Оранжевая комната

Не верю

Сначала я над ним насмехалась:

– В век высоких технологий отправлять бумажные письма может только безнадежно отсталый от жизни человек.

Он косил на меня глазами, сжимал губы, пряча улыбку, и невозмутимо говорил: «да». По интонации не поймешь: то ли вопрос, то ли утверждение.

– Да! Да! Да! – Злилась я.

Он склонял, как прилежный ученик голову набок. Облизывал, как варенье с блюдца, изнанку почтовой марки. Смахивал со стола воображаемую пыль. Клал на стол конверт, и, растопырив пальцы, обеими руками спрессовывал дутое письмо до плоского. Потом осторожно, своим каллиграфическим почерком – буквы – равные звенья цепочки – выводил адрес. Я присутствовала при этом таинстве нелегально: подходила сзади и украдкой заглядывала через плечо. Так и думала. Опять главному режиссеру провинциального драматического театра. А этот раз в город Владимир.

– А не лучше ли ему позвонить? – Выдавала я себя.

Он нехотя обрывал недописанное слово и переводил взгляд на меня.

– Я не могу разговаривать с человеком, если не вижу его глаз.

– А через письмо ты что, глаза видишь? – Радовалась я его оплошности. – По телефону хоть голос живой, а тут…

– Я тебе уже объяснял, – обрывал он меня. – Бумажные письма, в отличие от электронных, хранят чувства, запахи, настроение и намечают отношения. А с чем можно сравнить радость, когда получаешь долгожданное письмо в конверте?

– Странный ты, какой-то, – отступила я и больше к этой теме не возвращалась.

В общем-то жаловаться мне на него было грех. Странный – это не такой, как все. Оригинал. Этим он меня и привлек.

В тот день Дом творческих союзов – единственное приличное заведение на весь шахтерский город – гудел от разноголосья, как железнодорожная платформа. Узкие двери делили толпу на пары и с жалобным стоном пропускали вперед. Афиша, приклеенная скотчем на грязное окно, извещала: сегодня состоится церемония награждения «Человек года». Лично я на это звание не претендовала. Мое присутствие было продолжением должностных обязанностей фотографа. Под стать тому был мой снисходительный взгляд и унылое настроение. Фиксировать чужую славу, не обретя своей – занятие не из приятных. Уговорила себя легко: сначала я для них, потом они для меня. Сделала непроницаемый взгляд и вошла в зал. Оглянулась, вжимаясь в вязкую богемную атмосферу. Билетерши суетились с приставными стульями. На сцене хрипели старые микрофоны. Все кресла заполнены телами разных весовых категорий. Ткнулась спиной о стену и вынула из чехла камеру.

– Садитесь, пожалуйста, – услышала я мягкий голос где-то на уровне своего живота.

Я не шевельнулась.

– Я вам, садитесь, – дернули меня за рукав.

Это был колоритный брюнет, с темными, как ночь, глазами. Сразу отметила изъян – заметно искривленный нос. Но черная, с редкой проседью борода и аккуратно подстриженные усы гасили неприятное впечатление. Тонкие черты лица удачно играли на образ потомственного аристократа. Освободил место и вытянулся передо мной. Прямая спина, чуть вскинутая вверх голова, взгляд под потолок. Позиция человека, знающего себе цену.

– Вот уж не думала, что здесь можно встретить вежливого мужчину, – проворчала я. И с шумом заняла предложенное место.

– Я согласен, – обрадовался он выбранной теме разговора. – Здесь на весь город интеллигенции – как две капли на ведро воды.

Я посмотрела уже с интересом. Скрестив на груди руки, он стоял у моего кресла, едва заметно покачиваясь с пятки на носок. Как телохранитель. Во время процедуры награждения он напряженно, как загипнотизированный, смотрел на сцену.

Когда ведущая вечера с присвистом выдохнула про номинацию театральное искусство, он опустил руки и вытянул вперед голову. После слов «главный режиссер театра» сорвался с места, как стартовал с дистанции. На сцене был сама сдержанность. Низко поклонился, взял приз и скрылся за кулисами.

Увидела его во время фуршета. Разновозрастные женщины требовательно протягивали блокноты и авторучки. Снимать его на фоне этих фурий было бессмысленно. Сделала отчаянный жест рукой, красноречиво показывая на камеру. Он торопливо всучил авторучку одной из поклонниц и вырвался из окружения.

– Извините, я не представился. Как ваше имя?

– Ваше уже знаю, Максим Новак, главный режиссер тетра «Зеркало», Человек прошлого года. А мое для вас не имеет значение. Ничем еще не прославила.

Он решительно взял меня под руку и вывел из толпы. Потянул вглубь коридора. Прислонил, как куклу к стене, оперся руками на уровне моих плеч и приблизил свое лицо. Я оказалась зажатой, как в тисках. На мое слабое возмущение осторожно погладил меня по руке. Посмотрел – как пригвоздил к стене.

– Я вас найду, – сказал и нехотя сделал шаг назад.

Свободное пространство без него колыхнулось его тенью. Как легкий ветер тронул ровную гладь холодной воды. По телу пробежала слабая дрожь. Пришлось делать усилие, чтобы оттолкнуться от стены. Голова тянулась в его сторону. Про снимок вспомнила только на улице. Когда увидела, как фонари воспроизводят себя на мокром от дождя асфальте.

В тот же вечер собрала о нем всю информацию. Несколько лет назад, когда еще училась в университете и не знала о существовании города Шахтерска, он был здесь главным режиссером драмтеатра. Но не сошелся по идейным соображениям с главой города и уехал в Волгоград. Там разошелся во взглядах на театральное искусство с губернатором и уехал в Новосибирск. После решил не искать единомышленников среди мэров и губернаторов и стал разовым режиссером. Ездил по стране, ставил спектакли в разных театрах и уезжал в другой город. География творчества без указания населенного пункта – от премьеры до премьеры. В прошлом году приехал с авангардной постановкой в Шахтерск. Местная публика была в восторге. За кулисами городские власти сокрушались о потерянном таланте. И предложили свои подмостки для его творчества еще на раз. Через десять дней премьера его спектакля. Потом он уедет в другой город. Какой – никто не знает.

Позвонил на следующий день. Безо всякого вступления и перехода с «вы» на «ты»:

– Ты умеешь жарить картошку с хрустящими корочками?

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Я в гостинице остановился, домашней еды хочется. Жду.

И положил трубку.

Хрустящие корочки не получились. Получился один подгорелый, спаянный из отдельных долек, картофельный блин. Потому что развести наши взгляды, устремленные друг на друга, было невозможно.

Он говорил, что театр элитарен, как опера и балет. Многие обходятся без него, для других потребность остается. Только театр должен постоянно меняться, соответствовать времени. И еще – человеческая душа – инструмент тонкий. Нельзя совершать над ней насилие. И если его спектакли понимают не все, то он не расстраивается. Значит, это не его зритель. Он не хочет никого переубеждать. Просто высказывает свою точку зрения. Выбирая репертуар, он ориентируется на себя, а не на зрителя. Делает то, что ему близко. А это – натуральная правда при всей ее метафоричности. Не любит патетики и сантиментов. Тем для искусства не много. Но есть вечные – любовь, предательство, идеалы юности. Финансовые проблемы его раздражают, потому что они не способствуют творческой активности. Смысл жизни он определил просто – стремление к счастью. А счастье – это ощущение удовлетворения. У каждого свои критерии, у него – не материальные. Из пороков называет трусость и предательство. Но может простить все. Прощает не он. Прощает Бог. Он верит в высший разум. В книгу жизни. А насколько мир справедлив, он не берется об этом судить. Мир создал Бог. И люди должны воспринимать его как данность. У человека должно быть ограниченное понятие. Не все можно понять. А он, Максим Новак, любит жизнь. Любит жить. Ему интересно жить. Он никогда не ругает этот мир. Он оптимист. Живет не богато, но не скучно.

