламировал с поднятыми руками. как заправский отличник перед учителем. Впрочем, всего «Евгения Онегина» я не помнил, поэтому прочитал только «письмо Татьяны».

Закончив, я некоторое время стоял и глядел на Суворова, а тот лежал, вытянувшись на кровати и молчал. Я подумал, что ему стало худо и хотел позвать на помощь, но тут генералиссимус открыл глаза и сказал:

– Недурно, помилуй бог, недурно. Слышу разящую поступь гения. Кто этот поэт?

После некоторого колебания я ответил:

– Я забыл его фамилию.

Суворов испытующе поглядел на меня и неожиданно закричал басом:

– Прошка! Где ты шляешься, прохиндей! Давай чаю!

Поначалу ничего не происходило, а затем дверь отворилась и заглянул давешний лохматый слуга. Это был, конечно же, знаменитый на всю Россию камердинер Прохор, любитель увеселительных напитков и самый преданный Суворову человек. Суровые глаза прятались под густыми бровями, в пышных усах застряли крошки табака.

– Так ведь давно-ж хотов чай, ваш сиятельство, – с обидой ответил он. – Тока скажите, буду-ж подавать.

Насколько я помнил, за итальянский и швейцарский походы Суворову дали княжеский титул, но слуга по старинке продолжал величать барина графом.

– Ну так давай его, брюхо просит! – приказал полководец и снова поморщился от боли в ногах. Затем ухмыльнулся мне. – Брюхо злодей, старого добра не помнит!

Он указал на стул и добавил:

– А теперь расскажи, кто таков и чего разгуливал под моими окнами. Может, ты востроглаз и за мной подсматривал?

Я так понял, что востроглазами он называл шпионов Тайной экспедиции. Улыбнувшись, я покачал головой.

– Упаси бог, Александр Васильевич. Я и сам от них прячусь.

– А с чего бы это? – строго спросил полководец и я обратил внимание, как сильно осунулось у него лицо. Он, в свою очередь, осмотрел мою странную одежду. – Набедокурил, что ли? Что за наряд на тебе иноземный?

– Я прибыл издалека, – ответил я, раздумывая, чтобы выдать эдакое позаковыристей. Суворов очень начитанный и образованный, враз раскусит плохо состряпанную легенду. – Там у нас все носят такую одежду.

– То-то я вижу, что говор у тебя тоже ненашенский, – заметил военачальник и хотел добавить что-то еще, но дверь открылась и вошел Прохор с подносом в руках.

Кушаний было несколько видов, некоторые супы томились в горшочках, другие блюда насыпали в тарелки. Здесь же стояли маленький графин водки, стопки и закуски. Камердинер поставил поднос на стол и пододвинул к лежанке своего господина. Суворов, охая от боли, приподнялся на постели и пояснил мне:

– Хворь, проклятая, не дает ходить далеко, – а затем похлопал рядом с собой. – Давай, Витя, садись, у нас поэтов голодом не морят. Хоть ты и скользкий какой-то, с секретом посередине, но человек добронравный. Раздели со мной трапезу.

Я не заставил себя долго упрашивать. Не каждый день тебя кормит легендарный генералиссимус. Я уселся рядом и с удовольствием отведал, чего Бог послал на стол князя. Тем более, что из-за всех стрессов последнего дня я порядком проголодался.

Под конец завтрака, когда мы раздавили водку, я осторожно поинтересовался:

– Ваше сиятельство, что говорят доктора о вашем здоровье? Можно ли надеяться на скорое выздоровление?

Суворов сердито сверкнул глазами.

– Каркают, аки вороны, твои доктора. Горят мои �