Это был первый мужчина в моей жизни, который с таким упоением говорил о себе, а не обо мне. Признался в любви не мне, а театру. Горячо, самозабвенно, энергично. Будто от его слов зависела жизнь Вселенной. Но его презентация передо мной прошла успешно. Я влюбилась по самую макушку. И предложила переехать из гостиницы ко мне. На десять дней до премьеры.

Отсчет нашей совместной жизни начался от завтрака вдвоем. Ужина – тоже. Мы даже успели разделить обязанности: я готовила, он мыл посуду. Делал он это тщательно. Чистил пемоксолью кастрюли и сковородки, протирал пыль в ящиках стола, аккуратно, в четыре раза складывал использованные полиэтиленовые пакеты. С усердием призывника подметал пол. По своей методике – красивое – вперед, остальное – к стене – расставлял на полках посуду. И несколько раз в день, безо всякой связи с событиями, спрашивал:

– Как ты себя чувствуешь?

Будто проверял, как развиваются мои чувства. К нему. Свои ко мне он не скрывал. Прижимал меня к груди, губами прикасался ко лбу и замирал. Словно боялся, что от его нечаянного движения я могу выскользнуть из рук. С ним было уютно, как в колыбели. Интересно, как в сказке. Тепло, как под пуховым одеялом. Мне нравилось с ним говорить. О театре, кино, книгах, погоде, моде, спорте, еде, философии, истории, психологии, соседях, подругах, природе. Еще больше нравилось молчать. В этом безмолвии не было ничего от той самой напряженной паузы, что угрожающе, как подпиленное дерево, висит между чужими людьми. Когда тишина набухает безмолвием и начинает звенеть, требуя заполнить ее звуками. Пусть никчемными, ничего не значащими словами, из которых можно построить мостик между двумя удаляющимися берегами, чтобы соединить несоединимое, собрать цельное из разрозненного, создать иллюзию «мы».

Рядом с ним этого не требовалось. Тишина была теплой на ощупь и сладкой на вкус. Она рождала блаженное ощущение покоя, когда хочется смотреть на облака и наблюдать, как они теряют форму, растворяясь в прозрачном воздухе.

Иногда мне приходилось сбрасывать с себя его взгляд. Изучающий, как на экспонат в музее.

– Ты о чем? – застывала я, расчесывая волосы.

– Мне нравятся твои жесты. Их на сцене ставить надо, – задумчиво объяснял он.

И прикусывал зубами мизинец.

– Это хорошо или плохо? – Не понимала я.

– Все, что связано с тобой, все хорошо.

И потом в течение дня, безо всякой связи он перечислял все, что ему во мне нравится.

– Мне нравится, как ты смеешься. Так больше никто не смеется. Голову назад, а руки – как для объятия.

– Повтори еще раз. Еще раз. Также изящно поднимись на цыпочках и достань книгу с полки.

– Как ты забавно переплетаешь ноги. Тебе так не больно?

– Ты очень интересно сердишься. Как маленький ребенок.

– Мне нравится за тобой наблюдать, когда ты готовишь. У тебя такой озабоченный вид…

Когда он сказал, что ему нравится, как я потираю руки перед тем, как съесть пирожное, я разозлилась:

– Не верю! – Закричала я.

– Чему не веришь? – Испугался он звука моего голоса.

– Не верю в то, что все это про меня. Перестань! Я чувствую себя редким экземпляром под стеклянным колпаком. Будто ты ходишь и разглядываешь его, делаешь пометки в блокноте. Чтобы потом перенести на холст. Или на сцену. Или положить на музыку. Или поставить спектакль со мной в главной роли.

– Ты и есть редкий экземпляр. Но не под колпаком, а в моем сердце, – обиженно произнес он и ушел в другую комнату.

– Максим, подожди, – теребила я его. – Так не бывает, понимаешь, об этом не говорят. Ты как будто разбираешь меня на составные части.

– О чем не говорят? О чувствах? А я хочу говорить о чувствах. В них нет ничего такого, чтобы могло тебя оскорбить.

Но я все равно ему не верила. Мне требовались другие доказательства любви. Например, материальные. Собрала все свои упреки и забросала словами. Он отшатнулся, часто-часто заморгал и спокойно, как на экзамене ответил на каждый из них по порядку:

– Я живу у тебя, а не в гостинице, потому что мне с тобой хорошо. Но если тебе со мной плохо, я могу перейти на казенные метры. Я восхищаюсь реальным человеком, а не придуманным образом. Мне нет смысла лепить Галатею в мыслях, когда моя Галатея – ты. И я не собираюсь покинуть помещение, как ты говоришь, сразу после премьеры. Ты видела, что я написал письмо главному режиссеру Владимирского театра. Мне важно получить ответ, потому что я не могу тебя увезти в другой город, не зная, какие будут там бытовые условия. Мне должны выхлопотать нормальное жилье, квартиру. А сейчас извини, завтра премьера. Мне надо выспаться. Если ты не возражаешь, я – в спальню.

Дверь скрыла его сгорбленную спину. Она была значительно меньших размеров, чем прямая.

Лихорадочно роюсь в мыслях, чтобы найти хоть один контраргумент. Не получается. Но душа жаждет острых ощущений. Требует скандала. Мечусь по пустой комнате, разгоняя по углам тяжелую тишину. Укладываюсь спать без него. На раскладном кресле для гостей.

Премьера прошла при полном аншлаге. Аплодисменты стихли, в зале раздалось нерешительное – «режиссера!». Головы зрителей стали поворачиваться назад. Хлопки переросли в скандирование: «Ре-жи-ссе-ра!». Он вышел из-за кулис, сдержанно улыбнулся. Отступил вглубь сцены и вывел в центр ведущую актрису. Она вывернулась, бросилась ему на шею и прилипла поцелуем в угол его губ.

«Вот оно!», – радовалась я. И выскочила из зала. Бежала наперегонки с трамваем. Пока не поняла, что надо сойти с дистанции. Резко остановилась, застегнула плащ на все пуговицы. Подняла воротник, ткнула руки в карманы и спокойно пошла к остановке.

Трамвай с натугой вполз в гору. Три дома – и я у Танюхи. Моей центральной подруги, архивариуса моих тайн. Экспрессивная, всегда с растрепанными волосами и в юбке, съехавшей набок, она отличалась природной мудростью. Палочка-выручалочка в любой трудной ситуации. Соберет всю информацию, разделит на составные части и выдает готовый рецепт. Как колдунья, которая готовит зелье. Только из слов. Мне выписало самое горькое:

– Дело не в нем, а в тебе. Ты не ему не веришь, ты не веришь себе. Потому что думаешь, что тебя так любить невозможно.

Максим встретил меня с расширенными от страха глазами:

– Что-нибудь случилось? Я все передумал. Уже в больницу звонил, думал, через 10 минут не придешь, пойду в милицию.

За его спиной утопал в цветах празднично накрытый стол. Он взял меня за руки и медленно повел в спальню.

– А ты не хочешь спросить, где я была, – сопротивлялась я.

– Нет. Главное, ты рядом, и с тобой ничего плохого не произошло.

– А если я была у любовника?

– Не верю! – Засмеялся он и закрыл мои губы поцелуем.

Подруга была права. Так притворяться невозможно.

Умная женщина

Он знал, когда она так судорожно глотает – звук, похожий на удар тяжелой капли воды о металлическое дно раковины – значит, сдерживает гнев. Чтобы выплеснуть его наружу, достаточно одного слова – «давай». Как для маленькой девочки, которая прячется за кулисами, не решаясь выйти на сцену. Главное не гладить ее участливыми фразами, типа «что-то случилось?» или «тебя кто-то обидел?». Ответа тогда не дождешься: сразу заплачет, уткнется лбом в раскрытые ладони, поднимет, как для обороны плечи и будет отбиваться свистящим шепотом: «ничего», «нормально», «просто устала».

– Давай, говори! – Он осторожно, чтобы не заскрипел стул, прислонился к его спинке.

Она с готовностью, будто объявили ее выход, встала и вплотную подошла к окну.

– Я пришла к выводу, что умной быть гораздо хуже, чем прокаженной. Проказу можно вылечить. Особенно с учетом наннотехнологий. А вот с мозгами сложнее: другие не поставишь.

Он с тревогой посмотрел на ее напряженную спину: натянута, как парус на ветру.

– Хотя, нет, один несомненный плюс все-таки есть. – Она медленно развернулась и взяла в руки сахарницу. – Хорошо учишься в школе, получаешь красный диплом в институте и быстро делаешь карьеру. Если, конечно, не помешает большинство неумных. Но для личной жизни синоним умной – несчастная.

Он резко выпрямился, готовый держать удар. Но она его будто не замечала. Металась по маленькой кухне от двери к окну, ни разу не коснувшись его стула – два стремительных шага туда, два – обратно. Встряхивала полотенце, аккуратно складывала, потом бросала на стол, поправляла скатерть, включала – выключала чайник.

– Все мужчины делятся на сильных и слабых. – Зажгла она газовую конфорку и протянула руки над пламенем.

Он слегка приподнялся и тревожным взглядом измерил расстояние между огнем и ее ладонями.

– И не возражай! – устало махнула она рукой в его сторону. – Это миф, будто все человечество делится на сильную и слабую половину. Если в основе лежит физическая сила, то да, согласна, но только не сила характера. Чем больше слабых мужчин, тем больше сильных женщин. В человеческой природе должен соблюдаться определенный баланс, иначе не произойдет распределение по парам. Кому нужна умная, как правило, сильная женщина, сама способная решать свои проблемы? Ответ напрашивается сам собой. Конечно, умному, сильному мужчине. Ведь он по природе завоеватель, и чем труднее достается победа, тем он больше ее ценит. Хорошо: пришел, увидел, победил, отпраздновал ратный подвиг, спрятал шашку в ножны.

И через некоторое время выясняется, что его трофей на стенку не повесишь. Умная женщина делает карьеру, копит успехи, решает сложные задачки, и наш воин, который только что был на передовой, оказывается в тылу. Его главная роль сменяется на роль второго плана, тогда он достает запыленные доспехи и уходит завоевывать сердце другой. Но с учетом пережитого опыта, выбирает что-нибудь попроще – в халате и тапочках – и спит спокойно, зная, что тут границу охранять не надо. Правда, иногда, устав от глупой болтовни, с тоской вспоминает, как было интересно с той, что всегда держала его в форме. У умной женщины и умного мужчины остается одно общее дело – воспоминание друг о друге пополам с болью.

– Ты не права! – Он решительно встал и выключил газ.

– Подожди, это еще не все. – Она обняла его за плечи и осторожно усадила на стул. – Теперь возьмем слабого мужчину. Он будет годами вздыхать и томиться, но никогда сам не подойдет к умной и сильной женщине. Израненная после романа с сильным мужчиной, она подойдет к слабому сама. Он сразу приосанится, гордо вскинет голову, во всех подробностях расскажет всем друзьям и знакомым, с кем он сейчас встречается, даже совершит несколько несвойственных для него поступков. Например, расщедрится не на одну, как обычно, розу, а на три. Починит пылесос, вкрутит лампочку, сходит в ЖЭК, вымоет пол, купит продуктов, починит кран на кухне. Он изо всех сил пытается ей соответствовать и быть в отличной интеллектуальной и физической форме. Но очень скоро понимает, что заданные параметры не для него, и он заметно бледнеет на ее ярком фоне. Начнет с удовольствием вскрывать ее недостатки, приписывать несуществующие. К примеру, после выпитого бокала вина назовет ее алкоголичкой, обнаружив опечатку в наскоро написанном письме, ткнет пальцем в учебник по русскому языку, потерянную набойку от туфли свяжет с хромой походкой, особое расположение шефа объяснит его дурным вкусом, любой успех припишет случайности. Потом преподнесет ей список своих проблем, которые она должна решить в указанное время. Придравшись к одному из невыполненных пунктов, закатит скандал, вспомнит, как он заплатил свои 100 рублей, когда с ее 5-тысячной у продавца не было сдачи. И тогда она сама соберет его нехитрые пожитки, сделав вид, что не заметила в его потертой сумке свою дорогую брошь и молча заберет ключи от квартиры. Он уйдет к другой, к той, что попроще, в халате и тапочках, а умная женщина – опять в тишину.

– Меня не интересуют халаты и тапочки! – Резко сказал он и сильно прижал ее к себе.

– Получается, чем совершеннее женщина, тем не востребованнее. Предложение есть, спроса нет. – Уже безо всякого пыла шептала она, уткнувшись ему в плечо. Потом резко отстранилась и с вызовом посмотрела в его лицо:

– Нет, ты мне объясни еще один тезис. Вы, мужики считаете, что умная женщина это та, что скрывает свой ум, вы ее еще называете мудрой. Объясни, как можно скрыть свой ум? Молчать с открытым ртом?

Он прикрыл ее губы поцелуем.

– Про тебя это не скажешь.

Удерживая ее за плечи, он немного, на расстояние вытянутых рук, отстранил ее от себя.

– У тебя все?

– Нет! – Она увеличила расстояние между ними. – Почему вы считаете, что это женщина делает выбор между карьерой и семьей? Это же вы за нас определяете. Без вас – только работа, с вами – только семья. Да я бы с удовольствием променяла все то, что у меня есть – свой холдинг, деньги, статус великосветской дамы на халат и тапочки.

– А кто тебе в этом мешает? – с надеждой произнес он.

– Ты, – неуверенно протянула она. – Ты же предпочитаешь жить в гражданском браке. А это не брак, а временное сожительство.

– Но ты же сама этого хотела, говорила, что не хочешь связывать себя семейными узами.

– Я передумала.

Он вышел в ванную, снял с крючка халат, нашарил за корзиной с бельем банные тапочки и осторожно, как жертвенное приношение разложил у ее ног.

Она испуганно отшатнулась.

– Я предлагаю тебя руку и сердце. Но я тебя люблю и поэтому хочу, чтобы ты занималась своим любимым делом. Эту жертву я от тебя не приму. Выходи за меня замуж!

Ответом стала ее счастливая улыбка. Прижавшись к нему, она глубоко, в складках его рубашки спрятала свою мысль: «как хорошо быть умной».

Оранжевая комната

Два дня убила, чтобы зарядиться оптимизмом: красила стены в оранжевый цвет. Сменить унылый фон моей жизни на яркий посоветовал психолог. Не живой, знакомый, а так – из книжки. Под названием «Радуга твоей жизни». Прочитала от корки до корки. Усвоила: радостные события ложатся на радостный цвет. Выбирала его долго: вертела перед носом уставшего продавца цветовые тесты, определяла на качество краску, терпеливо ждала, пока хитрая машина, в которой, как в миксере водоворотом крутились исходники, выдаст нужный вариант. На первый взгляд, получилось как раз то, что хотела. Сочный, апельсиновый цвет отливал едва заметными, как на солнце, бликами. Задумалась, чтобы дать ему название. Теплый, огненный, горячий. Вот именно – горячий. Как вершина пламени или полуденное солнце. Сунула в банку палец, чтобы попробовать на ощупь, ожога не получила. Тряхнула головой и вернулась к действительности.

– Берегись! – бросила я воинственный клич в пустоту холодного дома. Вооружилась кистью и сделала первый мазок. Теплый, казалось даже на ощупь, оранжевый цвет плотно закрыл бледно-голубые флизелиновые обои. Они затрещали, надулись, как брошенная в костер пластиковая бутылка, заметно отстали от стены.

– Не довольны? – Входила я в азарт. – Вот вам! Вот!

Широко размахнулась, увеличила сферу приложения переустройства мира и расцветила стену нарисованными кругами. От этого бледно-голубой цвет, попав в плен к оранжевому, оказался внутри неровно выведенных линий. Я ликовала. Здесь, внутри круга заперты все события неопределенного цвета из моей жизни.

Сначала угол, куда меня загнал Он. Десять лет жизни. От встречи до встречи, от взгляда до взгляда, от шепота до шепота.

– Покойся с миром! – с остервенением мазнула я стык между стенами.

– Не вздумай высовываться! – еще раз провела валиком.

– Не нравится? – плеснула краской прямо из банки.

– А мне, думаешь, нравилось? До отупения смотреть на телефон, выскакивать на лестничную площадку при звуках лифта, выжимать из себя последние капли терпения, чтобы понять, принять, поверить. Поверить в то, что ты защитишь кандидатскую, и мы будем вместе. Нет, не сразу, немного погодя, когда подрастет твой сын и поймет, почему ты ушел к другой женщине. То есть ко мне. Мучительно стараться понять, почему ты не можешь сделать выбор. И принимать тебя таким, какой есть. Растерянным, испуганным, малодушным. Находить аргументы «за» на твои «против» и, наоборот – «против» на «за». Постоянно напрягаться, думать, как тебя не обидеть, утешить, согреть, приласкать. Кем для тебя была я? Любовницей, подругой, не женой? Тебе так нравилось? Еще имел совесть размышлять на тему остроты впечатлений и свежести чувств. Мол, если бы были женаты, не было бы такой страсти. Да у тебя ее и так не было! Наше нелегальное сосуществование придавало тебе уверенности в себе. А мне – постоянный страх. За себя. За тебя. За нас. «Нас» не получилось. Распалось на составные части – тебя и меня. Жаль потерянного времени, лопнувших от напряжения нервов. Слова. Слова. Слова. Все ушло в слова.

Теперь у меня есть силы. Не знаю почему, но они появились именно в тот момент, когда ты мне сообщил, что не можешь оставить свою жену. И попросил прощения за то, что на это решение у тебя ушло 10 лет. Когда мои ладони выскользнули из твоих рук, я выпрямила плечи, подняла вверх голову и увидела небо. Манящее в неизвестное, не важно, к каким событиям, будущее. Но это было движение вперед. К жизни без тебя.

Толстый слой яркой краски не оставил просвета для бледной, немощной, отливающей совсем недавно холодным цветом. Обида была загнана в угол.

Большой круг в центре стены – для моего шефа. Прикинула на глаз – не поместится. Радиус в два метра надо увеличить еще настолько же. Прикусила от удовольствия губу и легким взмахом кисти художника увеличила пространство. Теперь в самый раз: под самым потолком – место для пустой головы. Ниже – хранилище для его тела – бесформенный кусок из жира и мяса, перекатывающегося, как желе на блюдце. Ноги рисую двумя огурцами. Две капли краски для глаз и несколько мазков для всегда раскрытого рта. Осталось передать его главную черту – алчность. Щедро смазываю холст на уровне кисти рук так, чтобы они походили на строительные лопаты. Вышло вполне правдоподобно. Даже оглянулась в поисках натуры, чтобы сравнить копию с оригиналом. Никого не было. Портрет заиграл яркими красками, мокрые еще точки глаз молили о пощаде.

– Что, не нравится? – издевалась я над своим творением.

Я быстро обмакнула кисть в банку и с отвращением, немного отвернувшись в сторону, закрыла ему глаза густым слоем краски. Так же спрятала растопыренные пальцы рук, дутые, по форме батона вареной колбасы ноги. Оставалось замазать выпирающий из оранжевого фона бледно-голубой живот. Острое чувство гнева подсказало сменить технику рисования на более агрессивную. Сняла с полки коробку остро заточенных цветных карандашей, выбрала самые темные тона и начала лихорадочно заштриховывать контуры нарисованного шефа. Карандаши, не выдерживая моего нажима, соскальзывали с полотна, крошились, ломались, падали на пол, раскатывались в разные стороны. Не разбирая их цвета, хватала другие, уже не по одному, а горстью, прикладывала к кругу живота, давила руками, подбирала упавшие и с закипающей злостью кидала по одному в свою кустарную репродукцию. Буйство красок хорошо запечатлело взрывную смесь моих чувств – холодное отвращение, переходящее в слепую ярость.

– Ну, что, облез, старый плут? – кричала я в полыхающий огонь оранжевого цвета. – Ты рассчитывал на бессмертие? На славу и признание? Мелкая, подлая душонка! Жирная, грязная свинья! Так нагло спереть мой проект и поставить под ним свою подпись! Я видела, все видела, как, высунув свой мокрый язык, ластиком стирал мою фамилию и трясся над буквами своей. Больше тебе этого не удастся. Ты вор, жалкий вор! Ты захлебнешься в собственной жадности, запутаешься в паутине своей лжи! Я все равно докажу, что эта была моя идея, а не твоя! Да куда тебе с твоими куриными мозгами до такого додуматься! Тебе бы только пожрать! У! Сытая, красная морда!

Я рванулась к стене, чтобы сковырнуть с моей стены останки этого убожества. Но тепло, исходящее от оранжевого цвета остудило мой гнев. Я отпрянула, спокойно обмакнула кисть в банку и медленно нанесла на место погребения моего шефа ровный слой краски. Под ней растворилась и моя ненависть.

Теперь фронт работы – правее, у самой двери, где стоят два мягких кресла. Там мы любили судачить с моей бывшей подругой – Анной. Этот угол – место хранения слез радости и шепота печали.

– Так говоришь, надо тебя простить? – обратилась я к креслу. – Пожалеть? За то, что ты не смогла, нет, не захотела отдать мне долг? Огромную сумму денег, которую я копила на машину и отдала, не задумываясь, когда тебе не хватало на коммуналку?

Я начала медленно наносить на бледную стену цветные полосы.

– То есть подарить, да? – добавила я поперечные. – Возможно, если бы…

Я опустила руки. Резко, будто услышала звонок, развернулась к двери.

– Только зачем было писать заявление в милицию? Нести весь этот бред на тему, будто я занимаюсь торговлей наркотиками? Неужели эта цена нашей дружбы? Я тебе – взаймы, а ты, чтобы не отдавать деньги, меня – в тюрьму?

Кисть убегала от моих слов вверх по стене. Вернулась, вырисовывая большой круг, потом меньше, внутри другого, еще меньше, пока не осталось не закрашенным маленькое пятно.

– Объясни, – искала я там Анькин потупившийся взгляд, – почему? Как тебе удалось в мою жизнь запустить корни предательства? Откуда такое вероломство?

Я с размаху брызнула краской в холодную стену и плавными движениями сровняла отчуждение с равнодушием.

Сделала несколько шагов назад. Спиной уткнулась в противоположную стену. И не поверила своим глазам. Только что вкусный оранжевый цвет превратился в тошнотворный коричневый, с едва уловимыми оттенками красного. Точь-в-точь – кирпичный. Как аккуратно выложенная кладка, скрывающая заживо погребенных. Выгребла из холодильника апельсины, приложила для сравнения к стене. Ничего общего. Кожура тропического фрукта контрастировала на этом фоне, как желтое на черном. Золотая вязь на траурной ленте. Цвет стены апельсиновым назвать можно, но уточнив – цвет гнилого апельсина.

Привела в движение всю светотехнику. Включила люстру, настольную лампу, ночник, бра, зажгла свечи. Пламя свечей, преломленное в лучах света, выплясывало, отражаясь на потемневшей стене сложное «па». Заглянула в пустую банку, стенки которой по-прежнему блестели желто-красным рассветом.

– Ничего страшного, – философски изрекла я и отвернулась.

За моей спиной таяли тени из прошлого. Я смело сделала шаг вперед.

Любовный бред

Недоброжелательной ее не назовешь. Прежде, чем сказать мне какую-то гадость, она просила прощения:

– Ты только не обижайся, но…

И дальше следовал перечень моих недостатков, которые, судя по ее менторскому тону, вполне сгодились на пороки. Если не вникать в подробности, а просто взвесить всю сумму обличительной информации, то оставалось только удивляться, как, такой ущербный во всем человек, как я, имеет право на жизнь.

Итак, пункт первый. Я совсем не умею одеваться. То есть мой стиль – это вызов общепринятым нормам.

– Кем, – спрашиваю, – принятых?

– Как! – возмущалась она. – Ты презираешь общественное мнение?

Общественное мнение я не призирала. Я его не учитывала. Поэтому могла эпатировать приличную, по ее словам публику, вылинявшими джинсами с дырой на колене, красным колпаком на голове и резиновыми сапогами. В театр я, конечно, так не экипировалась, но на дружескую вечеринку – запросто. Тогда она отводила меня в сторону, делала круглыми глаза и шептала:

– Немедленно переоденься! Ты привлекаешь внимание!

Я кокетливо пожимала плечами: именно внимания я и добивалась.

Второй пункт из списка моих пороков – невоспитанность. По ее мнению это выражалось в моем недовольном голосе на ее телефонный звонок. То, что эта невоспитанность проявлялась только по отношению к ней, она не знала. И не понимала, что нельзя назвать приятным человека, который старается занять в твоей жизни роль прокурора. Возражения она не принимала. Как и объяснения по поводу загруженности на работе. И далее следовала лекция про то, что ссылка на «очень занята» выглядит неучтиво. Занят по – своему каждый, продолжала она нудеть, и звонивший не может знать, на сколько, и что он, как минимум рассчитывает на беседу, а его резко прерывают и позднее даже не перезванивают. О том, что для меня уже подвиг – просто ответить на ее звонок, борясь с искушением нажать на сброс, не говорю. Иначе от ее голоса будет не отвязаться.

Но самым весомым моим недостатком в ее глазах была моя неаккуратность. Я не стирала коврик под дверью. Мыла посуду только горами. Не чистила на зиму сапоги. Не пылесосила книги. Не крахмалила носовые платки. И не умела все расставлять по своим местам.

– У тебя все валится из рук, – отчитывала она. – Так нельзя. Во всем должен быть порядок.

Я частично соглашалась. До тех пор, пока не побывала у нее дома. Жилище выглядело так, будто только что отъехавший грузовик опрокинул на пол полный кузов предметов интерьера, вперемешку с домашней утварью и личными вещами. Затем по ним проехался вездеход и после – асфальтоукладчик.

– Я привезла после похорон вещи своих родителей, а разобрать все руки не доходят, – погасила она мой вопросительный взгляд подробными объяснениями. – Выбросить не могу, каждая вещь – история.

Она сама была, как история. Тщательно отмытое и хорошо причесанное прошлое. Длинный, равнобедренным треугольником нос, нависал над тонкой линией губ. Подбородок и шея – с присобранными, как на одежде, складками. Щеки – два сдувшихся воздушных шарика. А глаза – как небрежные, с наклоном к ушам, порезы скальпелем. Яркими были только волосы. Иссиня-черные, с отливающим блеском, они закрывали ее плечи и развевались при ходьбе. За сохранившуюся стройность издалека ее можно было принять за женщину в самом соку. Однажды так и случилось.

– Женщина, можно с вами познакомиться? – Услышали мы вкрадчивый голос со спины.

Она грациозно откинула назад волосы и распрямила плечи.

– Если ответишь, я на тебя сильно обижусь, – предупредила меня. – На улице приличные люди не знакомятся.

Но было уже поздно. Молодой человек, лет 30-ти, обогнав нас, предстал прямо передо мной. Стильно одетый, с пылающей на губах улыбкой, он явно намеревался продолжить общение.

– Извините, начала я, – помня о том, что на улице приличные люди не знакомятся.

– Если вы стесняетесь своей мамы, то я сам попрошу у нее разрешения, – перебил он меня.

Моя спутница в мгновение превратилась в хищницу: съежилась, уменьшив размер своего тела ровно в два раза, низко опустила голову и, метнув в него горящий от злобы взгляд, зашипела:

– Как вы смеете! Прочь отсюда!

Молодой человек попятился назад, а я, готовая со стыда провалиться сквозь землю, нырнула во двор.

– Что он себе позволяет! – Не унималась она. Если я не на много тебя старше, это не значит, что я старуха.

Не на много, это на 20 лет.

В ее квартире, чтобы пробраться к дивану, спинка которого удерживала на весу сорванную с петель оконную раму, предстояло разобрать завал из книг, сдвинуть с места корзины с грязным бельем и перешагнуть через телевизор. Но и после этого путь нельзя было назвать свободным. На диване располагалась ее коллекция плюшевых зайцев. Как она пояснила, каждый назван в честь ее любовника. Судя по количеству зайцев, ее интимная жизнь состояла из пяти эпизодов. Самый длинный – брачный – скрывал розовый заяц с оторванным ухом Санька. Следующий за ним – ушастый бледно-голубого цвета – Женюлька. Остальные три – Вова, Вадя и Миша сидели в обнимку с зайчихами. Игрушечное свидетельство романов с женатыми мужчинами.

– Ты знаешь, я вообще избалована вниманием мужчин, – делилась она. – Когда я пела в опере, меня приветствовали стоя. Так было забавно наблюдать, как супруги дергают своих мужей за рукав и бросают в мою сторону ревнивые взгляды.

И дальше ее понесло. Про то, как она хорошо сложена, восхитительно красива, необыкновенно умна, добра, отзывчива, хорошая хозяйка, отличная подруга, искусная любовница. Через некоторое время я пожалела о том, что на теле человека нет регулятора громкости. Или еще лучше – кнопки «вкл. – выкл». Пришлось выслушать про настойчивые ухаживания за ней мэра города. Про любовные записки губернатора области. Про незабываемый week-end с депутатом городского собрания. И под завязку – про романтическое предложение руки и сердца нефтяного магната.

Через полчаса вся полученная информация, смешанная из имен, дат, событий, мутным облаком накрыла меня с головой. Я прикрыла лицо руками, потерла глаза, зажала кулаками уши. Но ее слова просачивались сквозь этот барьер, как вода сквозь сито. Она увлеклась, взгромоздилась на табуретку, стала размахивать руками и, театрально прикрыв глаза, шептала, будто в беспамятстве.

– Красавица!

И дальше подробно про то, что сосед сверху ждет ее каждое утро у лифта, чтобы признаться в любви. И как сантехник дядя Вася, починив кран, так возбудился, что чуть ее не изнасиловал. Дышал в лицо перегаром и горел от желания. А еще ей пришлось недавно убегать от маньяка. Он сидел на скамейке в метро напротив нее, рассматривал, не стесняясь с упор, а когда поезд остановился, подсел рядом и начал сжимать ее колени своими. Хорошо, что было полно народу, а то неизвестно чем бы все дело закончилось.

– Так и не начавшись, – прокомментировала я.

Она сделала вид, что не услышала.

Далее – подробный рассказ, как она пошла выносить мусор, и в темноте натолкнулась на своих бывших поклонников. Они ей 30 лет назад всегда дарили после концерта цветы.

– А почему у мусорки-то? – Искренне удивилась я.

– Запомни, – назидательно произнесла она. – Принца можно встретить и у мусорки.

– Не дай Бог! – прошептала я, ожидая продолжения фантастического сериала.

За окном размытым пятном опускались сумерки, и ее лицо оказалось в тени. Я тщательно всматривалась в его черты, стараясь уловить признаки былой красоты. Тщетно. Передо мной сидела безумная старуха, бредящая о любви.

– Извини, ты обещала мне помочь разобраться с моим навязчивым поклонником, – попробовала я вернуть ее на землю.

– Ну, ладно, давай! – Великодушно согласилась она.

– Понимаешь, он так настойчиво за мной ухаживает. Я бы сказала, агрессивно. А мне он не нужен. У меня есть любимый муж. А тот грозит все рассказать мужу. А рассказывать-то и нечего. Я только сказала, как меня зовут.

– У меня тоже была такая ситуация. Я тебе расскажу сейчас.

Моя спина прильнула к спинке дивана – безвольно, как пустая грелка. И я выслушала очередную историю любви. Начало было, как у меня: долго стояли рядом, укрывшись под деревом, пока лил дождь. Потом он предложил свой зонт, и они пошли в ближайшее кафе согреться чашкой чая. Там он рассказал, что работает на чартерном рейсе Красноярск – Эмираты, любит Чайковского, Феллини, Сальвадора Дали, собирает модели парусников и мечтает о такой женщине, как она.

– Ты же про Игоря моего рассказываешь, – попробовала я прервать ее плагиат.

– Про какого Игоря? – деланно возмутилась она. – Его не Игорем зовут, а Станиславом. Красивое имя, правда?

И дальше, спохватившись:

– Почему ты меня все время прерываешь? Все твоя невоспитанность. Ты совершенно не умеешь слушать. А если не умеешь, сама на внимание не рассчитывай.

Я даже не стала уточнять, кто кого не слушал. Бесполезно. Она еще долго пересказывала мою историю любви применительно к себе, меняя лишь некоторые детали.

В комнате стало совсем темно. Я встала, чтобы зажечь свет. Чтобы прервать поток воспаленного воображения, весело, будто что-то нашла, вскрикнула:

– Ты молодец! Ну а отмечать твой День рождения будем?

Она нехотя вырвалась из бездны фантазий, осторожно спустилась с табуретки и подошла к столу. Там, прикрытое прошлогодней газетой – блюдо с тортом. В центре залитого глазурью круга вензелями из взбитых сливок выдавлено: 65 лет.

Я посмотрела в окно. Черное небо полностью скрыло зовущее прошлое.

Оптимистка

К оптимизму у меня особое отношение. Сомневаюсь, что в мечту достаточно поверить, и она обязательно сбудется. В моей жизни работает другая формула: если долго мучиться, что-нибудь получится. Оптимисты для меня – люди не далекие. С небогатым интеллектом и куцым, подобное обрубленному хвосту собаки, умом. Они не могут проследить логику событий. Просчитать время для успеха и допустить степень риска. Не будут они и работать до седьмого пота. Поэтому и допускают только один вариант событий: все будет хорошо.

Железный аргумент в пользу моего убеждения – соседка Марина. С ее восторженным отношением к жизни.

Рыжие, как окунувшиеся в солнце, волосы. Смуглая, с эффектом южного загара, кожа. И голубые, цвета медного купороса, глаза. Настоящее произведение искусства. Изысканная натура для талантливого художника. Яркая муза для печального поэта. И просто красивая женщина.

– Все будет хорошо! – Твердила она всякий раз, когда я жаловалась на глупого шефа или строгого мужа. С этими словами Марина поворачивала голову к свету. Будто подзаряжала свой оптимизм энергией дня. Чтобы на нем не сели батарейки. От этого ее лицо становилось ярче и светлее. Движения – плавными, а руки с тонкими запястьями – еще изящней.

– Ты главное, повторяй: «я – красивая, успешная женщина».

Мне это было не к чему. Убеждать себя в очевидном мне не хотелось. Зато она проделывала это упражнение уже 15 лет. С тех пор, как ее муж сбежал с официанткой из дешевого бара. И оставил на память Марине годовалую дочь.

С малым ребенком на руках было не до образования. И Марина освоила разные сферы деятельности. Работала продавцом, секретарем, курьером, уборщицей, почтальоном, санитаркой. Но когда знакомилась с молодым человеком, неизменно твердила:

– Я работаю генеральным директором фирмы.

Молодых людей это пугало, и они уходили, не спрашивая ее номер телефона. С годами Марина поверила в то, что она работает генеральным директором. И стала вести себя соответственно. Ездила на такси, покупала одежду в бутиках и посещала рестораны. Делала она это с барским размахом. Будто только что получила большое наследство. В ход шла мамина пенсия, алименты на ребенка и мизерная зарплата. Она спускала все за один день.

– Гулять, так гулять! – Высыпала она последнюю мелочь из кармана. В глазах – ни тени сомнения. Яркий огонь с искрами отчаяния. Как у азартного игрока, который делает последнюю ставку.

На следующий день – ко мне. С потухшим взглядом и непричесанными волосами. Вяло мешала сахар в чашке и грустно улыбалась. Рассказывала про ночь с брутальным мужчиной и строила планы на будущее с ним.

Но будущее с ним не наступало. С другим – тоже. И Марина нашла причину своих неудач.

– Все дело в шубе! – Срывала она голос в трубке.

– В какой шубе? – Не понимала я.

– У меня нет норковой шубы. А мужчины любят успешных женщин. Шуба – это признак успеха и благополучия. Вот куплю шубу, и тогда мне поверят, что я работаю генеральным директором.

Шубу она действительно купила. Для этого продала мамину дачу, папин мотоцикл и дочкин компьютер. Хватило на первый взнос, все остальное – в кредит.

С той поры она стала чаще забегать ко мне. Особенно по утрам. Жадно глотала завтрак и украдкой прятала в карман пакетики с чаем. Ловила мой взгляд и торопливо объясняла, что не успела купить чай. А дочка вернется из школы и попросит. Я нарезала толстыми ломтями колбасу и надолго уходила в другую комнату. Когда возвращалась, тарелка была пустой. Провожала ее до входной двери и опять возвращалась на кухню. Делала вид, что забыла угостить ее новым блюдом. То, что приготовила только вчера и закатала в банки. Салат из баклажанов с помидорами. Или грибы с кабачками. Она не от чего не отказывалась. Просто плотно прижимала к телу обвисшие карманы.

Вечером она, как солдат на посту, караулила меня у лифта.

– Ну, пойдем, ты ведь еще не видела. – Настаивала она.

И я – прямиком – к ней. Маринка сразу преобразилась. Подпрыгнула, как первоклассница, на одной ноге. Подбежала к шкафу и прижалась к нему, широко разведя руки в стороны. Будто обнимала. Потом медленно, закусив губы, открыла дверцы. Перебрала пальцами все плечики и вынула на свет свою зачехленную мечту.

– Смотри, смотри! – Не оборачиваясь, вытянула она в мою сторону руку. И осторожно, как новую куклу, уложила на кровати свою шубу. Я покорно подошла ближе. Она медленно расстегнула на чехле молнию. И освободила «норку» из временного заточения. Потом поднесла ее к люстре и держала на расстоянии вытянутых рук. От яркого света мех переливался и менял цвет. С темно-коричневого на бежевый.

– Какая красота! Видишь!

Я видела другое. Как Маринка на мгновение застыла. Мускулы лица стали неподвижными, как на фотографии. Тело – как мраморное изваяние. На мгновение – ни шепота, ни шороха.

Она нежно, как мать – кудри ребенка – погладила блестящий мех. Спрятала в нем свое лицо и шумно вдохнула резкий запах средства против моли.

– На что ты собираешься жить? – Попыталась я вернуть ее на землю.

– Будет день, будет пища. – Философски изрекла она и спрятала шубу в шкаф. Постояла, прижавшись к нему, будто боялась оставить пост стратегического назначения. Долго не закрывала дверцы.

– Мама, мне завтра надо на учебники сто рублей сдать! – Вбежала в комнату дочка Марины – Ася.

Марина нехотя отошла от шкафа. Провела ладонями по лицу. И дернула головой, чтобы смахнуть оцепенение.

– Я же вчера тебе денег давала, – ответила мать.

– Вчера я отдала долг за бассейн. А что на обед, опять макароны? – Ася стояла в дверном проеме, как строгий судья. И укоризненно смотрела на мать.

Мне стало неловко участвовать в этой семейной сцене.

– Ася, пойдем ко мне. У нас с завтрака котлеты остались, накормлю тебя.

– Котлеты?! – Обрадовался ребенок.

– Ты не против? – Спросила я для приличия. Хотя точно знала, Марина против не будет. Будет – «за».

– Скорей бы зима. – Вместо ответа томно вздохнула она. – Быстрее бы обновить шубу.

Ася ела жадно и много. Было видно, что мясных продуктов она не пробовала давно.

– А можно я за компьютером посижу? – Спросила она, довольно поглаживая живот.

Я вернулась к Марине. Она так и не сошла с места: сторожила свою исполненную мечту.

– У тебя есть деньги на учебники?

– Нет, – виновато опустила она глаза. Я хотела у тебя занять. Я знаю, много тебе должна. Но вот когда я стану генеральным директором…

– Марина! – резко оборвала я ее.

– Не веришь? – Рванулась она ко мне.

И она стала генеральным директором. После того, как продала старый гараж. Заплатила за оформление документов и сняла квартиру. В выходные пригласила меня на презентацию своей фирмы. Под названием «Монолит».

Квартира находилась на втором этаже жилого дома. Просторная, с квадратной кухней и большим санзулом с окном в полстены. На окнах – цветные занавески, на полу – истертый до проплешин коврик. В каждой комнате – по широкой кровати. На офис это помещение не походило. Больше на тайный дом свиданий.

– А чем твоя фирма занимается? – Спрашиваю, устраиваясь на кровати.

– Углем, – голосом преуспевающего бизнесмена ответила она. Уверенно и агрессивно.

– Каким углем?

– Обыкновенным, который в шахте добывается. У меня посредническая фирма. Я буду продавать сырье за рубеж.

– Но ты же в этом деле ничего не понимаешь! И потом твой офис на серьезный разговор не располагает.

– А мне и не надо. Я буду представляться мужчинам главой фирмы, приводить сюда, а дальше сама знаешь. Они перед моими чарами не устоят. И могут предложить вступить со мной в долю. А если не получится в деле… Ну и что? Раньше я спала просто так, а теперь за дело.

– У тебя очень оригинальный бизнес-план, – резюмировала я. И надолго потеряла желание с ней общаться.

Ее «Монолит» рассыпался через три месяца. Наверное, не нашлось желающих продавать уголь через постель. И еще вносить за это ежемесячную арендную плату.

Но Марина не отчаивалась. Убеждала меня, что у нее все будет хорошо. И она обязательно развернется. Разбогатеет и расплатится за шубу. А ее дочка будет учиться в Оксфорде. И она обязательно купит новый дом на Майяме. Или на худой конец в Испании. Спрашивала, как я смотрю на то, чтобы провести отпуск вместе. Я смотрела на это с большой долей скептицизма. И напомнила, что ей через 3 месяца стукнет 40 лет.

– Ну и что? – Пожала она плечами. – В 40 лет жизнь только начинается.

Я обернулась. На залитой вином скатерти подсыхал тонко нарезанный хлеб. Покрывался коркой, как отчаянием – надежда.

Балаболка

День не задался с самого утра. Я была на месте в точно назначенное время. В 9-15. На скамейке перед отелем. Только закинула одну ногу на другую, как подъехал микроавтобус. Мягкий щелчок двери – и передо мной – сбитая фигура водителя.

– Добо дан! – Поздоровался он на хорватском. И опустил глаза на мой билет на экскурсию. – Нема! Нема! – Крутил он головой. Скай-тур – нема! Истра-тур!

– Как же? – Недоумевала я на родном русском. – Вот время. 9:15. Да и здесь кроме меня никого нет. Вы, должно быть, за мной.

Водитель махнул на меня рукой. Таким образом выразил свое возмущение. По поводу того, что я не понимаю очевидного. Ему нужен другой турист, а мне – другой автобус. Он повернулся ко мне спиной и подошел к шлагбауму – преграде для въезда. Сложил козырьком руки и посмотрел вдаль. На дорожку, что ведет к выходу из отеля. Смотреть было не на кого. Я сделала вторую попытку: развернула перед хорватом свой билет.

– Нема! Нема! – Отмахнулся он от меня уже с раздражением. Вынул из кармана мобильник. Быстро набрал номер. И что-то долго и зло говорил собеседнику.

Микроавтобус сорвался с места, как спортивная машина. Стремительно и сердито. Я осталась сидеть в тени бука. Постучала от нетерпения костяшками пальцев по дереву. Никакого движения в течение получаса. Набрала номер телефона своего гида, который отвечал за экскурсионное обслуживание в отеле.

– А где вы раньше были? – Взревел он, как старый мотор. – Вас водитель 15 минут ждал.

– А что меня ждать, если я перед его носом на скамейке ногами болтала? – В тон ответила я.

– Да? – Отступил гид. – Тогда ждите. За вами через полчаса приедут.

Приехали через час. Водитель был грузным, но с добродушной улыбкой. Он долго разводил руками. Сокрушенно цокал языком. И вежливо склонял голову. Извинялся. Из непрерывного потока слов поняла одно слово: персонально. Значит, на место экскурсии меня доставят в индивидуальном порядке. Так и вышло.

Машина неслась вперед, как на спринтерской дистанции. В глазах мелькали указатели и рекламные щиты. Только по горной дороге автобус пошел плавно, как легкая лодка по воде. Взобрался на вершину и остановился. Там меня ждал экскурсовод Василина. Милая женщина с широкой улыбкой. Она рассказала о маршруте и показала, в каком направлении двигаться.

Группа туристов уже растеклась по узким улочкам средневекового города. И я побрела одна, как наказанная. Через несколько минут все пережитые неприятности отступили.

У подножия горы город казался игрушечным. А вблизи – лабиринтом из узких – чуть шире ширины плеч – улиц и старых, заросшими травой, стен. На каждом повороте – высокие башни с наглухо закрытыми окнами. Под ногами – отшлифованная до зеркального блеска каменная мостовая. Скользкая, как лед и горячая, как расплавленный асфальт. Солнце обдавало жаром, как из доменной печи. Заставляло прикрывать руками голову и прятаться в тень.

Через час вернулась к месту сбора группы. Разные лица с одинаковым выражением. Уставшие взгляды, погасившие блеск любознательности. Вялые движения, неторопливая походка. И украдкой от гида – глаза вниз, на часы. Осторожные вопросы по поводу обеда.

И вздох облегчения на шум кондиционера в автобусе.

Из восьми мест в автобусе два было свободных. 10 минут в томительном ожидании тянулись долго. Первой не выдержала Василина.

– Думаю, с этими девочками у нас будет постоянная проблема. – И вышла на поиски задержавшихся туристок.

– Да, цаца еще та! – Очертил портрет незнакомки упитанный мужчина с волосатой грудью.

Он тяжело дышал и большими глотками отхлебывал воду из бутылки.

– Свинину она, понимаете – ли, не ест! – Поддержала разговор жена волосатого мужчины. Женщина в теле с обесцвеченными волосами. – Пусть себе индивидуальный тур заказывает.

Часть из сказанного я поняла. Гид огласила меню, и пропавшая девушка заявила о своем несогласии. На первый взгляд, ничего страшного. Может, она мусульманка.

– Вот они, идут, красавицы! – Крикнула девушка в помятом шелковом платье.

– Еще и не торопятся! – Возмутился седой, почтенный гражданин.

Я прилипла влажным лбом к окну. Сквозь него видно, как по тропинке медленно бредут две девушки. Одна, лет 19 – ти, шла на цыпочках. Осторожно ступала босыми ногами по горячему асфальту. В руках – сандалии с оторванными ремешками. Подруга постарше придерживала ее за плечи. Но при этом ровно держала спину и снисходительно улыбалась.

– Ой, простите, – нырнула в проем двери молодая девица. – У меня обувь порвалась, поэтому так долго. Так больно было идти. – Тараторила она, как хорошо заученную роль.

Будто боялась, что опустят занавес, и она не успеет все сказать. – У меня всегда так. В прошлом году босоножки сломались. А ведь я все ремонтировала до поездки. Не знаю, что мне теперь с ними делать.

– Выбросить! – С раздражением посоветовала я.

– Да вы что! Не буду я в чужой стране обувью разбрасываться.

Она шумно уселась на место. Еще долго вздыхала, крутила в руках оторванные ремешки и прикладывала их на исходное место. При каждом движении ее длинные волосы хлестали по лицу соседа. Брутального вида мужчину с пронзительным взглядом.

– Как же я теперь ходить буду? А где можно новые купить? Кто мне подскажет? А в чем я на следующую экскурсию поеду? – Развешивала девица вопросы по всему автобусу.

– У меня есть резервная обувь, – успокоила ее гид. – Какой у вас размер?

Девица вспорхнула с места. Надела предложенные шлепанцы. И прошлась по центру салона, как по подиуму.

– Ой, видите, как раз. Ой, как вы меня выручили. Огромное вам спасибо. Я сейчас куплю и отдам вам. И чтобы я без вас делала?

* * *

Она мне порядком надоела. Судя по нахмуренным лицам попутчикам, им – тоже. Она походила на большую куклу из дорогого супермаркета. Белая, как фарфор, кожа и круглые – пуговицами – глаза. На голове – большая, с широкими полями – волнами – шляпа. Шорты – штанишками, собранные на манжете. На груди – полоска красной ткани в белый горошек.

Автобус быстро рванул с места. Все затихли и отвернулись к окну.

– Скажите, пожалуйста, – опять встряла девица. – Вы договорились, чтобы мне подали другое блюдо? Я ведь не ем свинину.

– Да, да. В ресторане для вас приготовили курицу, – спокойно ответила Василина.

– Ой, не надо курицу. Лучше рыбу.

– Да ты прими 100 грамм, и все пойдет, – пробасил волосатый мужчина.

– Ну, кому – как. Я ведь еще не пью. Не люблю пить алкоголь. Это вредно для здоровья.

Гид отодвинула микрофон в сторону.

– А что ты еще не любишь? – Съязвила я. – Вдруг не все учли?

– Ой, я предпочитаю рыбу. Она очень полезна для здоровья. А еще…

– Минуту внимания, – прервала оживленную беседу Василина. Мы приближаемся к ресторану. На обед у нас час времени. Потом последуем в другой город. Просьбы всем держаться вместе и не расходиться в разные стороны.

* * *

Вся группа уместилась за одним столом. Перед каждым – круглые, как блины, большие тарелки. С поджаренной на гриле свининой.

– Нет, что, вы! Я это не ем! – Сдвинула девица тарелку. – Мне принесут мое блюдо или нет?

– Да, да, подождите минуточку, – успокоила ее Василина.

Девица подперла рукой щеку и устремила глаза в потолок. Там не было ничего интересного. И она опять заговорила. Про то, как она отдыхала в Ирландии, Шотландии, Португалии, Франции. Ну а Турцию она вообще не считает за место отдыха.